Реализуя цель и задачи групповой терапии, ведя терапевтическую работу в группе, мы можем опираться на две вещи. Первая — это процесс «здесь и сейчас», переживание этого процесса и его осознавание. Мне очень нравится клиническая идея о том, что о чем бы клиент ни говорил на сеансе анализа, какие бы отвлеченные материалы ни приносил, все это имеет прямое отношение к взаимоотношениям с терапевтом и к тому, что происходит здесь и сейчас. Об этом уже раньше говорили, и, на мой взгляд, это действительно верно, потому что реальностью являются не те тексты, которые мы думаем друг о друге, о себе, о мире, об отношениях, а форма наших взаимоотношений и то, как мы предъявляем себя в реальном контакте. Почему мы предъявляем это именно сейчас, почему именно здесь и почему именно этому человеку — вот где скрытый смысл коммуникации. Опора на это и есть сердце групповой терапии.
Соответственно, в любом послании содержится просьба о чем-то. И групповая терапевтическая динамика складывается из суммы ответов на эти послания. В послании одного из участников группы, обращенном к кому-то из других, важно найти ответ. Не обязательно, чтобы отвечал терапевт. Терапевт, конечно, слышит эти послания, но ему совершенно не обязательно отвечать, если вопрос не был прямо задан. Все это происходит в настоящий момент, в этой группе, и само по себе становится посланием группы. Это и есть групповая динамика.
Конечно, невозможно услышать все. Что-то слышишь, что-то не слышишь. Услышать все в группе невозможно. Но тогда возникает вопрос: на что можно опереться, какую точку выбрать? И здесь важно понимать, что структурная жесткость — это не противоположность живому процессу, а его необходимый элемент. Мы все время меняемся, вариантов происходящего очень много, и единственная реальность — это то, что происходит между мной и тобой: что я вижу, слышу, чувствую. А слова, которыми мы это описываем, очень часто оказываются ложью или, по крайней мере, прикрытием. Значение может иметь интонация, выражение лица, временные характеристики высказывания, контекст, адресность, ожидание ответа, сам тип высказывания. Это может быть вопрос, утверждение, декларация, оскорбление, просьба об услуге. И смысл в том, зачем человек это сказал, а не только в том, почему он это сказал.
Второй опорой является сеттинг. Это то, что придает процессу жесткость. Сеттинг — это пространство, время, временные промежутки, нормы и правила, которые нужно задать с самого начала. Именно это и структурирует процесс. Когда начинается взаимодействие этих двух вещей — энергии переживания и сеттинга, — тогда и возникает работа. Например, опоздания, начало и окончание встречи, затягивание, промежуточные перерывы, пропуски — все это не мелочи, а точки, где сталкиваются энергия процесса и рамка. И сразу видно, сколько взрывной энергии в группе, сколько уходит в обход, сколько сгорает впустую. Поэтому сеттинг нужно установить и жестко держать. Он придает процессу структурность. А дальше, в принципе, уже ничего специально структурировать не нужно: построили сеттинг — и можно отпускать процесс. Главное — не ослаблять рамку и удерживать ее.
Когда вы говорите о прояснении, возникает вопрос: а как прояснять? Если человек не захотел — значит, не прояснять. Здесь есть не столько задачи, сколько индивидуальность. Задача групповой терапии — актуализировать внимание к тому, что происходит в группе, вернуть это внимание самому участнику и предложить включить осознавание. Но не лезть самому, не устраивать в группе сеансы индивидуальной терапии. От этого, мне кажется, надо удерживаться. Как ни странно, здесь нужно как можно меньше действовать. Отпускать, позволять происходить, но при этом держать рамку. Это сложнее, чем активно вмешиваться: сидеть, держать и удерживаться.
Например, можно ввести правило, запрещающее периферийные переговоры. А потом, по мере нарушения этого правила, просто обращать на это внимание и просить говорить вслух. Все. Вот так сеттингом можно актуализировать внимание. Мы сейчас говорим именно о терапевтической группе, о динамической группе. В ней сеттинг задается не содержанием, а дисциплиной рамки. Даже расписание занятий — это уже сеттинг. В школе, например, с указанием аудитории — это тоже сеттинг. И, конечно, психообразовательная группа, учебный семинар предполагают совершенно другую работу ведущего и другое обращение с динамикой. Там динамика как будто не нужна, потому что задача образовательная, семинарская, обучающая.
Сюда же относятся все виды тренинговых программ, все виды когнитивно-бихевиоральных групп с высокой структурой. И они тоже прекрасно работают. Более того, высоко структурированные когнитивно-бихевиоральные группы — это, по сути, и все группы самопомощи, и близкие к ним форматы, работающие по четким программам. Это высоко структурированные группы. Динамика там, конечно, тоже есть, но на нее как будто не опираются, ее не используют. Помогают они при этом очень хорошо. Просто динамика там удерживается в крайне жестком сеттинге. В тех же реабилитациях — море правил, море кодексов группового поведения, море инструкций для ведущих, огромная инструктивная литература. Почему? Потому что группы там часто ведут не профессиональные ведущие, а люди, которые сами прошли этот путь, много раз были участниками, живут в этой системе и обучились через идентификацию с ведущими и через правила. У них прямо есть правила ведения группы на много страниц.
Я долго думал, почему у них все так тупо и примитивно устроено. А потом до меня дошло: ведь ведущие этих групп — это алкоголики и наркоманы, часто люди с тяжелой токсической энцефалопатией. И все должно быть устроено так, чтобы даже человеку, сильно поврежденному, было понятно, как вести такую группу. Поэтому я и говорю: ничего особенно сложного там нет, такую группу можно вести по инструкции. Но надо четко различать, что в реальной динамической группе при высокой структурированности динамика не исчезает, она просто не используется как основной инструмент. Там работают другие механизмы: действие, отражение, прямое обучение, прямая директива, экзистенциальные аспекты, познавательные моменты, разъяснительная работа. Там много толкований, много того, что мы называем фильтрами перцепции. Все это построено на интерактиве, но раздроблено до очень простых, базовых единиц. Человеку говорят: проживи, попробуй на вкус, подходит — не подходит. В этом и суть всех этих структурированных программ. Они построены на интерактиве с целью решения конкретной задачи, на бихевиоральных вещах: обучение через подкрепление, «делай как я», «делай лучше», а еще через генерацию надежды. Если у кого-то получилось, хотя его положение было хуже, чем у меня, почему у меня не получится?
Есть и второй вариант групп — проблемно-фокусированные группы. Например, терапевтические группы только для зависимых, только для переедающих, только для депрессивных, то есть для решения одной конкретной проблемы, вокруг одной клинической единицы. У них нет идеи затрагивать личность целиком. Такой идеи там нет. Это скорее бихевиоральная работа, направленная на конкретный симптом или проблему.
Если говорить о динамической группе, то на этапе отбора необходимо очень четко поставить фильтр. Не более одного пограничного пациента в группу. Пограничник опаснее, чем шизофреник. Шизофренику, если он один, придется адаптироваться, потому что он не получает подкрепления от поля. Если же есть еще кто-то похожий, они начинают усиливать друг друга. У нас было два пограничных участника с выраженной организацией, и они все время пытались организовать группу под себя. Остальные ничего не могли сделать. Ни терапевт, ни группа не выдерживали, что внимание направлено не на них. Это важнейший момент. Психотик в этом смысле менее опасен, чем такой субъект. Если психотик один, он постепенно примет правила групповых отношений и, как ни странно, начнет моделировать более здоровые формы поведения по принципу идентификации, модификации поведения, обучения через наблюдение, усвоения ценностей и норм. Если он один, то он как раз может стать здоровее в групповом поле. Я имею в виду, конечно, не остро психотического человека, а, допустим, человека с диагнозом шизофрения вне обострения.
Можно взять такого участника, но не более одного. Два — это уже многовато. У меня было две такие девушки. Но там как-то обошлось: если одна солировала, другая молчала. Они, как могли, разговаривали. Одну из них я потом, можно сказать, «сдал замуж» — в Малайзию, далеко отправил. Группа до сих пор радуется. Там был шизофренический дефект, это точно. Но, слава богу, вышла замуж. Малайзия, видимо, дефект не распознает — он же русского не знает. Пошли, молятся вместе, одна вера. Как говорили, на голом поле никто и рожать не может. Это мусульманская страна, там пашут, пашут, а не ездят знакомиться и не жируют. Такой вот получился поворот.
Олигофрен тоже не беда, если он один. Но он будет тормозить группу — и энергетически, и интеллектуально. И будет чувствовать усиливающуюся неполноценность на фоне более быстрой психической активности, интеллектуальных или социальных успехов других. Именно поэтому таких участников лучше не включать в обычную динамическую группу. Как ни странно, для него психологически это может быть даже травматично: он почувствует себя ущербным, и это переживание будет вполне реальным. Поэтому для них лучше создавать отдельные группы: когнитивный тренинг, тренинг навыков — и все. Мы же не про экзистенцию там работаем.
Хотя, конечно, вы сами понимаете, что экзистенциальные факторы в группе все равно обнаруживаются на каком-то этапе. Депрессия, суицидальная тенденция, зависимость, нехватка удовольствия, утрата, смерть близкого — все это рано или поздно вывозится в обычную жизнь группы. Но группа специально об этом не рассуждает, если это не ее задача. Здесь очень скользкий переход: феноменология обычной жизни и динамика — это такой процесс, который специально не подавляешь. Его можно только поставить в рамки исследования. Поэтому так важно хорошо построить рамку. Правила и нормы группы — это действительно правильно. Парадокс в том, что динамика группы начинает разворачиваться именно внутри ограничительных рамок.
И сюда же относится регулярное посещение, регулярность вообще и наблюдение за нарушениями. Потому что нарушения информируют о потребностях участников или о тактике их сопротивления. Мы не должны слишком быстро изолировать нарушение как просто «неправильное поведение». Иногда дискуссия по этому поводу кажется совершенно бессодержательной, но это не так. Это разговор про свободу и активность. После прошлой нашей сессии я за это вроде взялся, как будто возвращал им ответственность, и там было дикое сопротивление — руками и ногами, лишь бы никакой ответственности на себя не брать. Например, разговор о том, кто пропускает и что это значит. И сразу начинается детское отыгрывание. Но это и хорошо. Так и должно быть: оно и было, и отыгрывалось, чтобы стало возможным осознание. Как будто человек споткнулся — и тут же пошел в детскую регрессию. Значит, именно это и есть материал.
Вся групповая динамика построена на том, что человек создает группу. Если отпустить процесс, то возникает межличностное, социальное пространство, и человек начинает в нем существовать, как и в любой жизни. Ничего специально стимулировать не надо, все появится само. Главное — дать много свободы процессу, но в жестких рамках сеттинга. И больше ничего. В этом весь парадокс: свободы переживания, проживания себя и отношений с другими людьми можно добиться только в условиях очень четко и ясно структурированного процесса. То есть можно вообще ничего специально не делать, если есть сеттинг. Как говорил товарищ Миклош, сеттинг — это и есть руководство.
И что тогда делает терапевт? Я вспомнил, что хотел сказать. Терапевт, по сути, сдает клиенту в аренду здоровую часть своего Ego и служит для него вспомогательным Ego-процессом, вспомогательным Ego на время. Осознающим, структурирующим, дающим модель здорового адаптивного поведения и коммуникации. В какой-то момент мы замечаем его Ego-путь, когда он слаб. Не обязательно, но возможно, мы даем это замечание. Мы обучены читать сигналы его Ego-пути, осознавать свои наблюдения. Вот это и есть диалог с сознанием — именно диалог, а не сговор. Потому что с друзьями и подругами часто бывает бессознательный сговор. А за что тогда платит клиент? За то, что мы не утешаем преждевременно и не уходим от острых углов, не уводим от неприятного. Друг уведет от неприятного, будет утешать. А терапевт — нет.
То, что мы в состоянии переносить сильные неприятные эмоции другого человека, не бросаясь немедленно утешать и спасать, — вот это, как ни странно, и есть одна из самых важных частей работы. Это жестоко, если смотреть поверхностно, но на самом деле это и есть терапевтичность. Я помню, как сам получал за это по полной программе. Но если клиент ругается на терапевта — это уже хорошо. Ругаться на терапевта, на авторитет, на группу — это уже прогресс. Другое дело, если он совсем разваливается до психотического уровня — это уже регресс. Но вообще взорвавшийся клиент — это нормально. Это не катастрофа.
Я помню историю, когда мне говорили: «Вы разрушили девчонку, довели до психоза, полностью разрушили». А я очень старался. Вы смеетесь, а я точно знаю, откуда у меня такие сведения. У меня в терапии была жена ее младшего брата. Он был алкоголик, потом ушел в запои. И вот жена этого младшего брата рассказывала мне личные истории. Та женщина была психологом, клиническим, и я обращал внимание, что у нее и мимика была с дефектом, и по мышлению было видно нарушение. Знаете, многое можно диссимулировать, но нарушение мышления скрыть, по-моему, невозможно. Паралогичность, расщепленность — это очень трудно спрятать. Для этого уже нужно хорошо соображать и осознавать собственную патологию, а здесь человек не врач, а психолог, и не осознает, что эти вещи стабильны. И по мышлению это все равно видно. Вот это как раз к вопросу о том, что в группе и в терапии вообще мы должны уметь замечать не только слова, но и сам способ существования человека в контакте.
