Это был конкретный продукт и результат развития всей предшествующей психотерапевтической мысли. Гештальт-терапия основывалась на своих предшественниках, на своих папах, мамах, братьях и сестрах. Она выросла и развивается в определенном историческом контексте, возникла, пользуясь и питаясь определенными философскими течениями, и существует в определенной культурной традиции. В этом смысле гештальт-терапия — это не просто направление психотерапии. На сегодняшний день по степени воздействия это уже вполне сопоставимое с психоанализом культурное течение. Есть немало литературных произведений, которые по жанру вполне являются гештальтистскими. Есть гештальтистские фильмы, есть экспрессионистическая гештальтистская живопись. Собственно, Лора Перлс сама очень хорошо рисовала. То есть в этом смысле это определенная культурная практика.
И поэтому, когда вы занимаетесь психотерапией, в том числе гештальт-терапией, можно, конечно, исходить из того, как в начале появления гештальт-подхода в Советском Союзе гештальт-терапию сравнивали с «горячим стулом». Ну, типа: вот есть горячий стул, есть собака сверху, собака снизу. Такие поздние перлсовские отдельные метафоры и высказывания. И вот мы, соответственно, этим занимаемся, так «бацаем гештальт». Можно подходить к этому так. А можно подходить к этому как к определенной культурной практике, от которой зависит не только наша терапевтическая эффективность, но и вполне наш стиль жизни, собственно, терапевтов. Какой-то стиль жизни гештальтистского сообщества мы формируем, какой-то стиль жизни клиентов. То есть где-то в очень малой степени, может быть, лечим, где-то в очень малой степени что-то конструируем, а вообще-то, наверное, знакомим тех, кто рядом с нами, с тем стилем жизни, который лежит в рамках гештальт-подхода. Так что для меня это гораздо более широкая вещь.
Но если есть стиль жизни, то стиль жизни всегда требует философских оснований. Мы всегда опираемся на какие-то принципы, всегда опираемся на какие-то идеи, и именно это обеспечивает нам безопасность. И эта лекция читается в первую трехдневку именно для того, чтобы как-то пройти преконтакт, в том числе и преконтакт в этой большой группе, и максимально удовлетворить вот эту самую потребность в безопасности. А раз идет вопрос об удовлетворении безопасности, то хорошо бы понимать, на что я внутри себя опираюсь и что является в рамках гештальт-подхода моими опорными точками. И это всегда некоторые идеи, которые для меня могут быть такой вещью, благодаря которой я не буду находиться в шоковом состоянии, а буду скорее ориентироваться в окружающем пространстве и быть в этом пространстве эффективным.
Если посмотреть, какие идеи гештальт-подход взял из предшествующего развития психотерапии, из философии, из стиля жизни общества, из культуры и истории, то первая идея, которая приходит в голову, — это идея об опыте, который в какой-то мере противостоит знанию. На что я опираюсь: на опыт или на знание? И каким образом мне с этим обращаться? На самом деле это не противопоставление, а скорее две полярности. Нужен опыт, нужны и знания. Но все предшествующие направления психотерапии, например психоанализ, скорее говорили о том, что в итоге важно знание. Вот работает психоаналитик с анализируемым человеком и дает ему какое-то недостающее знание в виде своей интерпретации, которая должна облегчить ему жизнь.
И в этом смысле, хотя Фрейд был первым, кто обращался к личной истории человека и, исследуя эту личную историю, опирался на опыт, в итоге он оказался перед известным расщеплением, потому что был сыном своей эпохи и, по сути, наследовал тому, о чем еще в XVI веке говорил Фрэнсис Бэкон: знание — это сила. Опыт — это то, что знанию предшествует. Хорошо, конечно, исследовать особенности ранней детской травмы. Это правда достаточно уникально и до Фрейда в истории человеческой мысли почти не возникало: исследовать историю жизни ребенка и смотреть, что с ним происходит. Но дальше он вроде отказывался от проживания этого опыта, потому что пациент был пассивен, и предлагал совершенно иную схему. В этом и есть расщепление психоанализа: а теперь я тебе скажу, теперь я проинтерпретирую тебе то, с чем тебе пришлось сталкиваться в жизни.
И это, опять-таки, итог того, что сам психоанализ развивался в атмосфере XIX века, в атмосфере рационализма, достаточно распространенного философского учения, где главная вещь — это примат и самая большая сила человеческого ума. Расщепление оказалось не только между знанием и опытом, но и, как я дальше об этом скажу, поселялось уже внутри психики человека. Классический, ортодоксальный психоанализ никогда не обращал особого внимания ни на тело, ни на эмоциональные проявления человека и в этом смысле рассматривал индивидуума как совершенно изолированную вещь.
И это вопрос не только теоретический, не только первое философское основание — знание против опыта. Это то, что продолжает волновать, например, меня в моей ежедневной терапевтической деятельности: что я даю клиенту и зачем он ко мне приходит — за знанием или за опытом? И как я могу преподнести то, что до сих пор продолжает существовать, потому что мы в какой-то мере продолжаем жить, по крайней мере на уровне обыденного сознания, в атмосфере рационализма. Зачем, собственно, каждый из вас здесь находится? На что опирается? На то, что это будет некоторый достаточно болезненный опыт, который придется периодически проживать в течение этих четырех лет, и каждый из вас уже так или иначе этого коснулся? Или это будут строгие, четкие, отточенные знания, которыми я сейчас снабжаю вас? Как соотносятся эти две вещи, противостоят ли они друг другу или являются полярностями, между которыми приходится находить какую-то собственную точку опоры?
Потому что если мы обращаемся к клиенту так, как будто он приходит к нам за знаниями, тогда, как говорила вчера Лена, мы неизбежно выступаем в роли экспертов. Мы знаем, что надо клиенту, мы знаем, что с его умом не все в порядке, мы знаем, что обладаем большими знаниями, чем он, и тогда начинаем его воспитывать, учить, превращаемся в этих самых учителей, которые снабжают соответствующими знаниями. И, в общем, не даем ему возможности для того, что все-таки самое главное в нашей жизни — это опыт человеческой жизни.
Когда говорят о вкусе жизни, предполагается, что этот вкус дается прежде всего нашими непосредственными ощущениями, некоторой нашей феноменологией, благодаря которой мы действительно оказываемся не просто причастными к жизни, а оказываемся в самом потоке жизни и начинаем реально осуществлять ее вкус. В этом смысле этот вкус, конечно, бывает очень разным. И поэтому эта дихотомия, или полярность, между опытом и знанием существует в разных направлениях.
Другая важная вещь — это представление о времени. Фрейд, конечно, был человеком, который обратил внимание на то, что человеческая жизнь протекает во времени, но он был дитя своей эпохи, своей культуры и своей личной истории. С одной стороны, он был евреем, который не признавал иудаизм, с его представлением о том, что все впереди и мы ждем Мессию. С другой стороны, он жил в католической, христианской Австро-Венгрии, в которой доминировали совершенно другие представления. Представления христианства о том, что главное событие мировой истории уже произошло — когда, соответственно, распяли Христа. Это пиковое время мировой истории, главное событие, и все, что после этого события, — уже после главного события.
Интересно, что хотя Фрейд все время боролся против христианства, даже написав в 1930 году «Будущее одной иллюзии», где прокламировал, что с христианством будет происходить дальше, как ни парадоксально, в самом психоаналитическом течении он во многом основывался именно на этом. Что, собственно, по-психоаналитически определяет жизнь всех этих знаменитых клиентов — Доры, Анны О., клиента Шребера, даже маленького Ганса? То, что с ними когда-то произошло. Ранняя детская травма, травмы, неблагополучие и еще что-то. И это было главным, пиковым событием их жизни. Во всех аналитических трудах Фрейда это и есть главное событие жизни этих клиентов.
И дальше, поскольку это главное пиковое событие вроде уже произошло, время и в анализе, и вообще как бы течет вспять. Это, кстати, такое мнимое время. Образец мнимого времени — это русские иконы: там все самое главное уже внутри, в центре поля, все уже произошло, все уже там. Надо как бы готовиться к этому и доживать или выживать. Что, собственно, и делали пациенты психоаналитиков. Они скорее доживали, поскольку главное событие их жизни уже произошло. А психоаналитик выступал в роли человека, который их сопровождал.
Отсюда представление о бесконечности анализа, о том, что можно анализировать бесконечно долго, пока тот или иной клиент не помрет. Как Сергей Панкеев, Человек-волк: которого сначала Фрейд терапевтировал — помер, потом Бинсвангер терапевтировал — помер, потом Карл Густав Юнг терапевтировал — помер, а он все жил и жил. Потом всю жизнь, так и не излечившись ни от какого своего невроза, написал прекрасные мемуары, несколько поиздевавшись над этой идеей психоанализа о мнимости времени. И не случайно, исходя из психоанализа, невозможно было бы организовать никаких форм кратковременной психологической помощи. Это что-то очень долгое, основательное, массивное, на всю оставшуюся жизнь, с этими мнениями, идущими из американских фильмов, что каждый уважающий себя человек должен иметь своего психоаналитика, к которому ходить регулярно, и это будет длиться постоянно.
В модели такого психоанализа аналитик скорее является чем-то вроде коуча, сопровождателя, человека, который сопровождает своего клиента всю оставшуюся жизнь, потому что больше никаких пиковых событий в жизни клиента уже произойти не может. И в этом смысле Фрейд сам впал в пессимизм. Не знаю, впали бы вы, но можно точно впасть в достаточно пессимистическое состояние, особенно если добавить сюда старческие болезни и так далее. Но это действительно была важная вещь.
И не случайно такое отношение к времени породило некоторые протесты. Потому что вообще все не так, все может быть совершенно по-другому. И в гештальт-терапии здесь тоже есть достаточно серьезное расщепление, как бы два подхода. С одной стороны, время — и это восточное направление, от которого в последний период жизни подпитывался Фриц Перлс, — понимается как циклическое время, которое начинается с чего-то, проходит круг и к чему-то приходит. И только позднее, уже со времен существования Кливлендского института и, соответственно, Джозефа Зинкера, стал появляться цикл контакта, когда было положено основание тому, что мы живем в некотором протяженном времени. И не только живет клиент, но и весь наш цикл терапии когда-то начинается и когда-то завершается.
Существуют разные циклы: индивидуальные, семейные, интерактивные и так далее. Мы каждый раз находимся в разном цикле контакта, но это всегда то, что имеет возможность завершиться. И тогда мы находимся во времени не бесконечно. Мы стремимся к некоторому финалу цикла контакта. Эту финальную точку мы не можем удержать, хотя иногда сильно к этому стремимся, впадая в эготизм. Но потом все-таки наступает ассимиляция, возможность получить некоторый опыт и дальше на основании этого нового опыта двигаться вперед.
В этом смысле это очень созвучно с тем, что говорят экзистенциальные терапевты, которые тоже находятся в одном психотерапевтическом поле с гештальт-терапией. Они говорят, что самый пиковый момент жизни человека, как пишет Виктор Франкл, — это последний момент его жизни. Только в самый последний момент жизни он понимает, зачем живет. А до этого поиск смысла для него все время является незавершенной задачкой, незавершенным гештальтом. Именно этот незавершенный гештальт является основным стимулом не для доживания и не для выживания, а для достаточно продуктивной, эффективной жизни, даже в тех невыносимых условиях, в которых сам Франкл находился, оказавшись в концентрационном лагере и получив этот опыт.
И этот подход совершенно меняет наши представления о том, что мы делаем с нашим временем, как мы с ним обходимся и что мы транслируем клиентам. О том, что мы будем с вами доживать эту самую травму, или о том, что мы будем продуктивно относиться к настоящему. Именно эта точка зрения, связанная со временем, породила один из основных принципов гештальт-терапии — принцип «здесь и сейчас», связанный с жизнью в настоящем, а не с тем, чтобы питаться прошлым или питать иллюзии и фантазии по поводу прекрасного будущего.
С этим же связана и теория парадоксального изменения Арнольда Бейссера: изменения не начинаются путем силы воли. Сила воли — вещь, скорее нужная во время запора на унитазе, а здесь гораздо важнее встретиться с бессилием, беспомощностью и тупиком. Феномену тупика Перлс посвящал в своих работах немало внимания. Только встреча с тупиком, с растерянностью, с бессмыслицей, с беспомощностью может нас подтолкнуть к каким-то изменениям. А если мы этого не учитываем, то тогда движемся куда-то непонятно куда и не сворачиваем с того пути, который нам вполне может и не принадлежать. Это чей-то другой путь. Если я не учитываю собственного времени, я тогда могу оказаться в некоторой другой ситуации, которая скорее будет для меня вредной.
Еще очень важная вещь — на что я ориентирован во взаимодействии с окружающей средой. Я бы обозначил это как принцип диалога, который противостоит монологу. Понятно, что терапевтическая практика, идущая от психоанализа, — это скорее монолог. И хотя существует понятие сократического диалога, и Сократа с Платоном считают основателями диалогического общения, если вы почитаете диалоги Платона, то увидите, что там все не так просто.
О чем говорил Мартин Бубер? О том, что является встречей. Встречей меня с совершенно другим человеком. Другим — не тем, кого нужно сделать похожим на себя, не тем, кого нужно как-то присвоить, породнить, связать с собой узами, назвать своим сыном, дочерью или еще кем-то, не тем, с кем нужно полностью себя завязать. Я всегда говорю, что муж и жена — это чужие люди. Когда в семейной жизни они начинают слишком родниться, тогда и начинается всякая хрень. Потому что чужими им как-то легче быть рядом и обеспечивать состояние близости.
Это противостояние диалога и монолога лежит в основе того, что помимо индивидуальной феноменологии, индивидуального осознавания, есть еще очень важная вещь, о которой говорил Хайдеггер, — феноменология взаимодействия. Когда действительно два одиночества встречаются. Человек, как говорил Хайдеггер, по природе одинок, и он ищет другого, чтобы на этого другого как-то опереться, с ним встретиться. И благодаря этой встрече обеспечивается смысл жизни — разный для обоих. Это как два человека, которые идут по проселочной дороге, по тропинке, и внезапно встречаются.
Мы живем и работаем с клиентами как раз для того, чтобы они смогли встретиться. Сначала встретиться с собой, потом встретиться с той системой отношений, в которой они находятся, чтобы они исследовали феномены взаимодействия, вытекающие из диалога: терапевтические отношения, дружбу, привязанность, отношения между мамой и папой, родительские отношения, отношения в сообществе. Все это возможно, если удается организовать такой диалог.
Еще одна важная идея и важное основание — то, что я обозначаю как синтез против анализа, или целостность против разделения. Понятное дело, идея холизма, идея целостности в этом кругу всем хорошо известна. И это тоже была, скорее, реакция на анализ, на аналитический подход, на желание все разделить и, как следовало из позиции рационализма, во всем добраться до самой сути. Открыть, наконец, путем анализа не только молекулу или атом, а еще и то, из чего атом состоит; найти какую-то исходную точку процессов и выявить причину, которая наконец вылечит все болезни.
Это была прекрасная идея, существовавшая как раз во времена Фрейда, — идея панацеи, лекарства, которое лечит все болезни. Многие медики в XIX веке были этой идеей очарованы, создали благодаря ей прекрасные медикаменты, но все это строилось на поиске одной причины. В поисках этой одной причины пытались организовать причинно-следственную связь. Об этом я уже говорил, и на этом основан определенный тип анализа.
Гештальт стал определенной антитезой этого явления. Гештальт-подход говорит о том, что никакой одной причины нет. Есть некоторое поле. Возникла идея, взятая из гештальт-психологии, что существует поле, представляющее собой совокупность взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов, что мы находимся в этом поле и сами являемся его частью. Поле организует не только наше зрительное восприятие, как думали вначале академические гештальт-психологи, вроде Кёлера и других, но по типу поля организована и индивидуальная жизнь человека, и вообще все вокруг. Элементы в этом поле обладают той или иной эквивалентностью, они взаимодействуют друг с другом.
И основная задача здесь — не искать причины. Это полностью диаметрально противоположный подход. Задача — быть чувствительным к тому, что происходит в поле, слышать отклик, который возникает на наши действия в поле, и благодаря этому отклику формировать творческое приспособление. Вот эта вещь и связана с противоречием между синтезом и анализом. Она до сих пор существует и в нашей терапевтической практике.
Я уже долго говорил. Может быть, лучше остановиться, потому что вообще-то я хотел только обозначить основания. Думаю, что новый контакт уже не начать. Но мне говорят: ты лучше договори сейчас, у тебя есть еще минут пять-семь, потом сделаем перерыв, а потом я бы попросила тебя поддержать теоретический семинар. У нас есть определенные идеи формы, обращенные к этому. Это потом. Лучше договори.
Тогда я не буду просто перечислять, а коротко обозначу, о чем еще собирался говорить. Понятно, что психоанализ, гештальт и экзистенциальное направление отличаются еще и такой полярностью, как полярность между процессом и структурой. Аналитики ищут структуру, а гештальтисты говорят о так называемом Self-процессе, когда я являюсь процессом, который изменяется в поле с учетом моего времени.
Существует и такая точка различия: что я делаю из клиента — воспитываю его или содействую его становлению? Например, категория становления характерна и для экзистенциального подхода. Психоаналитики, в общем, учат и воспитывают. Не случайно существует большое направление — психоаналитическая педагогика. Гештальт-педагогика тоже существует, хотя и в меньшем масштабе. Но она основана на идее становления человека, которая в свое время была выражена у Перлза в очень простом принципе: бутон — это не несовершенная роза, а совершенный бутон.
Соответственно, не надо специально что-то прививать человеку, а нужно увидеть в этом бутоне некоторое совершенство. Я вчера был в группе, и многие участницы одержимы идеей Ивана Владимировича Мичурина. Бог ему в помощь, хороший был человек. Но не надо на сливу прививать персик, на дуб прививать капусту. Из этого какая-то хрень может получиться, и падать будет сильно. Не надо. Растение совершенно само по себе, оно имеет свою экологическую нишу. И важно понять, в какой нише нахожусь я. Не надо, чтобы персики жили в зоне вечной мерзлоты, где они жить не могут. И не надо тратить на это немыслимые усилия, занимаясь этой мичуринской хренью. Это плохо и для персика, и для человека. Хорошо, может быть, только для Мичурина. Но не надо всех этих насильственных изменений.
Еще один важный пункт связан с ролью терапевта в гештальт-терапии и в анализе. Это то, о чем я уже говорил: присутствие, которое разделяется и гештальтистами, и экзистенциальными терапевтами, против нейтральности и абстиненции. Когда мы являемся некоторым активным, действующим началом и противостоим пассивности клиента, который в аналитической модели скорее оказывается объектом, получающим интерпретацию аналитика и не очень понимающим, что с ней делать.
Очень важная идея, о которой тут надо было бы много говорить, — это вообще идея пространства в гештальт-терапии. Пространства, которое включает концепцию организмической регуляции, концепцию организма и окружающей среды, изоляции. Это очень важная вещь, но о ней нужно говорить отдельно и подробно.
Затем важным в позиции является отношение некоторых психотерапевтов к такой оппозиции, как травма против незавершенной задачи развития. Аналитики считают: есть травма, она произошла, она болит и так далее. И это связано с представлением о том, что травма — это пиковый период в развитии, нечто определяющее в жизни человека. Наш принцип другой: он связан с эффектом Зейгарник и с незавершенным развитием. Что-то не завершается, не завершается, не завершается, и мы должны помочь этому завершиться. Это тоже очень важное философское основание: на чем все строится — на безысходности травмы или на незавершенной задаче развития.
Есть и другие различия. Например, патернализм против партнерства. Партнерство — это, пожалуй, самое актуальное. Хотя бы его и стоило бы развернуть дальше.
