И начиная с этой книги, мы возвращаемся к той самой идее, которую в свое время отверг психоаналитический проект. Это идея Ференци об оральном сопротивлении, которую он пытался продвинуть, в том числе, насколько я помню, на одном из немецких конгрессов психоаналитиков, а Фрейд ему, по сути, ответил: зачем ты вообще приехал. И на самом деле именно из этой идеи орального сопротивления, как мне кажется, потом выросла почти вся остальная терапия. Потому что большая часть классического психоанализа, если смотреть философски, основана на идее последовательности, на представлении о том, что развитие идет поэтапно, одно за другим. А гештальттерапия, как и сама идея орального сопротивления, предложила совершенно другой мировоззренческий взгляд на мир, связанный с тем, что многое из происходящего существует не последовательно, а одновременно.
Нет никакого отдельного прекрасного периода жизни, который существует только по принципу удовольствия, а потом где-то позже, уже в реальности, появляется сопротивление и необходимость его анализа. Все сложности человека, все его проблемы и достижения, по сути, сопровождают его с самого момента появления на свет. Одновременно существуют и желания, и сопротивления. Одновременно существует и аннигиляционная, и дентальная агрессия. Одновременно полярными оказываются сами принципы нашего существования. Одновременно есть ценности и цена, которую мы за эти ценности платим. Одновременно есть смысл, в который мы свято верим, и бессмыслица, которая его окружает. Одновременно есть важная для нас социальная сеть отношений, которая нам дорога, и чувство изоляции, одиночества. И многие из тех переживаний, о которых вы говорили сегодня утром и с которыми сталкивались в течение этих трех дней, как раз и относятся к такому проживанию теоретических вещей.
Об этом писал Перлз. Писал трудно, местами непоследовательно, странно, местами даже мутно, но все-таки мудро. И вообще всегда, когда какие-то идеи только начинают складываться в целостность, они поначалу носят именно такой характер. Эта книга и ценна тем, что она еще не учебник, не аккуратная каталогизация, не ясная и безопасная схема. Чтобы потом появилась маленькая прекрасная книжка, где все разложено по полочкам, все ясно и понятно, сначала должна была существовать вот эта книга. Ясные и понятные тексты появляются уже на более зрелых этапах, когда безопасность обеспечена, когда можно двигаться дальше, достигать чего-то, систематизировать, ментализировать происходящее, описывать гештальт-подход в стройной форме. А поначалу все возникает из хаоса.
Поэтому ценность этой книги именно в том, что она хаотична. В этом хаосе уже есть то, что потом проявилось в основных тенденциях развития гештальт-подхода. И я думаю, что ценность этой книги — это ценность пре-контакта. Когда мы говорим: прочтите ее, то с точки зрения вашего профессионального опыта это фактически означает: освойте пре-контакт. О чем я говорил еще до перерыва. Конечно, можно этого не делать, можно сказать: я не читал и читать не буду, потому что это мутно и тяжело. Но если человек не может прочесть такую вещь, значит, есть тенденция проскакивать пре-контакт, не обеспечивать себе безопасность, а дальше уже оказываться в фазе контактирования, облекая себя, например, в роль самозванца, искать ложных авторитетов и говорить: ну, Ференци какую-то ерунду писал, а вот такой-то точно прав, он много знает, пишет по делу. И тогда как раз и возникает одна очень важная вещь, которая сильно уменьшает человеческую свободу, — разнообразное идолопоклонничество. Когда человек находит себе идола и начинает перед ним поклоняться.
То, что, как мне кажется, в группе действительно было сложно проживаемым в эти три дня, — это, конечно, способность обращаться к собственной агрессивности и встречать агрессивность других людей. И еще — способность различать внутри себя разные формы агрессии. Есть то, что Перлз называл дентальной агрессией, и она явно носит творческий характер, она продвигает нас вперед. С помощью этой агрессии мы можем осваивать окружающую действительность, пробовать ее на вкус, вгрызаться в нее. Она состоит в том, что мы любопытны, любознательны, интересуемся, понимаем, что мир крайне неудобный, и тем не менее стремимся его освоить.
Осваивать, конечно, можно по-разному. Если вспомнить концепцию ментального метаболизма, то можно присасываться к кому-то и, будучи таким сосунком, говорить: расскажите, как жить, мы на вас обопремся, залезем на вас, будем от вас питаться уже мягкой, переработанной пищей. Вот для этого и существуют книжки такого типа, как у Робина: их можно проглотить, зубы для этого не нужны. Такая сосунковая книга. Многие ее покупали в этот раз, и я понимаю, что сосунковый инстинкт у многих развит сильно, потому что читаешь такую книгу — и думать особенно не надо. Она очень славно построена с точки зрения логики: подлежащее, сказуемое, дополнение; с точки зрения языка написана идеально. Можно присосаться к такого рода маленькой Библии, к такому дайджесту из гештальта, и какое-то время на этом существовать.
Но у кого-то появляется следующая фаза, когда режутся зубки. Возникает, с одной стороны, недовольство происходящим, а с другой — желание кусать, пробовать, исследовать новых людей и новые идеи. Одновременно появляется много драйва и интереса. И тогда уже выбираются другие тексты и другие формы обучения, более трудные, более требующие собственной активности. А дальше возникает еще следующий уровень, когда появляются риски, когда пища уже не просто дана в игровом, переработанном варианте, а когда ее нужно по-настоящему взять, прожевать, насильственно сконцентрироваться на ней, получить вкус и удовольствие от самого процесса пережевывания.
Основные силы человека очень часто уходят на укрепление защитных барьеров между ним и реальностью. Тогда возникает множество хорошо известных вам нарушений границ контакта. Либо выстраивается стена между мной и другими людьми, либо между мной и реальностью, и это никак не спасает меня от переживания ужаса. Поэтому, как это обычно бывает в гештальттерапии, работа с аннигиляционной агрессией состоит в превращении ее в вариант конструктивной агрессии. Когда человек шаг за шагом идет от ужаса несуществования к столкновению с вполне определенными фазами своего развития и своими страхами. Что именно у тебя вызывает страх в том или ином действии? Что происходит с чувством стыда, которое снижает самооценку? Что происходит с идентичностью? Как совместить двойственную идентичность, как быть одновременно и бизнесменом, и менеджером, и психотерапевтом? И те подходы, которые происходили и в большой группе, и в малых группах, — это как раз способы такой работы.
Аннигиляционная агрессия, конечно, все время может нарушать границы, и одновременно через нее человек осваивает разные уровни ментального метаболизма. Но это еще и тренирует очень важное качество гештальттерапевта — способность к дифференциальному, творческому мышлению. Потому что если исходить из основной идеи об оральном сопротивлении, что и желание, и сопротивление существуют одновременно и являются полярностями, то именно эта идея дифференциального мышления становится одной из базовых способностей гештальттерапевта. Это способность видеть не просто фигуру, а обязательно учитывать контекст, в котором происходит сессия. Не просто слышать фабулу клиента, не просто рассказ, который он рассказывает о себе или о других, а видеть целостный сюжет.
А сюжет обязательно включает в себя холистическое видение. Если фабула — это просто рассказ клиента, то сюжет включает и все то, во что эта фабула встроена. Это и акции группы, и возможность увидеть фигуру сопротивления, и возможность заметить утекание энергии, например, из контакта терапевта и клиента в группу. Все это и есть принципы дифференциального мышления. Видеть изнанку того, что происходит в сессии, видеть изнанку сложностей, связанных с нашей профессией. Потому что, с одной стороны, есть ценности, которые очень важны, а с другой стороны — стыд, страх и та же аннигиляционная агрессия, направленная уже не столько на гештальт-подход как таковой, сколько на реально существующую изнанку нашей профессии. На то, чем приходится платить за то, что мы занимаемся гештальттерапией.
И само освоение гештальт-подхода вроде бы выглядит неплохо, но пока, как мне кажется, достаточно серьезной проблемой остается именно то, чем мы платим. Мы платим необходимостью совмещать. Приходится заниматься и этим, и тем, оставаться в какой-то другой профессии или в какой-то деятельности, которая приносит деньги, но не приносит удовольствия. Или, как говорила Алла, мы работаем, работаем, а все равно сталкиваемся с теми же самыми проблемами, даже если они вроде бы уже проработаны. И слава богу, что сталкиваемся, потому что у всех нас есть какие-то родные темы, с которыми мы, сколько бы ни работали, будем жить всю оставшуюся жизнь. Слава богу, что в остальных темах многое уже завершено, какие-то гештальты закрыты, а есть темы вроде постоянства, брошенности, оставленности, терпеливости — и с ними мы так и будем существовать. Они будут снова вылезать в работе с клиентами, мы будем ходить на супервизии, и это нормально.
То есть в этом смысле мы будем вполне профессионально расти, реализуя свою конструктивную агрессивность, и одновременно сталкиваться со сложностями и с той ценой, которую платим. На начальном этапе очень часто бывает так, что цена, которую человек платит, оказывается гораздо больше, чем удовольствие или радость от того, что он занимается психотерапией. И это нормально. На сегодняшний день все вы, сидящие здесь, гораздо больше заплатили за психотерапию, чем от психотерапии получили. Это реальный факт. Я не знаю никого, кто бы уже получил больше, чем заплатил. Думаю, что еще года два это отрицательное сальдо будет сохраняться. Может быть, через два года возникнет некоторый баланс. А потом еще года три понадобится на то, чтобы это сальдо стало положительным. И только потом можно будет жить, пользуясь доходами от гештальттерапии.
И тут, конечно, возникает вопрос: какие доходы имеются в виду — финансовые? И финансовые тоже, но не только. Они все связаны. Потому что можно сказать: я уже получила от психотерапии не деньги, а возможность жить более полноценно, более гармонично, получать больше удовольствия от жизни, и это для меня важнее денежных результатов. И это правда. Просто здесь есть несколько разных уровней. С одной стороны, все присутствующие действительно заплатили гораздо больше, чем получили от клиентов. Но с другой стороны, я думаю, что очень многие здесь потребляли психотерапию, но не выделяли ее. И тогда получается интересная штука: в этой деятельности уже превалирует довольно хорошо отработанная система сосунковости в потреблении психотерапии, а в выделении — нет.
И это, мне кажется, довольно мощный кризис позиции и парадигмы. Потому что когда я учусь, я могу быть очень хорошим, очень опытным учеником. Но когда я оказываюсь в точке, где мне нужно это выделять, у меня может возникать очень много обиды, недовольства, сомнений и всего остального. И тогда вопрос в том, как с этим обращаться. Потому что одно из заблуждений состоит в том, что я уже опытный в этой области. Но если честно, я пока опытный потребитель. А клиент, по факту, идет на опытного выделителя, как ни крути. И когда я вижу, что клиенты ко мне не очень идут, это может означать, что они хотят от меня не того, что я пока умею. И это тоже вопрос, связанный с оральной агрессией. Можно ждать уже обработанную пищу — например, взять Сашу и остановиться на этом. Саша выделил из себя молоко в переработанном виде, и можно на этом остановиться. И никогда не грызть книжку зубами.
То же самое с книжкой Робина. Она действительно написана под контакт. Это подконтактная книжка: переработанные проблемы выданы в приемлемом виде. Но если почитать другие книги Робина, где он выдает что-то новое, они написаны ужасно тяжело. Их читать замучаешься, потому что нужно параллельно въезжать в кучу философских понятий. Их тоже нужно грызть, и они ничуть не легче, чем Ego, Hunger and Aggression. И эта книга, как мне кажется, написана даже не в пре-контакте, а прямо в цикле контакта. То есть в ней зафиксированы моменты зарождения сомнений, идей, встречи с этими идеями. Это просто книга, написанная в цикле контакта, как и любая настоящая монография. Этим монография и отличается от учебника. Любую прилично написанную монографию читать тяжело, а учебник — это уже переработанный продукт.
И в этом смысле вся эта история касается не только орального, но и следующих фаз. Вспоминали, например, историю о художнике, которому психоаналитик сказал, что ему нужно изменить свое отношение к говну. И тот рисовал говно, наблюдал говно, всячески с ним контактировал, чтобы как-то размещать его в своих картинах. Кому-то, может быть, это и помогло. Но что здесь важно: хорошо сформированная какашка — это результат нормальной деятельности и нормального прохождения фазы анального сопротивления. Это некоторый продукт творчества ребенка.
И если вы не будете в каком-то смысле формировать эту выделительную фазу в зоне гештальт-терапии, а будете довольствоваться просто присутствием, то есть, иными словами, не будете подавать в сообщество хорошо сформированную «какашку» в виде, например, эссе, собственных размышлений по поводу работы, выступлений на конференциях, кейсов, описаний и так далее, то денег от профессии вам не видать. Поскольку психоанализ еще никто не отменял: будут какашки — будут и деньги. Выделяйте, пожалуйста, что-нибудь.
Поэтому у меня к вам большая просьба. Если это для вас возможно, то к следующей сессии хотелось бы, чтобы вы написали на полстраницы или на страницу такую «какашку» по поводу того, на что я опираюсь в профессии, когда я работаю на том уровне, на котором вы сейчас находитесь. Если у вас есть практика — на что я опираюсь в своей практике, что для меня вообще гештальт-терапия, как я сам себе отвечаю на этот вопрос, куда я зову своих клиентов, чем я занимаюсь и на что в этом опираюсь. А если у человека практики нет, то можно написать, на какие идеи из прочитанных книг ему хотелось бы начать опираться, какие из них понятны и кажутся вполне достойными. Можно ответить и на этом уровне: пока я не практикую, но вот эти идеи кажутся мне понятными, и на них я могу опираться; в моей жизни это как-то уже проверялось и, похоже, работает.
Если хотя бы человек пять на следующей сессии смогут выдать такие «какашки», будет очень хорошо. Это некоторый элемент творчества. А творчество — это когда вам удается переработать какое-то количество возбуждения и предъявить его обществу уже в оформленном виде. Это, собственно говоря, соответствует вашей рекламной антенне. Потому что можно, конечно, заходить как угодно, но важно, по результату, куда направляется оральная амбиция. И это очень индивидуальный проект.
Моя оральная амбиция может направляться на любой источник питания. Только источник питания может быть родительская фигура, а может быть твердая пища за пределами родительской фигуры. И мне кажется, это как раз очень важная точка динамики группы. Если перевести на русский язык, оральная амбиция — это область ваших интересов и потребностей, ваша направленность на что-то, то, куда вас влечет и тянет. Это любопытство, интерес, то, к чему вы, собственно, адресованы.
Все идеи оральной амбиции, по-моему, очень применимы в зоне частной практики. Посмотрите, как человек формирует свою частную практику. Он, например, набрасывается на клиентов? Пытается удержать их в терапии и не выпускать, концентрируясь на такой анальной фазе и не переходя к следующим задачам, к собственному развитию? На это можно посмотреть с точки зрения теории ментального метаболизма. Или, например, вы присасываетесь к кому-то, кто должен обеспечить вам эту практику, к каким-то отборным фигурам, которые должны вас кормить? Можно просто посмотреть, как именно вы это делаете.
Или, например, можете ли вы дифференцировать клиентов, с которыми вы работаете, и тех, с которыми вы не можете работать, или вы всеядны? Смотрите, что это за вещи, которые вы реально делаете в жизни. Это не только вопрос деятельности, это еще и вопрос идентичности. Как я устроен, на что я опираюсь — не только внешне, но и внутренне. Какова моя внутренняя парадигма в обращении с профессией, в обращении с людьми, которые ко мне приходят, и так далее. Это интересно: от чего все идет.
Дальше возник вопрос про паразита. Давайте тогда определение. Паразит — это большая часть тех вещей, которые полезны, но не перерабатываются. Это, по сути, сосунок, у которого нет зубов. Соответственно, зубов нет, и он просто паразит. Он исключительно рассчитывает на потребление. Он ничего не пережевывает. Это такой необработанный, непрожеванный способ существования. Он хочет даром добыть молоко.
В профессиональной сфере это те люди, которые все время говорят: я уже получил четыре образования, теперь готов получить пятое. Это люди, которые постоянно учатся и при этом испытывают жуткий страх начать собственную практику. Им все время кажется, что они еще недостаточно знают, недостаточно получили, им еще немножко надо куда-то походить, что-то послушать, что-то почитать, прежде чем взять первого клиента. И это не обязательно про тех, у кого просто нет клиентов. Нет клиентов — это само по себе еще ничего не значит. Речь о тех, кто учится ступенями, а до практики не доходит.
Другой тип можно обозначить как сдержанный паразит. Это тот, который что-нибудь прихватил исподтишка. Я сейчас сразу переношу это на профессиональную сферу. Это человек, который как будто случайно кого-то принял, случайно с кем-то поработал, а потом этим хвастается. Клиент как бы случайно заглянул, я случайно с ним поработал. Это не рисовая активность, это именно сдержанный паразит.
Например, человек клиентов не имеет, групп не ведет, но по какой-то причине вдруг на интенсиве поработал терапевтом, получил какое-то признание, урвал кусок идентичности и потом всем рассказывает, какой он крутой терапевт. В этом смысле произошла такая сворованная идентичность. Клиентов нет, групп нет, но на следующем интенсиве он опять будет жить ожиданием, что где-то можно будет снова что-то ухватить. Это и есть сдержанный паразит, потому что он тайно хватает кусок, но не развивает собственную активность в поиске того удовлетворения, которое ему нужно. Он все равно пытается взять это где-то в другом месте.
Допустим, интенсив — это организованное кем-то действие, где собрали клиентов и терапевтов. В этой точке можно что-то схватить. Но как только остаешься без внешней организации, на этом все и останавливается. Дальше остается только ждать следующего момента, когда кто-то снова возьмет на себя менеджерскую часть. Он не так открыто бросается на объект, как предыдущий тип, но механизм тот же.
Тут можно вспомнить и более образное описание. За столом такой паразит останавливается в замешательстве перед каждым поданным ему блюдом, но при ближайшем рассмотрении за скромностью очень скоро обнаруживается жадность. Он украдкой таскает сладости, пока никто не смотрит, и окружает это хитростью и извинениями. Свое возбуждение он проводит через запросы. Положите ему палец — он отхватит вам руку. Малейшая оказанная ему услуга разрастается до размеров самопожертвования, за которое он ожидает благодарности и восхваления. Его талант проявляется в раздаче по большей части пустых обещаний, неуклюжих лестей и услужливого поведения.
Есть еще сверхкомпенсированный паразит. Я бы не стал дробить это на бесконечное количество подтипов, но этот тип важен. Сверхкомпенсированный живет так, как я уже сказал: у него уже есть зубы, он уже вполне может жевать. Если переносить это на профессиональную сферу, то у него уже могут быть клиенты. Но он не решается сделать этих клиентов центром и фокусом своего внимания. Он продолжает где-то работать, продолжает ждать, что его работа по найму когда-нибудь все-таки принесет ему настоящую пользу. Или что он, наконец, напишет кандидатскую или докторскую диссертацию, и волей-неволей, не мытьем так катаньем, станет заведовать какой-нибудь кафедрой или еще чем-то большим и устойчивым.
То есть внешне он социально выглядит прекрасно. У него хорошая социальная структура. Но внутри — постоянные мучения и бесприютность идентичности. Очень важная идея здесь такая: если я присосусь к чему-то достаточно великому — к кафедре, к государству, к какой-то большой структуре, которая точно стабильна, — то, может быть, я выживу. А отсосаться от этого потом шансов почти никаких не видно.
Такого человека часто можно найти среди государственных служащих, которые жертвуют своей индивидуальностью и независимостью в обмен на безопасность. Он лежит на груди у государства, пока есть возможность. Подобная тревога побуждает многих копить деньги еще и еще. Это тоже форма той же динамики.
Дальше можно говорить о рисовой активности. Вам уже сказали: это откусывание мелкими кусочками. То есть человек уже пользуется зубами, но в очень ограниченной степени. Это соответствует тому моменту, когда у ребенка появляются зубки и он ставит мать перед некоторой сложностью. Мать может наказывать ребенка за то, что он кусает грудь, а может позволять ему кусать грудь и терпеть. И то и другое поведение в чистом виде неудачно, потому что в зависимости от того, как ведет себя мать, ребенок получает первый опыт обращения с агрессией.
Дальше он либо регрессирует, понимая, что в этой ситуации пользоваться зубами нельзя, либо продолжает ими пользоваться. Когда он пользуется зубами, ему не удается по-настоящему укусить грудь так, чтобы насытиться, но именно в этот момент он экспериментирует с агрессией, с возможностью брать, отделять, откусывать, присваивать. И из этого потом вырастают разные профессиональные стили.
Существует категория людей вороватых, которые пытаются что-то ухватить, но до конца не проживают и не присваивают это как свое. А те, кто уже может опираться на какие-то идеи своей практики, кто способен действительно жевать и перерабатывать, — это более зрелые люди. И здесь как раз становится видно, на что человек реально опирается: на случайно схваченные куски идентичности, на внешнюю организацию, на большую стабильную фигуру или на собственную практику, собственное мышление и собственный переработанный опыт.
