Я думаю, энергии на лекцию осталось не так много, и в этом смысле я постараюсь уложиться где-нибудь в полчаса, хотя не знаю, как пойдет. Лекция будет в каком-то смысле феноменологична. Я во многом хочу коснуться вопроса феноменологии как таковой, поэтому и само изложение, скорее всего, тоже получится феноменологическим, не настолько структурным.
Начать хотелось бы с того, что гештальтерапия существует в некоторый переходный период между различными парадигмами. Она зарождалась тогда, когда еще была очень сильна парадигма модернизма. О модернизме вам говорили в предыдущих лекциях, в том числе в связи с вопросами структуры, которые, например, преобладали в психоанализе. И здесь получается довольно любопытная вещь: когда мы приходим в обучающие программы, нас в большей степени интересует, как бы нам справиться с клиентом. А по ходу развития собственной практики хорошо бы исследовать вопросы интеграции собственных взглядов. Потому что возникает важный вопрос: на чем вообще держится наша работа.
До сих пор бытует идея, особенно у психотерапевтов, которые работают в клинике, в так называемой эклектической позиции, что для каждого конкретного заболевания хорошо бы иметь какие-то свои методы, которые могут между собой сочетаться в самых разных соотношениях. То есть под каждое заболевание или под каждого больного хорошо применять конкретный метод. Но тогда возникает вопрос: насколько эти методы связаны с психотерапевтической личностью того, кто их применяет. Я встречал самые разные переживания на эту тему. Например, не так давно Володя Филипенко рассказывал интересную вещь: он работал в некоторой врачебно-поведенческой перспективе и говорил, что пока он в эту перспективу верил, его клиенты выздоравливали на основе когнитивно-поведенческих систем. По мере того как он оказался в гештальте, он замечал, что верил в это все меньше и меньше, и одновременно выяснял, что его клиенты все реже и реже на основании этих систем выздоравливают.
И в этом смысле мы можем подойти к взгляду, что достаточно важная часть нашей работы состоит в том, что мы работаем не техниками, а собой, своей личностью, своей психотерапевтической субличностью. Потому что техники рано или поздно заканчиваются. На каком-то консультативном или тренинговом этапе техногенный подход очень хорош. Можно довольно успешно жонглировать техническими системами, и на кратких периодах они оказываются очень эффективными. Но когда мы имеем дело с личностью конкретного клиента, техногенный подход начинает давать сбой. Иногда клиент даже начинает замечать, что его не очень-то замечают.
При этом в техногенном подходе есть и свой плюс. Если бы я занимался какой-нибудь медицинской профессией, особенно такой токсичной, как психиатрия или реаниматология, мне было бы очень удобно, чтобы между мной и моим пациентом стояла МКБ, Международная классификация болезней. Тогда его боль, фильтруясь через МКБ, переходит в понятие симптомов, и мне не так больно ему сопереживать. А на выходе я свое человеческое отношение фильтрую через МКБ в виде врачебного назначения, и больному не нужно встречаться с моими личностными реакциями. В этом есть свой плюс. Отсутствие эмпатической части, я, конечно, говорю это в кавычках, защищает меня от больного, а больного от меня.
Но в психотерапии так, как правило, не получается. Если вы почитаете любые приличные книжки по психотерапии, там понятие эмпатии является центральным. Способность быть эмпатичным к своему клиенту — один из основных факторов терапевтического движения клиента и моей способности что-то понимать про этого человека. Даже интересно наблюдать динамику языка. В классическом психоанализе слово «клиент» практически не встречается — там «пациент». Если вы читаете современные аналитические книжки, там уже получается примерно пятьдесят на пятьдесят: то клиент, то пациент. А если вы читаете гештальтистские книжки, там слово «пациент» почти не встречается. И это во многом выражает вполне определенное отношение, определенную парадигму.
Если мы говорим об общей терапевтической идентичности, то для нас вопрос парадигмы, вопрос философии приобретает все большее значение. Потому что если я эклектик, то моя терапевтическая субличность выглядит достаточно пограничной, диффузной. Мне кажется, что у эклектиков, если они не могут это интегрировать, как, допустим, интегрировал Пёрлз разные подходы, а для этого нужен совсем другой уровень сложности системы, то при чистой эклектике без интеграции терапевтическая субличность действительно имеет черты диффузной идентичности. Если же мы говорим о некоторой интегрированной идентичности, то здесь вопрос философии становится особенно важным. Нам хорошо бы понимать некоторые вопросы парадигмы, некоторые вопросы перспективы, которые характерны для гештальтерапии.
Во многом гештальтерапия приобретает все более постмодернистские черты. Это хорошо видно по текстам разных лет. Интересно, например, что если мы читаем раннего Пёрлза, то он гораздо больше находится в перспективе модернизма, в перспективе индивидуализма, в такой классической аналитической перспективе. А если смотреть на более поздние тексты, они приобретают все большие черты постмодернизма. Что здесь имеется в виду? Когда мы говорим о модернизме, мы говорим о некотором примате структуры. Вся медицина, весь психоанализ построены на структурной модели. Модель психики в психоанализе откровенно структурна. Если же мы говорим о постмодернистской перспективе, то здесь все большее значение приобретают процессуальности.
В гештальтерапии, как вы помните, личность описывается через функции, а не через структуру, через процесс. И в этом смысле получается любопытно, что процессуальность, то есть то, что мы сегодня связываем с постмодернистским течением, было присуще гештальтерапии очень давно. Наверное, это связано с тем, что постмодернизм во многом повторяет некоторые теории, которые были раньше. Например, идея процессуальности заложена уже в очень древних текстах. В этом смысле важно рассматривать современный подход именно как подход к процессу.
Если мы говорим о философии, то в гештальтерапии важное значение имеет так называемая феноменологическая перспектива. И она не просто придумана внутри гештальтерапии, не взята с потолка. Она является развитием философских течений, начиная, условно говоря, с Древней Греции. Философия постепенно приобретала черты все большей индивидуалистичности. Например, если мы говорим о Платоне, то у него, по сути, отсутствовало понятие индивидуальной этики. Существовала некоторая коллективная этика, идея государства. А понятие истины описывалось как представление о некотором идеальном мире, в котором живут души. Когда они попадают в тело, они все забывают, и тогда истина понимается как некоторое вспоминание реальности.
Дальше возникает большой период религиозной философии, и понятно, что представление об истине там тоже связано с определенным представлением о внешнем, высшем порядке. Но если мы двигаемся дальше, то постепенно возникает вопрос: а что, собственно, мы вообще можем знать о мире? Если у разных людей опыт разный, если внешний мир для каждого переживается по-разному, тогда, извините, внешний мир имеет уже не один вариант. А если учесть количество людей, то сколько вариантов внешнего мира мы получаем? Каждый из них не похож на предыдущий. И тогда мы можем говорить о любопытной вещи: существуют некоторые феномены, которые мы можем описывать, но понятие знания приобретает все меньшее значение, а все большее значение приобретает понятие опыта. Причем опыта индивидуального.
С точки зрения феноменологии мы говорим о том, что существует некоторое придание смыслов опыту. Индивидуальная перспектива — это придание смыслов опыту. Опыт каждого из присутствующих здесь людей сильно отличается друг от друга. И тогда получается, что единственное, что мы можем реально идентифицировать и заметить, — это вот этот опыт и те смыслы, которые ему придаются. Между нами разного гораздо больше, чем общего.
В этом смысле можно любопытным образом рассмотреть, например, такое понятие, как время. Ведь не существует такого физического процесса, как время. Существует только различная скорость протекания различных процессов в природе. Мы можем прицепиться к какому-то процессу, например к смене дня и ночи, и обозначить это как единицу измерения времени, поделив еще на какие-то единицы. Но есть ли прибор, фиксирующий время как таковое? Я не знаю такого прибора. Есть прибор, который делит время на отрезки, но это всего лишь фиксация скорости протекания физических процессов. То есть времени в этом смысле тоже нет.
Дальше возникает не менее любопытная штука с пространством. Есть ли пространство? Большой вопрос. Потому что понятие верха и низа очень серьезно зависит от наличия вас на этой конкретной планете. Если вы окажетесь в пространстве, где нет притяжения этой планеты по отношению к вам, где будет верх, а где низ? То есть мы говорим о том, что есть некоторые смыслы. Единственное, что дано нам в опыте, — это не объективная реальность, а некоторые смыслы, которые мы ей придаем.
С точки зрения феноменологии это звучит немного пугающе. По крайней мере, когда я это читал и слушал, я сильно пугался. Но любопытная штука заключается в том, что кроме тревоги это дает еще и изрядное количество свободы. Потому что если я верю, что существует реальность как нечто однозначное, если я верю, что существует и общественная реальность, и общественная истина, тогда я начинаю эту истину нести в массы в виде какого-то представления, в виде интерпретации. Я несу истину, которую почерпнул из предыдущей книжки, и втискиваю это в моего бедного клиента.
С другой стороны, я могу дать себе право предположить, что существует истина, которая зависит от точки отсчета. И тогда мне не нужно заставлять клиента принимать точку зрения Фрейда. Мы можем обсуждать те смыслы, тот опыт, который существует у нас двоих в терапевтическом поле. И если у меня возникает конфликт взглядов с клиентом, то мне не обязательно проявлять агрессию, чтобы заставить его признать мою правоту, что зачастую и приводит к разрыву терапии. Может быть, мне хорошо бы соотнести те смыслы, которые образуются в моем опыте и в опыте моего клиента.
В этом смысле можно сказать, что психоанализ во многом построен на идее детерминизма, на идее обусловленности настоящего предыдущим, и тогда истина как будто одна. А гештальтерапия в гораздо большей степени основана на идее релятивизма, на том, что все со всем связано. И в этом контексте я могу какие-то связи замечать, а какие-то не замечать. Мой клиент тоже может какие-то связи замечать, а какие-то не замечать. Более того, из замечаемых связей я какие-то ставлю во главу угла, а какие-то считаю несущественными, и мой клиент в этом смысле может сильно отличаться от меня.
Тогда нам даже нет особого смысла делить происходящее на какие-то структурные единицы. Мы можем описывать некоторое поле, которое формируется между мной и клиентом, в отличие от представления о существовании, допустим, переноса и контрпереноса как отдельных сущностей. Это просто способ описания. Чувства клиента ко мне называются переносом, чувства терапевта к клиенту — контрпереносом. Но если убрать сам факт двух людей, находящихся в одном пространстве, эти понятия теряют всякое значение. Не существует переноса без присутствия терапевта. А если это не терапевт, а какой-то другой человек? То есть существует ли перенос и контрперенос без поля психоанализа, без психоаналитического сеттинга?
Аналитики по этому поводу говорят очень разное. Некоторые считают, что перенос и контрперенос существуют только в рамках аналитического сеттинга. Некоторые говорят, что перенос и контрперенос — это то, что существует в любых отношениях. Здесь вопрос контекста. А мы говорим о более простой и одновременно более сложной вещи — о некоторой заряженности потенциалов поля. В этом смысле может существовать заряд с плюсом и заряд с минусом, но они существуют только в том случае, когда они рядом. И тогда мы можем называть минусовой заряд переносом, плюсовой — контрпереносом, ради бога. Но это всего лишь ярлыки.
Идея релятивизма, по-моему, гораздо более тревожная и гораздо менее понятная, чем идея детерминизма. Детерминизм очень четкий и ясен, и с ним гораздо проще иметь дело. Но уровень свободы в рамках детерминизма крайне ограничен. А уровень свободы в рамках релятивизма дает право на гораздо большую возможность размышлений и симпатии. Если нет единой истины, я могу вполне давать право моему клиенту смотреть на мир его глазами. Другой вопрос, что я могу с ним обсуждать его взгляд на мир и то, насколько этот взгляд помогает ему с этим миром взаимодействовать. Не заставлять его менять этот взгляд, а просто обсуждать.
Для меня здесь возникает очень важный практический вопрос. Если мой клиент, например, избивает своего начальника и теряет работу, а это реальный случай, был такой человек: работает прекрасно, очень талантливый, потом побил начальника, потерял работу, пошел на новую, потом опять через какое-то время повторилось то же самое, — то вопрос не в том, имеет ли он право бить начальника или нет. Это его личное дело. Вопрос в том, насколько ему комфортно с этим срывом, насколько это помогает ему жить. Мне не нужно говорить ему, что неправильно бить начальника. Да ради бога, пусть бьет, если найдет такой способ жизни, который ему подойдет. Вопрос в другом: помогает ли это ему жить? Мне кажется, это очень существенный элемент свободы.
Кроме того, мне кажется, что релятивистические взгляды потихонечку просачиваются и в психоанализ. Например, если мы смотрим на теорию психосоматики, то ранние теории, начиная с Фрейда, Александера и других, очень увлекательно пытались найти единственную причину развития психосоматических заболеваний. Была целая система соответствий: вот это заболевание связано с одним, язвенная болезнь — с другим, и так далее. Потом выясняется, что все это прекрасно, только статистически связано на семь, десять, тридцать процентов. И тогда возникает вопрос: существует ли закономерность в природе, в физике, например, которая реализуется в тридцати процентах случаев? Вот, скажем, в тридцати процентах случаев эта штука упадет, а в семидесяти останется висеть или вверх поднимется. Но это же нереально, это уже не закон.
И тогда мы можем говорить о современных психосоматических теориях, которые, в общем-то, релятивистичны. Они говорят: многофакторность. И это, по-моему, очень интересное движение в сторону признания того, что явления связаны с целым рядом факторов, а не с одной-единственной причиной.
Еще одно важное понятие, которое может быть здесь любопытным, — это понятие скепсиса. Если я нахожусь в рамках вот этой свободы взглядов, то когда мне говорят что-то, звучащее как окончательная истина, я имею право сомневаться в том, что эта истина такова. Бога ради, вы можете проверять, и я имею право проверять. Я могу сомневаться и проверять. И в этом смысле в такой системе очень много здоровья. Право на сомнение и скепсис оказывается очень важным.
Следующее понятие, которое, мне кажется, очень важно для философии, — это вопрос цинизма. О нем довольно много говорили. И здесь же возникает еще одна важная тема: чувствительность. Человек, замечая те процессы, которые в группе являются актуальными, может их катализировать, то есть просто ускорять. Они будут происходить и без него, но, возможно, жизненный цикл группы окажется меньше, чем скорость протекания самого процесса. И тогда нужен катализатор в виде психотерапевта или ведущего группы. В этом смысле появляется мысль, которая могла бы примирять идею личной силы, но не в виде силы как таковой, а в виде чувствительности, и одновременно — власть поля.
Если говорить об идее, которая лежит в основе связи между гештальтерапией и взглядами, основанными на эссенциальном подходе, то каждую эссенциальную ценность мы можем во многом привести в соответствие с тем, что происходит в рамках контакта. Например, если мы говорим о контакте, то мы говорим о границах контакта. Если мы говорим о границе психики, то она ведь непроницаема — по крайней мере у здорового человека. То есть в мою психику никто не войдет, если я его не приглашу, если я сам не расскажу о том, что там и как устроено. Даже гостя я не могу пустить в свою психику в буквальном смысле. А вот рассказать, как устроена моя квартира, я в состоянии.
С другой стороны, эта ограниченность, эта граница между внутренним миром и внешним крайне ценна с точки зрения безопасности. Потому что если мы говорим о нарушении этой границы, например при психических заболеваниях, то это уже совсем другая история. Один из взглядов на шизофрению как раз связан с тем, что отсутствует граница между я и не я. Вы, наверное, слышали об этом. Еще у Лейенга на эту тему много хорошего сказано. Если кто-то сталкивался с описанием синдрома открытости, если слушал человека, который это переживает и описывает, то можно представить, насколько это сильный опыт. Когда я слушал такие описания, у меня возникал целый ряд очень сильных ассоциаций.
Если эмпатически вслушаться в то, что там происходит, можно попробовать представить собственные переживания в ситуации, когда исчезает граница между вашим внутренним миром, вашими мыслями, чувствами, желаниями, интимными областями опыта — и все это становится доступно окружающим. Представляете себе эти переживания? Это ужас. А если эта граница исчезает не в варианте повышенной чувствительности, а в варианте власти, когда кто-то может вложить что-то мне в голову, это уже совсем особое ощущение. Или когда, наоборот, я могу вложить что-то кому-то в голову. Представляете, какое это количество власти?
Вот почему Бог не появляется. Потому что он всезнающий, всеведущий, всесильный — но это ужасно. Он должен сбежать, потому что иметь такие возможности ужасно: ты за все отвечаешь. Возникает либо немереная ответственность, либо немереная вина. И тогда нужно бежать как можно дальше и не являться в этом человеческом сообществе. Поэтому, если граница исчезает, это крайне тревожный, ужасающий фактор.
Правда, не менее ужасающим оказывается и сам факт наличия границы. Потому что если моя граница закрыта от всех других людей, то мы сразу двигаемся в область другого страха — страха одиночества. Сам факт существования этой защищающей системы отсылает меня к экзистенциальному одиночеству. Нет никого, с кем бы я мог объединиться. Я отделен от всех. И получается, что и там страшно, и здесь страшно. На этом месте уже можно уйти очень далеко. Это уже Гуссерль или Хайдеггер — читайте их, и вам станет хорошо. Будет вообще отлично. Все, спасибо большое.
