Мы обсуждали это на наших встречах в разных ситуациях, и, кажется, я уже много раз на интенсивах произносила похожие тексты. Но сейчас мне не хочется заглядывать в уже написанную литературу, а хочется вместе с вами поразмышлять о том, что, собственно, я слышу во всех вопросах, которые звучат из аудитории. А слышу я примерно следующее: какая-то непростая точка жизни, и непонятно, где брать ориентиры, на что опираться, чтобы разруливать эти сложности. Эти ориентиры находятся где-то во мне? Они находятся в сообществе, где можно спросить у кого-то, кто знает, как надо? Или они находятся вовне, а мне нужно слушать себя? Но тогда я становлюсь очень одиноким человеком, если начинаю по-настоящему прислушиваться к себе. Если же я беру в качестве ориентиров внешние критерии, то могу легко потерять себя и стать послушным орудием в руках профессионального сообщества, которое научит меня техничным вещам, а мое чувство куда-то вылетит. И тогда где я? И какова моя идентичность?
Я вспоминаю старое высказывание Козьмы Пруткова о том, что человек подобен дроби. Я не помню, что именно у него там было в числителе и знаменателе, но с самой мыслью я согласна, потому что для меня человек действительно подобен дроби с точки зрения соотношения идентичности и аутентичности. Идентичность — это равенство своему методу, профессии, своему месту среди других людей. Это отношения «я и другие люди» и мое место в этих отношениях. В частности, это профессиональные отношения. А аутентичность — это равенство себе, некоторая подлинность, качество отношения человека с самим собой. То есть это отношение человека к самому себе.
Вот даже сейчас я это очень хорошо чувствую. Моя идентичность в данный момент — это идентичность человека, который читает лекцию. А моя аутентичность как будто на какое-то время ушла за этой мелодией: я что-то вспомнила, подумала о том, что, может быть, в этой мелодии для меня сейчас больше правды, чем в чтении лекции. Но потом я возвращаюсь к чтению лекции и снова нахожу в этом смысл своего присутствия здесь, в качестве человека, читающего лекцию. И это совершенно нормальная ситуация.
На протяжении примерно четырех лет обучения профессии мы, по сути, решаем один из самых сложных вопросов: как оставаться человеком и сохранять профессиональную позицию. Как сохранять свою идентичность и аутентичность одновременно. Если мы слишком сильно жертвуем своей аутентичностью, своей подлинностью, то становимся механизмами, достаточно сильно отказываемся от собственной чувствительности ради того, чтобы быть принятыми окружающими, например профессиональным сообществом. Если очень сильно отказываемся от аутентичности, происходит именно это. А если отказываемся от идентичности, если нас слишком сильно захватывает человеческая чувствительность, то можно попасть в очень неконкурентные ситуации, почувствовать себя отверженным, одиноким. Поэтому все время приходится соблюдать какой-то баланс и обнаруживать, в какой ситуации нужно больше усиливать одну сторону, а где-то — другую. И это соотношение постоянно меняется.
Я не могу сказать, что оно однажды устанавливается и дальше стоит на месте. Что вот я сформировала какую-то свою профессиональную идентичность, и теперь уже могу только на нее опираться. Я раньше тоже так думала. Но получается, что нет. Получается, что эту работу надо делать каждый день. Это какой-то акт творческого приспособления. Если я практикующий психотерапевт, мне нужно проявляться в сообществе, нужно показывать, что я здесь. Но если я при этом совсем забываю себя как человека, то в какой-то момент сталкиваюсь с определенным выгоранием. Не все может быть совершенно структурным, не все может быть заранее освоенным.
И для меня то, о чем сегодня идет речь, связано с тем, что мне как будто нужно все время опираться на себя, но при этом не терять чувствительности к контексту того, как я вообще нахожусь среди других людей. Как я нахожусь в отношении к самой себе в контексте целостной своей жизни. Как я нахожусь в отношении к самой себе в контексте истории моего рода, такого большого включения в длинный цикл контакта. Потому что есть вещи, которые мы получили как послание при рождении. Если мы сильно нарушаем эти послания, то будем сталкиваться с виной. Если при этом оказываемся нечувствительны к себе, то в какой-то момент будем испытывать сильный стыд.
То есть чувства, которые сейчас достаточно сильно вытесняются, чтобы не быть какими-то неприятными, мешающими, на самом деле являются важнейшими регуляторами того, как мы живем. Если я испытываю растерянность, это означает, что мне стоило бы остановиться и задуматься. Если я испытываю смущение, то, скорее всего, мне тоже надо замедлиться, потому что, похоже, что-то происходит в моем поведении, что не очень соответствует контексту. Что-то в соотношении моего проявления в сообществе оказывается тем, что меня останавливает через это смущение. Я могу к нему прислушаться, а могу через него перепрыгнуть, не взирая ни на что, адаптироваться в этом сообществе любой ценой. Но тогда я игнорирую смущение, неловкость, а это ценные сигналы, связанные с тем, что я сама понимаю: делаю что-то не то.
Если мне страшно, например, то я, конечно, могу подумать, что страх — это что-то негодящее, что его надо преодолеть, что нужно всегда и везде рисковать, бросаться вперед. Но на самом деле оборотная сторона страха — чувствительность. Люди, которые просят излечить их от фобии, по сути часто просят излечить их от чувствительности к тем формам сопротивления, которые являются витальными, передающими что-то важное для их жизни. Бесстрашные люди тоже существуют, но когда с ними сталкиваешься, понимаешь, что бесстрашие — не всегда благо. И вещи, связанные с возвращением чувствительности, всегда связаны с возвращением какой-то боли.
Нам оказывается очень важно присутствовать, например, в ситуации психотерапевтической встречи с клиентами или с группами, оставаясь живыми. Потому что если мы выключаем те ячейки восприятия, которые позволяют нам присутствовать в этой работе, то сразу становимся роботом, который что-то делает, но уже не очень понимает, что именно. Попытка выжить в этой профессии механистически совершенно не удается. Тогда надо заниматься чем-то другим, например тренингами. И вот эта чувствительность, которая у нас часто описывается как сверхценная или как нечто, от чего лучше бы избавиться, на самом деле имеет свою цену и свою необходимость.
Если представить реальность, которая нас окружает, то она очень разная. И, например, мальчику, который играет на скрипке, очень сложно ходить по темной улице. Значит, ему туда и не надо ходить, иначе у него пальчики не будут в порядке. В этом смысле сложности, связанные с возрастанием чувствительности, очень интересны: мы действительно становимся во многом более уязвимыми, более беззащитными. И это правда.
Когда с людьми поговоришь подольше, выясняется любопытная вещь: у них очень часто есть потребность оставаться там, где они есть, ничего не менять, сохранять то, что уже существует, а не добиваться чего-то нового. И для меня сейчас все ближе какая-то круговая концепция развития как возможность пройти круг и вернуться к себе. Потому что, конечно, путь к себе лежит через мир, но очень важно при этом к себе возвращаться. Если в этом движении развития мы все время удаляемся от себя реального, все время пытаемся как можно дальше убежать от своей существующей реальности, развивая фасад, то это такая маркетинговая модель, когда люди становятся похожими на космонавтов, которые на большой высоте вращаются вокруг Земли с очень правильным фасадом. Высота огромная, достижений масса, птица летит, достижение немереное, а Земли нет. И мне бы хотелось, чтобы у вас эта Земля оставалась.
Я всегда говорю, в том числе по поводу отношений: если у вас сейчас есть какие-то отношения, старайтесь их сохранять. Потому что если вы будете много работать как терапевт, а потом с кем-то расстанетесь, то завязать в жизни новые отношения потом будет сложно. Слишком много вы знаете про людей, слишком много видите с первого взгляда, чувствуете и переживаете больше, чем комфортно для отношений. С людьми, которые не являются вашими коллегами, в какой-то момент становится неинтересно. В конце концов, друзьями остаются те люди, которые могут говорить с вами на одном языке, потому что другие люди просто пользуются вами задаром, не понимая вообще ничего и не разговаривая по-настоящему. Естественно, это начинает раздражать. Поэтому старайтесь сокращать потери в таких вещах, как дружба. Профессия накладывает очень сильные ограничения, и потому действительно стоит беречь то, что у вас сейчас есть.
Есть и тревоги, связанные с тем, что действительно существуют ценности, от которых не так просто отказываться. Мне очень страшно, когда люди начинают отказываться от своих ценностей ради ценностей психотерапевта, как будто зачеркивая всю свою предыдущую жизнь: мол, все, что было раньше, — это подготовительное, черновик, а вот теперь мы начали жить настоящей жизнью, стали психотерапевтами. Такая артистическая модель занятия психотерапией очень быстро сталкивает человека с собственной никчемностью, с отчаянием, с разочарованием: мне уже 35 лет, а я ничего из себя не представляю. Это очень неприятное ощущение. Но почему ничего? Есть масса достижений.
Психотерапия — это довольно особое пространство, где достижения практически ничего не значат. Несмотря на то, что люди пытаются выстроить что-то, переживаемое как иерархия, в сообществе работает только естественная иерархия. Никакая искусственная, назначенная иерархия в сообществе практически не работает. Человек может иметь массу сертификатов, занимать какие-то должности, числиться ведущим тренером, и к нему не идут клиенты, у него не собираются группы. По какой-то причине, когда он затевает воркшопы, на них не ходят, а ходят к другим людям, которые, может быть, более начинающие терапевты, но по какой-то причине оказались более интересными.
То есть в психотерапевтическом сообществе признание людей через насильственную концентрацию, через назначение, гораздо сложнее, чем в любом другом сообществе. Хотя можно, конечно, считать, что вот этот самый главный, он везде группы ведет, и поэтому к нему все потом и идут. Но это просто удобное объяснение того, что вы сами выбрали. В каком-то смысле все это звучит довольно депрессивно: друзья будут отваливаться, чувствительность будет расти. Но вместе с чувствительностью разрастается и сообщество, и количество людей, с которыми возможны разные формы взаимодействия.
Я часто слышу: «Ты очень согласна, и это точно про мою жизнь». И правда, на сегодняшний день практически ни с кем из тех людей, с кем когда-то были какие-то дружеские отношения, я не сохранила полноценных отношений, если они не оказались в этом процессе. Но я ни разу об этом не грустила. У меня никогда не было ощущения: мне так не хватает этого человека, а уже все утрачено. И я сейчас говорю, скорее, не о дружеских отношениях в самом простом смысле, потому что феноменология психотерапевтической дружбы, о которой так много рассуждали в последние годы, очень любопытна.
Друзей-психотерапевтов действительно становится достаточно много, и это довольно комфортная форма взаимодействия. Она связана с тем, что этот человек по собственному опыту понимает: сильно грузить меня не надо; в какой-то момент я выдерживаю его, в какой-то — он выдерживает меня. Это происходит в рамках негласной договоренности о довольно идеальном балансе, почти как на оплате. Люди понимают, что мы говорим о вещах, которые нас обоих волнуют. То есть это достаточно интенсивные и хорошие дружеские переживания. Другой вопрос, что, как правило, дружим «под дело».
Например, если отношения образовались раньше, а потом люди стали работать вместе, то, скорее всего, из совместной работы вряд ли получится что-то отдельное. А вот если начали работать вместе, встретились в профессиональном поле, а потом подружились, то из этой дружбы может выйти много хорошего. Почему? Потому что важно, что было раньше — отношения или дело. Все равно приходится выбирать и ставить что-то на первое место. Я правда думаю о том, что очень многие мои друзья, с которыми я в сообществе оказывалась в дружеских отношениях, если бы мы перестали вместе работать и делать совместные проекты, программы, интенсивы, то, наверное, постепенно стали бы все меньше и меньше общаться. Остались бы теплые дружеские чувства, радость при встрече, но интенсивно дружить уже вряд ли бы стали. Просто потому, что на это нет времени. И тут получается как будто все в одном флаконе.
Но когда я говорю о дружбе, я имею в виду еще и другое. Например, то, с чем я сталкиваюсь в жизни своих клиентов. Люди, которые, скажем, надумали разводиться после сорока лет с человеком, с которым прожили пятнадцать-двадцать лет, часто думают: «О, я закончил программу, обрел свободу, наконец-то могу делать все, что хочу». А потом возникает вопрос: а что дальше? И дальше часто обнаруживается довольно жесткая реальность. Если, например, это женщина, которая была женой достаточно состоятельного человека и привыкла жить на приличные деньги, то в психотерапевтическом сообществе она таких людей не найдет. А ни с кем другим, кроме людей сообщества, общаться уже не может, потому что привыкла к определенному уровню общения. Планка высока, интеллектуальная планка. И выскочить из этого она уже не успела. Соответственно, таких людей в обычной жизни уже не встретишь.
И тогда получается, что нужно искать какого-нибудь любовника, не выходя за него замуж, но при этом чувствуя, что, конечно, общается он плохо, и тайно поддерживать отношения со своими бедными коллегами-психотерапевтами, которые по сути поддерживают эту штуку, как будто воруя идентичность. Это, конечно, такое жульничество, но для человека оно просто так не проходит, потому что тогда вся жизнь оказывается пронизана очень сложным внутренним конфликтом.
Есть еще и другое воздействие — на то, что вы запланировали заранее. Например: сегодня мы делаем это упражнение любой ценой. Неважно, что там у кого-то кто-то умер, кто-то вообще не пришел, упражнение все равно делаем. Потому что дома придумали интересное упражнение, и теперь надо его продавить. Я, наверное, сейчас говорю довольно депрессивный текст. Почему депрессивный? Потому что он какой-то антинарциссический. Мы живем в ситуации, когда вроде бы надо выбираться из кризиса. Многие говорят, что кризис — это такая ситуация, в которой из жизни вылетают многие лишние вещи. И если мы не в состоянии сориентироваться в системе собственных ценностей, то в момент кризиса, как правило, точно понимаем, на что будем тратить деньги, а на что нет. Ценностная система в такие моменты восстанавливается лучше. Это определенный ресурс, который приносит любой кризис. Хотя, конечно, цену приходится платить большую, но тем не менее человек в отношении к самому себе становится внятнее. Какая-то картинка самого себя становится более отчетливой.
Если рассматривать ведение групп с такой антинарциссической позиции, то она примерно следующая: живи и смотри. Поле все показывает. Люди, как правило, все показывают, и нет в группе таких сигналов или реакций, которые были бы совсем случайными, не имеющими отношения к делу. Вы можете, внутренне запланировав что-то, раздражаться, что в группе происходит не то, что вам кажется правильным. Но если там что-то происходит, то по какой-то причине это является проводником какого-то процесса, который таким образом в группе озвучивается.
Например, работаешь в центре круга с клиентом, а в этот момент группа начинает сильно шуметь, орать, шуршать, люди начинают есть конфеты, шуршать бумажками, вообще ведут себя как-то неприлично и неуважительно, потому что в центре вроде бы происходит какая-то работа. Можно стоять на позиции, что группа мешает, а можно подумать о том, что в сессии что-то не происходит, и функция ушла в группу. Тогда можно остановиться и послушать: а что, собственно, у нас в группе происходит? Почему люди так зарядили эту фигуру? И когда даешь группе голос, группа может сказать, например: да, действительно, похоже, у вас совсем энергия ушла из вашей работы, и нам захотелось пить, есть, радоваться, отправить жизнь прямо в группу. Это ценная информация о том, что, похоже, жизнь куда-то ушла.
Тогда я смотрю, как я могу дальше пользоваться этой информацией в ведении группы. Я могу, конечно, очень сильно расстроиться как ведущий, как терапевт, которому группа показала, какой он плохой терапевт: конфеты есть гораздо приятнее, чем смотреть на его работу. Я могу так на это отреагировать. А могу подумать, что у меня есть возможность воспользоваться этой групповой реакцией как ключиком к фигурам избегания. Тогда я думаю о том, что то, что осело в группе, — это то, что есть в жизни моего клиента, но что он не пускает на поверхность, что он очень сильно останавливает. И я могу вернуться к работе и спросить, как он вообще останавливает свою жизнь. А могу спросить себя: а что я вообще переживаю в контакте с этим клиентом, что чувствую, но не говорю об этом? Что я удерживаю?
И, например, в этом удерживании я могу обнаружить страх, очень сильный страх с этим клиентом, который я заметила за счет того, что группа меня испугала этим шуршанием. Или страх и стыд. И я думаю: интересно, вот это чувство я испытала в контакте с клиентом, но ничего о нем не сказала. Очень может быть, что это те чувства, которые испытывает мой клиент, но тоже ничего о них не говорит. То есть я могу пользоваться этим полем, этой групповой ситуацией, для того чтобы там все время происходил метаболизм, обмен, чтобы оно жило и дышало. Ничего страшного, что энергия ушла, например, в группу. Мы можем оживить этот голос, дать ему голос, и тогда эта фигура оживет и снова может вернуться в сессию.
Но если я в этой ситуации буду думать только о том, что я плохо работаю, и по этому поводу пытаться овладеть всей групповой ситуацией, я вступаю в конкурентные отношения с группой, и группа мне за это незаметно отомстит. В этом смысле я предлагаю рассматривать группу всегда как ко-терапевта, который вам все время говорит: есть что-то, что вы замечаете, а есть что-то, чего вы не замечаете. И в этом отношении вы можете иногда даже испытывать ощущение, что вы клиент своей группы, что вы о свою терапевтическую группу тоже можете немножко подлечиться, если перестанете с ней бороться.
Я не знаю, насколько сейчас улавливаю то, что звучит в поле, но чем больше терапевт дает возможности самой группе проявиться, чем меньше он тащит ее куда-то, а чем больше позволяет группе быть, тем лучше эта группа существует, тем экологичнее в ней находиться. Но при этом не факт, что вся правда в группе. Группа может быть не менее дурная, чем я или клиент. Тут возможны вариации. В конце концов, если в какой-то момент мне очень важно писать против ветра, то если я учитываю реальные параметры — скорость ветра, давление и прочие вещи, — то почему бы и не писать против ветра? Просто потом не надо удивляться, почему образовался такой внешний вид. Если все учел, то можно и пролететь. Но я ведь и не говорю, что вся правда именно в группе. Вся правда — в вашей чувствительности к тому, что происходит в группе, и в возможности людей в группе быть чувствительными к происходящему.
Я просто говорю о том, что всегда есть вариации. Власть принадлежит ситуации. И в этом смысле правда действительно зависит от чувствительности к тому, что происходит. Потому что бывают такие дети, которые как будто нарываются: «Накажи меня, накажи меня, поставь меня в угол, ударь меня, и тогда все наконец успокоится». Есть группы, которые так или иначе провоцируют ведущего на довольно жесткую, агрессивную позицию, и именно это их как будто успокаивает.
У меня однажды была такая ситуация с группой, совершенно непродуктивная динамика, с моей точки зрения. И я вспомнила старую технику, где надо заставить людей согласиться три раза подряд по любому поводу. Я стала задавать им такие вопросы, чтобы они три раза подряд согласились. Говорю: «Ну что, зима на улице, холодно?» Все говорят: «Да, зима, холодно». Потом говорю: «Смотрите, мы тут в этой комнате сидим, третий раз собираемся в этой комнате». Все смотрят и соглашаются: «Да, действительно, третий раз собираемся». Потом говорю: «Смотрите, у нас в группе есть мужчины и женщины». Посмотрели и снова согласились. И как-то динамика утихла. Потому что три раза подряд «да-да-да» — и эта непродуктивная динамика как будто разряжается. Возникает ситуация: я согласен, я понят, да. И в этот момент группа снова превращается в некоторый рабочий инструмент, с которым дальше можно взаимодействовать, и люди могут уже идти в чтение, в обсуждение, в проведение индивидуальных сессий и так далее.
Я не Лёва, чтобы в десятиминутной лекции рассказать про работу с группой все. Может быть, завтра еще немного про группы поговорим. Потому что у меня сейчас получилась какая-то смесь: и про нарциссические планы в начале профессии, и про какие-то печали в жизни всех терапевтов, и про личностные деформации, и про то, как работает группа. Все как-то смешалось.
Тут прозвучал вопрос о том, что в терапевтических группах у участников бывает очень большой интерес к теории, причем в разных группах и у психологов. И это хорошо. Это значит, что ты хороший катализатор этого процесса, или Катя хороший катализатор, и не надо это игнорировать. Я, честно говоря, когда стал это рассказывать, подумал, что это может быть какая-то засада: интерес к теории вместо чего-то. Но у меня есть идея. Я не верю в то, что власть принадлежит либо ситуации, либо личной силе. Я верю, что ведущий группы является катализатором. Он заряжен какой-то темой, а потребностей в группе много. Если человек заряжен темой теории, если ему это в кайф, группа может с удовольствием на это откликаться. И не надо это игнорировать.
Тут важно прояснить, что значит выражение «власть принадлежит ситуации». Это не значит, что есть я и есть какая-то ситуация, которой я отдаю всю власть. Я часть этой ситуации. Я формирую эту ситуацию точно так же, как эта ситуация формирует меня. Я часть поля ситуации. Поэтому если ты предъявляешь себя как преподавателя, на всех своих теоретических знаниях, то эта ситуация уже неизбежно будет такой, если ты представлен именно таким образом. Поэтому к тебе и обращаются именно так.
Мне вообще кажется, что, безусловно, группа больше, чем ведущий. Но совсем уж заключать, что ведущий ничего не привносит, тоже нельзя. Потому что, с одной стороны, если человек очень много присутствует, чем-то заряжен, то это, как в приведенном примере, вполне может быть особенностью группы, которую он ведет. Если ты заряжен интересом к теоретической основе всего, что делаешь, то это может транслироваться. Но точно так же мы, как ведущие, можем приносить много всякой хрени. Если мы, например, находимся в какой-то своей эмоциональной зоне, мы можем туда группу, как воронкой, потащить за собой. И наоборот, можем быть совершенно не способны обратиться к какой-то теме и делать все, чтобы поддерживать не ее, а что-то другое, лишь бы процесс не происходил. Это обоюдные вещи.
Думаю, что какая-то совсем уж хрень, которая хрень, вряд ли пройдет. Скорее всего, группа просто встанет и уйдет. Проголосует ногами. Но с другой стороны, если я очень сильно заряжен какой-то темой, и поле готово откликнуться, то если из двадцати химических реакций я катализирую только одну, но именно эта реакция в группе идет, то я ее просто катализирую. Другой вопрос, что я не могу катализировать ее чем угодно.
А можно сейчас провести маленький эксперимент? Я прочитала лекцию, и что-то она у вас вызвала. Можете поделиться чувствами, которые у вас вызвала эта лекция, если они как-то открываются? Или эта лекция была функционирующей для вашего нынешнего дня?
Один человек сказал, что лекция вызвала у него теплые чувства. Он даже удивился, когда ребята сказали, что тема депрессивная. Для него она не была депрессивной. Наоборот, это было что-то про близость с собой, про близость с реальностью. Другой человек сказал, что у него зачесались руки, ему очень хотелось что-то сделать руками. И прозвучало: я бы вообще это делала всегда в группах — что-то делаю и спрашиваю, как у вас это отзывается, давайте сфокусируемся.
Еще кто-то вспомнил момент, когда вчера Алла попросила рассказать, почему мне интересны группы. И когда я стала рассказывать, человек не знает, что именно я сказала, но услышал в этом какое-то определение того, почему он сам это делает, что делает, что как терапевт он испытывает много неуверенности, а в группе ему проще, ему очень хорошо в группе. И ему правда интересно, насколько это было его собственное, а насколько — проводник того, что есть в группе, потому что это очень отзывалось. И мне самой казалось, что это был просто ответ на тот запрос. Это была не та лекция, которую я собиралась читать с утра, как вы сами видите.
Еще прозвучало, что когда говорили про тревогу, про отношения, стало грустно. Для человека это было про какую-то безнадежность: все, теперь уже больше никого не найдешь, дружить только с психотерапевтами. И это очень грустно, потому что как будто все. Для него это звучало как безнадежность. И тут важно было не спорить с этим, не говорить «нет, не надо грустить», а послушать. Потому что про группу все понятно: оживляет, транслирует. А вот здесь это было очень просто и очень сильно.
Кто-то сказал, что для него это, наоборот, было здорово, что это вызывало отклик, что в этой лекции можно было сделать какой-то выбор. Кто-то говорил про отношения и про то, что впервые услышал слова, которые как будто говорили о нем, о том, чего он не чувствует в себе. Очень много было поддержки именно про группу, про объединение. И при этом важно было сказать: я не хочу, чтобы вы слышали, будто у меня как-то получается безоблачно, будто мы тут просто поболтали. Нет.
Еще один отклик был про начало лекции, про отношения, которых человек не знал. Он много говорил о плане терапии для пострадавшего, и ему очень понравилось, что в какой-то момент этому уделяется особое внимание, а в какой-то момент принимается, что оказывается, внутри настолько хорошо, что вовне гораздо сложнее. И тогда ты идешь на какой-то риск: сохраняя это, начинаешь играть в темы, которые раньше не трогал. И тут прозвучало уточнение: не то чтобы там настолько хорошо, а просто с нами чем-то интереснее. Да, в этой программе. Дайте денег — будет хорошо, а снаружи еще хуже. И в этом тоже была ирония, но и узнавание.
Еще кто-то сказал, что чувствует: работа вовне чем-то осложняется. Если я с этим человеком уже столько всего «шопингистил» в группе, то мне уже с ним неинтересно будет, а времени найдется в три раза больше, поэтому должны быть близкие отношения. И тут же прозвучало: ничего себе какая цена у психотерапии. Я сижу и думаю, наверное, надо. Даже для меня эта цена получается великая. Как будто это испытание друзей: если вы это выдержите... У меня, например, остались здесь единицы, которые не дружили. А я и не знала, что это так.
И в конце прозвучало, что вообще очень ценно вот так отзываться, потому что это реально что-то за жизнь. Настолько много разных пластов зацепило, что и правда можно и расстроиться. Кто-то сказал: я поддерживаю отношения с друзьями и с детьми. Конечно, они на одной моей линии жизни не стали, но мы мало общаемся. И в этом тоже есть правда — не окончательная, не универсальная, но живая, человеческая правда того, как психотерапия, группы, профессия и близость переплетаются в реальной жизни.
Мне очень понравилось, что в какой-то момент этому уделяется особое внимание, а в какой-то момент приходит принятие: оказывается, внутри настолько хорошо, что вовне гораздо сложнее. И тогда ты идешь на определенный риск, стараясь это сохранить, начинаешь играть в темы, про которые раньше думал, что они не настолько хороши, а просто с нами почему-то интереснее. В этой программе как будто все время звучит внутренний мотив: дайте денег — будет хорошо, потому что снаружи еще хуже. И в этот раз это тоже очень чувствуется.
Я чувствую, что работа вовне чем-то осложняется. Если я с этим человеком уже не так много соприкасался в группе, то мне уже может быть с ним неинтересно, а времени на это все равно найдется в три раза больше. Поэтому как будто должны быть близкие отношения. И тут думаешь: ничего себе какая цена в психотерапии. Я сижу и думаю, наверное, так и надо. Даже для меня цена получается какой-то великой вещью. И это, по сути, испытание дружбой: если вы это выдержите, значит, что-то в этом есть.
У меня, например, остались здесь буквально единицы тех, кто не был связан дружбой, и я не знала, что это так работает. Но я правда думаю, что это очень ценная вещь — как-то отзываться друг на друга. Реально в этом есть что-то очень жизненное. Потому что зацепило настолько много разных пластов, что не могло не зацепить. И да, от этого можно и расстроиться.
Я поддерживаю отношения с друзьями и с детьми. Конечно, они остались на одной из моих линий жизни, но общаемся мы мало. И когда общаемся, это иногда ощущается так, как будто перед тобой уже почти чужой человек. Я думаю, что психотерапевты первой волны чаще всего являются трудоголиками, а психотерапевты третьей волны имеют шанс не быть трудоголиками. Поэтому у нас просто разные взгляды на жизнь. Потому что иначе это все равно что теперь работать двадцать четыре часа в сутки: зайти, отказать, зайти, отказать. А мы и так уже как будто живем в режиме двадцать четыре часа в сутки, все время внутри своей среды, все время в своем профессиональном поле.
Но, скажем, у меня был и другой опыт. В отношении друзей у меня есть трое очень ценных друзей, которые не остались где-то в прошлых слоях жизни. Мне с ними очень хорошо, и я рад, что они у меня сохранились. Потому что многие действительно отвалились. И перспектива общаться только с коллегами действительно вызывает у меня массу тяжелых чувств, очень неприятных переживаний. А в общем, если говорить про лекцию, то здесь как раз и проступает вся эта тема: что происходит с отношениями, когда профессиональная среда становится почти всей жизнью.
