Я начинаю испытывать какое-то смущение, как будто нужно сказать что-то очень существенное и важное. Но на самом деле мне просто хотелось бы вас познакомить с тем, о чем дальше пойдет речь. Хотя, если подумать, здесь ведь почти нет людей, с которыми мы вообще никогда не встречались. Какие-то лекции я читала на инклюзиве, какие-то лекции читал Данила, мы приезжали в разные группы. Так что многое из того, о чем я сейчас буду говорить, большинству из вас, наверное, уже известно. Но, может быть, все равно стоит это повторить. Как вчера хорошо сказала Саша: забыть, забыть, забыть — и потом снова к этому вернуться.
Гештальт-подход — это направление, которое, как и любое уважающее себя направление психотерапии, действительно выросло в диалоге с психоанализом. Подробно я сейчас об этом говорить не буду, это, скорее, тема следующих лекций, чтобы нам разобраться в соотношении всех корней, с которыми оказалось связано появление гештальт-подхода. Но во многом он действительно образовался именно в диалоге с психоанализом. Потому что Фредерик Соломон Перлс, которого обычно называли просто Фред Перлс, до пятидесяти лет был практикующим психоаналитиком. Его первая книга «Эго, голод и агрессия» — это книга, написанная психоаналитиком, который получил классическое медицинское образование, проходил собственный психоанализ и практиковал как психоаналитик.
Он не был таким уж бунтарем, как о нем иногда рассказывают в легендах. Скорее, он пытался жить правильно и всегда находить в своей жизни какую-то форму. Другое дело, что тот принцип индивидуализма, который он исповедовал, в какой-то момент оказался в довольно сильной конфронтации с психоанализом. Почему? Потому что психоанализ в своем философском основании связан с идеей, что есть некоторая реальность, к которой надо приспосабливаться. И в тот момент, когда психоанализ создавался, эта реальность была достаточно устойчивой. Тогда действительно имело смысл к ней приспосабливаться.
А время, когда создавался гештальт-подход, — это уже время после Первой мировой войны, время начала Второй мировой войны, время экономических кризисов, ценностных кризисов, экзистенциальных вызовов. И так или иначе оказывалось, что человеческая жизнь, да и по сей день мы, наверное, можем об этом говорить, оказывается фактором более стабильным, чем общество. Поэтому если уж к чему-то и приспосабливаться, то скорее к себе, к тому, кто есть я, а не к обществу. Потому что представьте себе: мы начнем сейчас приспосабливаться к обществу, а потом пройдут очередные выборы, все поменяется. И вот мы приспособились — а зачем?
В этом отношении Перлс, создавая свое направление, создавал его как психоаналитик, но все равно двигался каким-то своим индивидуальным путем. Он был женат на Лоре Перлс, которая была доктором гештальт-психологии. И нельзя сказать, что Перлс просто взял и создал гештальт-терапию потому, что был очарован гештальт-психологией. Скорее, в какой-то момент именно это название и именно эта форма оказались тем, во что смогли уйти определенные принципы. В гештальт-психологии были заложены основания, которые позволяли уйти от резких политических конфронтаций и в большей степени опираться на принципы субъективизма.
Потому что основатели гештальт-психологии были учениками Гуссерля, того человека, который создал феноменологию. И некоторые принципы феноменологии — это как раз идея о том, что мы не знаем, что такое реальность. Вероятно, она где-то существует, но мы не будем заниматься этим напрямую, потому что наши представления о реальности ограничены нашими возможностями ее восприятия. Гуссерль говорил, что мы уходим от спора материалистов и идеалистов в сторону определенного агностицизма и будем познавать мир только в той точке, которая является субъективной феноменологической реальностью. Про феноменологию Гуссерля я сейчас подробно говорить не буду, но так или иначе фигуры, занимавшиеся гештальт-психологией, были его учениками.
И действительно, те принципы, которые разделяла и Лора Перлс, в какой-то момент позволяли уйти от всеобщих позиций, которые в противовес экзистенциализму всегда были свойственны философской антропологии, то есть учению о должном человеке. Философские антропологи, начиная еще где-то с Аристотеля, говорили, что у каждой вещи есть некая сущность. А если обратиться к философской антропологии уже конца XIX века и нашего времени, то это создатели многочисленных научных школ, тестов, направлений, все попытки описать человека как некоторую действующую структуру, максимально выявить типологию личности и вообще вычислить с помощью вероятностных моделей принципы поведения человека в окружающем мире.
Экзистенциализм, и в частности экзистенциализм Гуссерля, Хайдеггера, вообще все, что относится к феноменологической традиции, боролись против этой идеи структурной философской антропологии, которая предполагала изучать человека как структуру. Вместо этого внимание обращалось к индивидуальному, уникальному миру, к той точке существования, вокруг которой строится вся жизнь человека. То есть прочь все закономерности, прочь всеобщие теории — будем исходить из каждого отдельного конкретного человека. И с этой точки зрения психотерапия всегда является чем-то индивидуальным, уникальным проектом.
Я сейчас не буду долго на этом останавливаться, а просто перечислю основные корни гештальт-терапии и скажу, как рождался сам термин. С одной стороны, это психоанализ, из которого вышел Перлс. С другой стороны, это принцип целостности, который он взял из работы гештальт-психологов и из своего конкретного опыта работы с Куртом Гольдштейном, когда работал с острыми мозговыми травмами в госпитале во время Первой мировой войны. Это экзистенциализм и феноменология. Это различные восточные практики, потому что люди, вместе с которыми Перлс создавал свое направление, были ориентированы на восточные практики и на древние китайские традиции. Поэтому мы до сих пор говорим о том, что приходится обращаться к учению Лао-Цзы, к учению Конфуция, хотя в большей степени именно к Лао-Цзы, и к некоторым практикам буддизма. Так или иначе, это тоже послужило определенной корневой системой гештальт-подхода.
Но в то же время была психодрама Морено, и пустой стул, который считают техникой гештальт-терапии, на самом деле не является специфической техникой именно гештальт-терапии. Это способ реализовать возможность разворачивания внутренней феноменологии, взятый из принципов, которые развивал Морено в своей теории психодрамы. Там было достаточно много разных влияний. Были рейхианцы, были люди, занимавшиеся дыхательными практиками и телесностью, которые, исповедуя принципы целостности, говорили о том, что тело фиксирует напряжения и что телесной целостностью мы платим за игнорирование наших душевных переживаний. В общем, корней было очень много.
Когда Перлс писал свои первые работы, это был, кажется, 1936 год, он еще искал название. Я каждый раз ругаюсь, потому что есть структурализм, а есть тот подход, который развивал Перлс, и с названиями там была путаница. Потом наступила Вторая мировая война, а еще до нее уже создавались концентрационные лагеря смерти, поэтому то название, которое было предложено самим Перлсом, — концентрационная терапия — естественно, не прижилось, именно в силу политических обстоятельств. Не случилось, не получилось. И тогда Лора Перлс предложила в качестве выхода название «гештальт-терапия». Так удалось уйти от политики, потому что гештальт — это просто принцип восприятия.
Мы мыслим картинками, образами, вспоминаем что-то картинками и образами, воображаем тоже картинками и образами. Наша жизнь представляет собой некоторую внутреннюю карту местности, некоторую целостную картинку. Если эта карта местности не является целостной, мы говорим о диффузии идентичности, о расщепленности человека, о пограничной организации личности. Но так или иначе сама целостность картинки, картинки восприятия реальности, действительно является психологическим принципом восприятия, и именно это было положено в основу названия гештальт-подхода.
Вот такой интересный экскурс в название. Потому что действительно в книге «Эго, голод и агрессия» слов «гештальт-терапия» вы не встретите, если кто-то из вас эту книгу читал. А к следующему семинару ее надо будет обязательно прочитать тем, кто не читал. Потому что мы попробуем следующий семинар частично посвятить тому, чтобы понять кухню создания этого направления, понять саму мысль. По какой причине из психоанализа выросло другое направление? Лучше этой книги нет, чтобы это понять, именно феноменологически понять. Сейчас я вам рассказываю, как это развивалось исторически.
Естественно, все это сопровождалось созданием нью-йоркского гештальт-института, который вообще-то звучит очень солидно — Нью-Йоркский институт гештальт-терапии. А на самом деле это была квартира, которую Фред и Лора снимали в Нью-Йорке. И в ней собирались всякие люди, что-то обсуждали, устраивали такие интеллектуальные и профессиональные тусовки. Это и называлось Нью-Йоркским институтом гештальт-терапии. Людей, которые вокруг этого собирались, вы тоже знаете. Это сам Фриц, его жена Лора, это Изидор Фром, Джим Симкин и еще некоторые люди. Из них наиболее известен Пол Гудман.
Пол Гудман был философом, анархистом, поэтом и при этом человеком с аналитическим образованием. Когда он стал сотрудничать с Перлсом, ему вроде бы нужно было просто помочь оформить идеи Перлса в книгу, но он не мог сделать это нейтрально — он внес туда и свои идеи. Поэтому, когда некоторые западные гештальтисты, в частности французская школа гештальт-терапии, у которой мы учились, говорят о гештальт-терапии, они меньше говорят о Перлсе и больше — о Гудмане.
Есть и совершенно отдельная фигура — Изидор Фром. Он вообще в своей жизни почти ничего не написал, кроме посмертно опубликованного интервью, в котором сильно ругал Перлса за то, что тот в конце жизни продался всяким техническим инновациям, уехал зачем-то в Калифорнию, стал давать там шоу на сцене. Это все стали записывать, и все стали думать, что все так просто: поставил стул, увидел на нем маму, отреагировал, приехал в свою деревню — а ничего не получается. Что такое, почему? Изидор Фром был человеком гораздо более строгим по отношению к методам, он сохранил большую выдержанность. И эта первая нью-йоркская школа в конечном счете оказалась более сдержанной.
Так получилось, что и Лора Перлс в конце жизни в своих взглядах отошла от позднего Перлса, потому что в Калифорнии он оказался уже один. У него там были разные отношения с другими женщинами, которые периодически с помощью всяких эзотерических техник, массажа и прочего буквально вытаскивали его, сажали, и он снова оказывался способен чувствовать, что это помогает. В частности, в этом состоянии он написал автобиографическую книгу «Внутри и вне помойного ведра», которую стоит почитать просто потому, что там очень глубокие идеи сочетаются с довольно несвязанным текстом. Читается она своеобразно, но хорошо бы понимать, что все это были живые люди.
Это примерно как в свое время у Надежды Константиновны Крупской спросили: как вы там с Владимиром Ильичом в Шушенском, наверное, сидели под зеленым абажуром и создавали теорию революции, марксистские кружки? А она ответила: да что вы, молодые были, любили. Вот и здесь важно понимать, что книги писали люди, а не какие-то безличные носители голых теорий. Эти книги писали люди, находившиеся в определенных отношениях друг с другом, с профессиональным сообществом, которое доминировало в тот момент, и с политическими идеями, которые либо принимались государством, либо, наоборот, требовали сильного бунта, необходимости прятаться, скрываться, создавать что-то не слишком явное.
Поэтому книги, написанные тем же Перлсом в разные периоды его жизни, написаны человеком, который по-разному думал и сам с собой оказывался не согласен. В этом смысле действительно очень грубо, но все же различают раннего Перлса и позднего Перлса. То есть того Перлса, который в сороковые годы в большей степени создавал гештальт-терапию, и того Перлса, который уже в Калифорнии ушел в сторону работы с внутренней феноменологией, с осознаванием, с проекциями, с фантазиями, со стульями, с работой с большими аудиториями. До сих пор существуют школы так называемого калифорнийского стиля Перлса и стиля восточного побережья.
Все это существует до сих пор. При этом Изидор Фром, не Эрих Фромм, а именно Изидор Фром, которого вместе с Хорни вытащили из Южной Африки, оставил после себя очень большую школу учеников. Он не оставил большого книжного наследия, большого количества научных работ и статей, но оставил большую школу учеников. В частности, он считал, что обучать надо системой небольших семинаров. Он сам ездил по миру, к нему приезжали, была небольшая группа людей — человек двенадцать-пятнадцать, — и они за ним ездили, к нему приезжали, он иногда где-то появлялся. Он считал, что то, что делает терапевта терапевтом, — это индивидуальная терапия, довольно регулярная, регулярная супервизия и теоретические размышления, семинары по поводу всех этих процессов.
Он был большим противником громких шоу, не любил большие формы, в отличие от позднего Перлса, которого потом за это критиковал. Похоже, они просто были людьми разной личностной организации. Некоторая демонстративность Перлса отличалась от личностных характеристик Изидора Фрома. Мы учились, когда я говорю «мы», я имею в виду первое поколение гештальт-терапевтов, у учеников Изидора Фрома. Это Жан-Мари Робин, Жак Блес, Маргарита Спаньоло — люди, которые непосредственно учились у Изидора Фрома.
А дальше уже была наша история. В 1988 году приехали немцы и провели в Ассоциации психологов-практиков довольно удачный семинар, который вызвал интерес. После этого с ними договорились о четырехлетней программе. Это был немецкий институт Фрица Перлса, раздробленный по многим городам Германии. В тот момент в России невозможно было сильно оплачивать их работу, поэтому они делали такую полублаготворительную, предварительную программу. Зачем-то им было важно развивать нас как страну, которая только начинает. У них был какой-то энтузиазм, а может быть, еще и немецкое чувство ответственности за развитие других народов — кто его знает. Сейчас уже никто не может точно сказать, почему именно немецкая программа оказалась той самой первой программой, которая создала первый выпуск сертифицированных гештальт-терапевтов в России.
Нас было не очень много, человек двадцать в этой группе, программа длилась четыре года. Они были очень практически ориентированы и в большей степени опирались скорее на поздний гештальт Перлса, на то, что относится к практическим техническим вещам. Нам читали не очень много лекций, зато было довольно много разных упражнений. У нас было какое-то знакомство с методом через практику, но довольно мало понимания этого метода как единого философского направления, опирающегося на обязательные философские принципы. Мы скорее интуитивно постигали тогда гештальт. Он нам нравился тем, что давал очень много имплицитного знания, поддерживал вот эту уверенность, когда не нужно было что-то специально проверять, а знание как бы обнаруживалось в опыте. Это действительно вызывало очень сильную симпатию к этому направлению, давало возможность почувствовать себя и продвигаться.
В эту группу уже собирались практикующие терапевты. У нас там не было студентов, начинающих людей, людей с улицы. Мы все что-то думали и делали до этого времени: кто пять лет, кто семь, кто десять. Это была группа интуитивно сложившихся профессионалов. С 1987 года у нас уже была открыта Ассоциация психологов-практиков, и какое-то количество семинаров мы прослушали, пытались как-то осознать и концептуально оформить то, чем занимаемся.
Мне это направление оказалось очень симпатично по личным причинам. Я как профессионал формировалась в Питере, тогда он еще назывался Ленинградом, в психоневрологическом институте Бехтерева, где в тот момент была очень сильно развита и поддержана работа с группами. Тогда были польские и немецкие проекты, которые довольно серьезно исследовали работу с группами, в частности групповую динамику. Польские проекты в большей степени опирались на поляков, в частности на Кротохвила, которого вы, скорее всего, и не знаете, но это один из тех, кто описывал работу с групповой динамикой, прежде всего в связи с неврозами. А то, что касалось сотрудничества с немцами, было в большей степени связано с работой в группах с психически больными людьми, с малопрогредиентной шизофренией. Это были работы, связанные с другими отделениями, которыми тогда руководил человек по фамилии Блоярик. Может быть, часть этих фамилий вы и не запомните, но так или иначе это часть моей жизни.
Я считаю, что мне повезло включиться именно в тот момент в институт, где какие-то принципы работы с группами мне очень понравились. Я по этому поводу думала, что-то делала, вела эти группы. И когда я оказалась в контакте с гештальт-терапевтами, многие вещи просто прозвучали для меня созвучно. Не нужно было во что-то специально верить, я довольно легко включилась в это направление. В частности, мне было близко то, что знание может приходить не через передачу коммуникативного знания, а через открытие; принцип «здесь и теперь»; принцип поля как актуального напряжения человеческих потребностей в конкретной человеческой ситуации. Мне это все было очень близко, знакомо, симпатично. И программа прошла с большим энтузиазмом, хотя и не с очень большой осознанностью.
И вот тогда возникло желание понять, чем же мы, собственно, занимаемся. Когда мы уже получили какие-то бумажки, которые вроде бы нас даже сертифицировали, встал вопрос: а что же это все-таки за направление? В тот момент Данила пригласил Жан-Мари Робина, который тогда был ассоциированным членом, претендентом Европейской ассоциации гештальт-терапии, на программу, которую мы условно называли третьей ступенью. Но по сути она была посвящена философии, методологии и теории гештальт-подхода. Там мы впервые узнали, как все это создавалось, какие существовали школы и направления.
Но Робин тогда был не тот Робин, который сейчас, а тот Робин, который был в 1992–1993 году. Это был другой Робин. Тогда он был еще полностью индивидуалистом и даже до сих пор утверждает, что работать в позиции эксперта, разбираться с человеком из экспертной позиции, в общем, удобнее, чем думать, что все, что мы создаем, мы создаем вместе, опираясь на теорию поля. За пятнадцать-шестнадцать лет знакомства с Робином его взгляды менялись, и он сам об этом говорит и пишет в своих книгах. Думаю, вы их читали, а если не читали, то хорошо бы посмотреть. Сейчас современный гештальт-подход в большей степени опирается на ту теорию, которая приписывается философии Пола Гудмана и описана во второй книге — «Возбуждение и рост человеческой личности», которая у нас плохо переведена, к сожалению, но слава богу, что хотя бы так переведена. Она называется «Теория гештальт-терапии», и не надо путать ее с «Практикой гештальт-терапии».
Эта вторая книга в большей степени уже написана Гудманом, человеком, который легко владел пером и вложил туда массу своих идей. Именно эта книга и считается Библией гештальт-терапевтов для многих западных гештальт-терапевтов, в частности тех, у кого мы учились, продолжаем учиться и продолжаем их приглашать. Идея гештальт-терапии, по сути дела, шла через смену двух больших парадигм: парадигмы индивидуализма и парадигмы постмодернизма, которая в большей степени опирается на теорию поля. Все то, что относится к модернизму, в большей степени связано с идеями философской антропологии и в меньшей степени опирается на экзистенциализм, хотя утверждение, что это опирается на экзистенциализм, все равно присутствует.
В этих книгах очень много спорных моментов. Та же самая теория Self описывается то так, то иначе. Если вы будете все это внимательно читать, не ищите там окончательную истину и правду. Просто поймите, что в голове человека с трудом укладывались разные концепции. Например, идея о том, что я есть процесс моей собственной жизни, а не нечто, находящееся под кожей. Где я нахожусь? Я нахожусь на границе отношений с вами. И я и есть в данный момент эта граница. Смена этих парадигм происходила тяжело, потому что когда терапевты работают как эксперты, им проще защищаться от клиентов теорией, какими-то техниками. Когда же мы работаем в большей опоре на теорию поля, которая обращает нас к актуальной ситуации, к заряженности пространства, к энергии человеческих потребностей и отношений, тогда приходится говорить о том, что все, что мы делаем, мы делаем вместе. Мы не ведем группу куда-то, а вместе с группой куда-то идем. И можем быть только чувствительны к тому, куда идет сама эта группа. Если же мы начинаем выжимать жизнь из какой-то готовой рамки и знания, то мы из нее эту жизнь и убиваем.
В Херсоне, в Харькове, в Киеве — везде это развивалось по-разному. То, что создавалось в Харькове и в Киеве, немного шло помимо нас. Потому что, собственно говоря, Женя Медриш заканчивал у нас в Москве программу третьей ступени и долгое время не был интегрирован с украинским сообществом. Хотя сейчас он все больше и больше интегрируется, мы приглашаем его на интенсивы, и этот обмен кажется очень важным и интересным. Женя все больше включается, сейчас уже является членом профессионального совета. А то, что относится к киевскому гештальту, все это опоздало лет на десять, и до сих пор там есть некоторая неразбериха. По этому поводу я сейчас ничего говорить не буду. Но, думаю, киевляне довольно сильно ревнуют и думают: как это так, мы столица, а в Одессе, в какой-то провинции у моря, гештальт уже давно развивается, а мы тоже хотим. Но амбиций много, а какое-то количество лет все равно придется выращивать свои кадры, никуда от этого не денешься.
Мне хотелось, чтобы вы понимали общую сетку отношений, вообще то, где вы находитесь. Чтобы вы как участники всех этих программ понимали, что точно можете ездить на международные конференции, понимая, что мы являемся ассоциированным членом Европейской ассоциации гештальт-терапии, и точно можете опираться на тех людей, у которых вы учились. Это единая система, которая вполне функционирует. Этот корабль плывет уже, получается, семнадцать лет. На Украине — уже тринадцать. И действительно, развитие на Украине происходило, с одной стороны, путем установления отношений, а не через какие-то индивидуальные увлечения и не через специальную постановку сверхценных задач, что обязательно надо заниматься гештальтом.
Когда возникла идея развивать гештальт в Одессе, дальше была еще и определенная жизненная колея. Мы с Аллой достаточно долго занимались телефонами доверия. Понятное дело, кого стали искать в качестве союзников в этой идее, кто мог бы с нами вместе учиться. Конечно, тех, кто тогда в Украине развивал телефоны доверия и в них работал. Так, к счастью или к несчастью, Ирина Пулешова и, по-моему, Пулешов тоже, работали на телефоне доверия, приезжали на семинар, и мы их как-то соблазнили: приезжайте, будем учиться. Сильно соблазнили. От этого и пошел донецкий гештальт — от такого соблазнения, связанного с телефонами доверия.
Точно так же возник и херсонский гештальт — опять же связанный с телефонами доверия. Хотя, я думаю, донецкий гештальт пошел не только от соблазнения, но и от укорения. Потому что мы приехали просто посмотреть, чтобы сориентироваться, собирались быть в «аквариумах», а Саша начал активно укорять: как вы можете, аквариум — это же такое, в аквариум нельзя. И вот от этого укорения донецкий гештальт тоже пошел. Такой гештальт от укорения. От большого укорения по бокам развелось что-то, образовалась огромная светящаяся дыра. В этом тоже есть какая-то живая история сообщества, с его соблазнениями, истериками, ревностью, амбициями и включенностью.
Мне хотелось бы, чтобы эта лекция открывала двери для возможности говорить о том, как все развивается на местах, в регионах, задавать вопросы, выражать несогласие, делать комментарии, высказывать чувства. Потому что то, что мы делаем, мы действительно делаем все вместе. И поэтому вы оказываетесь соучастниками большого исторического процесса, который называется созданием гештальт-терапии на Украине.
И то, что мне лично очень хотелось бы сделать фигурой этой программы, — это ответ и на запрос про супервизию. Потому что эта программа прежде всего про обучение супервизии, про навыки ведения групп и про знакомство с теоретическими и философскими основами метода. Мне очень хотелось бы, чтобы вы все поучаствовали в создании такого феномена, пусть даже на нашей площадке, но в любом случае в сообществе, как динамическая супервизия. Потому что то, к чему вы привыкли, — это супервизионное консультирование: когда от случая к случаю к разным терапевтам по поводу разных клиентов мы обращаемся за супервизией.
А динамическая супервизия — это когда я хожу регулярно к одному и тому же супервизору по поводу одного и того же клиента и получаю заочную супервизию. Я хожу к нему раз в месяц, каждую пятую сессию. И таким образом по поводу своей длительной работы я постоянно хожу к супервизору. Тогда мы укрепляем идентичность терапевта, который получает постоянную поддержку в работе с клиентом. И мы поднимаем статус супервизора, потому что становится понятно, зачем он нужен в сообществе. Не от случая к случаю, а как вполне уважаемая профессиональная фигура.
Потому что, на мой взгляд, у нас более-менее есть идентичность клиента. Идентичность терапевта точно есть. Идентичность тренера тоже есть, такая, что ее уже хотелось бы даже поменьше. А вот в идентичности супервизора у нас явная прореха. Кто он такой, чем он занят — это не очень ясно. И хотелось бы, чтобы в этой программе у всех нас появилось по этому поводу ясное представление и воплощение в программе, по сути дела материальное подкрепление вашего супервизорского статуса в сообществе.
Кроме того, вы, наверное, уже часто встречались с очень интересным переживанием, когда люди говорят: у меня столько-то часов терапии. И говорят это зачастую с гордостью, уважая тот путь, который они прошли в терапии. Или: у меня столько-то лет работы терапевтом. В этом тоже есть ценность. Но интересно, что никто не говорит о том, сколько у него супервизий. И мне кажется, что это как раз та вещь, которая сейчас будет развиваться. Когда, описывая свой путь профессионализма и присутствия в этой профессии, можно будет говорить как о ценности и об опыте в рамках супервизии как терапевт, и об опыте предложения супервизии.
Мы еще разговаривали о том, что есть очная супервизия, и она кратковременная. Все привыкли к пятнадцати минутам. Предполагается, что супервизор вроде как видит, как проходила работа. Но если говорить о реальности, то очная супервизия с уличным клиентом практически маловозможна. Поэтому вполне возможно, что важной задачей является исследование возможности развития супервизии не только как учебной практики, а как некоторого института. То есть создание института супервизии. Очная супервизия — это учебный проект, так мы обучаем супервизии. А работать в реальности приходится скорее в форме заочной супервизии. И для этого нужно развивать следующий навык: способность обозначать и описывать свою работу. Давайте на этом остановимся.
