Сегодня мы хотим продолжить разговор про идентичность, про то, как она развивается и как через нее проявляются разные способности. И поскольку мы говорим в рамках гештальт-подхода, здесь естественно вспоминается представление о процессе, состоящем из трех функций, и телесная функция, наверное, одна из базовых для идентичности, для нас особенно важна. Потому что, когда мы задаемся вопросом «кто я?», «как я проявляюсь?», мы всегда одновременно выбираем, что нам подходит, что не подходит, чего мы хотим и чего не хотим.
Если двигаться дальше, то, прежде чем переходить к рождению младенца и к развитию ребенка, хорошо бы вообще определиться с самим понятием идентичности. Зачем она нужна? Потому что слово это звучит постоянно: идентичность, идентичность, идентичность. Но что за ним стоит? Мне кажется, что особенно остро этот вопрос возникает в зоне контакта, когда организм соприкасается с окружающей средой. Есть я, есть другой человек, есть мир, и именно в этот момент по-настоящему встает вопрос: кто я? И это, на самом деле, очень сложный вопрос.
Те, кто работает с людьми, думаю, согласятся: клиенты приходят к нам обычно не в прекрасный период своей жизни, а в кризисный. Они сталкиваются со сложными переживаниями, с трудными обстоятельствами, и, как правило, не спрашивают напрямую: «Кто я?» Они спрашивают: «Что мне делать?» Что делать, когда я оказался в такой ситуации? Как жить дальше? Но если мы начинаем разворачивать этот вопрос глубже, то неизбежно выходим к теме «кто я», «из чего я состою», «что во мне есть», «какой я человек», «в какой среде я живу», «в какой семье я вырос», «какое образование получил». И это очень важно.
Потому что без выстраивания этого фундамента, а фундамент — это вся моя история, история моего рода, мои отношения, мои дети, мои друзья, весь мой жизненный опыт, — без этого как будто невозможно по-настоящему оказаться в той точке, где я сейчас нахожусь, а значит, и начать изменения. Изменения начинаются только тогда, когда я признаю то, что у меня уже есть. А очень часто люди приходят с запросом: «Научите меня жить по-другому, я хочу все изменить». И ты смотришь на человека и думаешь: как? Потому что у него уже есть определенный опыт, и именно этот опыт не дает просто взять и стать другим.
Я впервые услышала важное для себя разделение идентичности на две части на одной из лекций, когда училась на программе про кризисы идентичности. Саша Михалков тогда сказал, что идентичность можно разделить на две части. Первая — это переживание себя, то, как я сам себя ощущаю. Вторая — это как раз тот самый фундамент, вся моя жизненная опора, моя история. И мне это кажется очень точным. Потому что, с одной стороны, есть непосредственное чувство себя, а с другой — все то, на чем это чувство держится.
Еще мне кажется важным сказать, что до какого-то момента жизни действительно существует представление, будто есть некий главный кризис — кризис идентичности, который приходится на подростковый возраст. И будто именно тогда формируется Ego на всю жизнь. Как будто человек правильно прожил подростковый возраст, и дальше уже просто пожинает плоды: все основное выросло до двадцати лет, а потом он просто живет из того, что тогда сложилось. Не знаю, мне это кажется не очень справедливым. Потому что человек растет всю жизнь, и каждый, выходя из своей семьи, из своей среды, несет с собой опыт. И этот опыт очень часто как раз и решает, насколько человек остается творческим, насколько он способен быть автором своей жизни.
Когда человек перестает быть автором своей жизни, как опять же говорит Саша Михалков, он перестает быть у руля. Он просто плывет. И тогда авторство принадлежит другим людям или разным социальным средам. Сначала это авторство принадлежит родителям или тем, кто воспитывает ребенка. Они говорят, как жить, как расти, чем заниматься, что читать, что делать и чего не делать. Потом это авторство пытаются взять в свои руки социальные институты: детский сад, школа, институт. А потом человек приходит на работу, и там уже профессиональное сообщество начинает диктовать, как должен вести себя, например, бухгалтер, сидящий на основных средствах, или любой другой специалист. Я сейчас, может быть, не очень точно формулирую, но в обычной жизни это действительно так и происходит.
И вот тогда наступает кризис. Кризис — это тяжелый момент жизни, когда мои потребности и мои возможности не совпадают с тем, что требует от меня среда. Либо я уже не могу соответствовать прежним требованиям, либо понимаю, что у меня больше возможностей, больше свободы, чем та форма жизни, в которой я нахожусь, может вместить. Например, я понимаю, что я уже не смогу работать так, как раньше, не смогу писать какие-то бесконечные бумажки, не смогу жить в прежнем режиме. И тогда начинается поиск идентичности. Я не могу ответить на вопрос «кто я?», но начинаю хотя бы спрашивать себя: «А чего я вообще хочу?»
Наверное, этот поиск начинается с признания того, что я уже не могу продолжать по-старому. Например, человек говорит: вообще-то я хочу заниматься кулинарией, или каким-то видом спорта, или, может быть, вообще ничего не делать. И тут же возникает внутренний запрет: «А почему? Мне в детстве бабушка говорила: не надо, не высовывайся». И тогда ему можно сказать: подожди, тебе уже почти сорок, ты не живешь бабушкой. Да, бабушка тебя любила, но сейчас ты уже не обязан строить свою жизнь только из этой любви и из этих запретов. И очень часто именно детские фигуры продолжают внутри нас работать, как будто они до сих пор определяют, что можно, а что нельзя.
Мне еще хочется привести пример, который для меня связан с аутентичностью. Иногда видишь, например, каких-нибудь старушек — веселых, ярких, в Лос-Анджелесе, на каблуках, сморщенных, но при этом очень живых. И возникает ощущение, что в них есть что-то настоящее, что-то не умершее. Как будто они старушки по возрасту, но не старушки внутри. И, наверное, это и есть что-то про аутентичность — когда человек остается живым в своем проявлении.
Мне кажется, что аутентичность можно распознать и так: если ты смотришь на кого-то, тебе интересно, ты думаешь «я тоже так хочу» и начинаешь спрашивать, как у человека это получается, — это один тип переживания. А бывает по-другому: смотришь на другого и думаешь «ну все понятно», и вместо интереса возникает раздражение, зависть, желание обесценить. Например: вот Анна Конюшенко заняла это поле, пашет и пашет, а где тогда мое место? И я начинаю злиться, думаю: не буду ходить на ее мероприятия, не хочу там быть, где есть она. И дальше вокруг этого выстраивается огромное количество фантазий. Хотя, по сути, это тоже история про идентичность: про то, что я вижу другого, который как будто уже занял пространство, в котором я сам хотел бы быть.
Есть еще важная вещь: когда ты начинаешь говорить о том, чего хочешь, становится страшно. Вот обычный пример. Человек чего-то хотел, а потом говорит: «Я не знаю». И если спросить: «А раньше можно было хотеть?» — часто оказывается, что нет, нельзя было. И тогда ты рискуешь: выходишь, что-то рассказываешь о своем представлении об идентичности, предъявляешь себя. А потом сидишь и думаешь: сейчас еще десять минут, и надо будет возвращаться в зал, общаться с людьми. Кому-то лекция понравилась, кому-то нет. И сразу возникает масса переживаний: как я теперь буду с этими людьми? Вот этому, кажется, понравилось, а по глазам другого видно, что не очень. Особенно если ты заранее решил, что лекция была плохая, тогда ты точно будешь видеть подтверждение, что она никому не понравилась.
И это очень уязвимое место — предъявление себя. Ты вышел, тебя увидели, заметили, и сразу хочется спрятаться, чтобы все забыли, как в «Людях в черном»: щелчок — и ничего не было. Вернуться в анонимность. Потому что теперь с осознанием того, как я это делаю, придется как-то обходиться в глазах других. И очень часто видно, как человек пытается зайти в это только одной ногой. Как маленький ребенок, который бежит к морю, ему очень хочется плавать, но как только приходит волна, он тут же отскакивает назад: нет-нет-нет, слишком страшно.
Когда мы говорим про важные изменения, мне кажется, они всегда связаны с отказом от чего-то старого. И теряешь ты не только плохое, но и хорошее. Например, если продолжать метафору с морем: я не захожу в воду, потому что не умею плавать и мне страшно. Но если я научусь плавать, мне придется отказаться от очень старой, многолетней идеи о себе — что я не умею плавать, что это не про меня. А ведь в этой старой идентичности тоже что-то есть, она тоже мне что-то дает.
У меня есть и другой пример. Я очень люблю работать со студентами. Я обожаю видеть, как они меняются прямо на занятиях, в течение полутора часов, как у человека что-то сдвигается, оживает. И когда я думаю, что однажды этого больше не будет — в том виде, в котором это есть у меня здесь, в этом институте, в этой точке, — мне становится очень грустно и печально. И хочется это удержать. Мне могут говорить: «Ну давай еще до такого-то числа дожмем». А я понимаю: все равно не могу. Потому что отказаться даже от хорошего очень трудно.
И если говорить о другой деятельности, становится очень понятно, почему люди остаются на местах, которые кажутся им неинтересными, где они прогибаются, страдают, но ничего не меняют. Потому что это место дает им что-то важное. Например, стабильность. А стабильность действительно обеспечивает безопасность. Человек получает свои двести тысяч рублей, у него ипотека, кредиты, обязательства, и это все удерживает его в знакомой форме жизни. Да, может быть, ему тяжело, может быть, он давно хочет иначе, но там есть понятная опора.
Иногда за этим стоит и нечто большее. Например, страх перед свободой. Я вспоминаю историю про Швейцарию: на центральной площади натянуты сетки, чтобы люди не прыгали, и экскурсовод говорит, что здесь действительно высокий процент суицидов. И кто-то иронично замечает: живут слишком хорошо, невыносимо. То ли дело мы — все время что-то преодолеваем. В этой шутке есть очень серьезная вещь. Некоторые люди так привыкли жить в постоянном напряжении, в труде, в преодолении, что сама возможность жить легче вызывает у них ужас.
Я, например, спрашиваю человека, который работает с утра до ночи: что будет, если ты перестанешь так много работать и у тебя появится свободное время? И вижу ужас в глазах. Он говорит: «Я сопьюсь». И для него это не шутка, он правда так думает. Потому что в отпуске он не понимает, как себя занять. То есть и здесь тоже без вариантов: хорошо жить для него невыносимо, потому что тогда рушится привычная идентификация себя как человека, который все время занят, все время тянет, все время справляется.
Бывает такая позиция: «хорошо живешь, ты-то, конечно». И в психотерапевтическом пространстве это очень заметно. Психотерапевтическая группа, не дай бог, приходит счастливой — как будто это уже подозрительно, как будто «вообще все плохо», а если не плохо, то в следующий раз приходите. Или клиент приходит к психотерапевту, и у него наконец-то есть какие-то продвижения. Он либо не скажет об этом, либо скажет, но как-то сразу обесценит: «вот это у меня хорошо, но…» — и дальше все равно будет сидеть в том же месте, в той же идентификации, каждый день снова и снова ощущая себя определенным образом.
Собственно, каждый человек каждый день как-то себя идентифицирует, как-то себя ощущает. И даже лекцию люди слушают по-разному именно поэтому. Кто-то запомнит больше позитивных моментов, а кто-то — только то, что «не так», «не то», «вот это не подходит». Студенты второго курса, например, часто начинают видеть все новые и новые грани проблем, но не ресурсы для того, чтобы сделать что-то новое. А когда им говоришь, что вообще-то это тоже может быть ресурсом, они очень удивляются. Как это — плохое может быть ресурсом? Кажется же, что никому это не нужно. А на самом деле именно через это часто и начинается движение.
Но есть еще одна важная штука — про пространство отношений. Когда, например, ты что-то высказываешь, а твое мнение не совпадает с мнением другого человека, здесь часто поднимается травма. С одной стороны, ты либо теряешь себя, отказываешься от собственного мнения, либо хочешь уничтожить своего оппонента. Как будто признать, что у него может быть другое мнение, невозможно. Нужно только «или-или». И тогда лучше вообще ничего не делать и не говорить.
В этот момент тебе еще и кажется, что если твой оппонент не признает твое мнение, то ты сам окажешься уничтоженным. Не только тебе хочется уничтожить другого — ты еще и боишься, что он уничтожит тебя, потому что ты другой. Это страх предъявления себя и страх уничтожения. И, например, с тобой я это немножко произвела. Я точно знаю, что мы очень разные, и у нас в группе, например, по некоторым вопросам прямо диаметрально противоположные позиции. И действительно, мы до сих пор живы, мы жили вместе, что-то пытаемся делать. То есть оказывается, что у другого тоже есть право на существование, что может существовать что-то иное, не совпадающее с тобой.
Мы вообще хотели еще поговорить про гендерную идентичность, вчера это обсуждали, но на это уже совершенно не остается времени. У нас, кажется, осталось пять минут. Так что пока остановимся здесь, в этом пространстве, на этой точке разговора про идентичность, кризис, авторство и ту цену, которую человек платит за возможность стать собой.
Спасибо тебе большое за помощь.
