Вчера на тренерском сборе обсуждали то, что происходит в разных группах. Люди, которые работали в клиентских группах, рассказывали, что участников беспокоит один и тот же вопрос: кто они, что они здесь делают, зачем приехали и что вообще происходит. Потом постепенно выяснилось, что людей в группе терапевтов беспокоят, по сути, те же самые вопросы, только с какими-то своими нюансами. А когда стало понятно, что и тренерская команда к этим вопросам тоже неравнодушна, мы задумались: а действительно, зачем мы здесь, кто мы, что происходит и так далее. Поэтому решили попробовать рассказать вообще о процессах, о психотерапии, о том, что происходит в этом процессе, чем психотерапия отличается от обычной жизни, от тех разговоров, которые мы все периодически ведем с разными людьми, о каких-то особенностях психотерапевтического процесса, в том числе на интенсиве. И еще — о некоторых ценностях, которые отличают гештальттерапию, потому что здесь мы в основном занимаемся именно ею. Во всяком случае, думаем, что занимаемся.
Если попробовать начать с отличий, то в обычной жизни вполне привычна ситуация, когда два человека садятся и разговаривают друг с другом. Это происходит постоянно. Но если присмотреться, в жизни у таких разговоров есть свои особенности. Например, если близкий человек говорит вам: «Ты знаешь, я хочу поговорить с тобой о наших отношениях», — вы, скорее всего, сразу замечаете свою реакцию. Обычно возникает ощущение: «Блин, видимо, все плохо». Такой разговор чаще воспринимается как что-то неприятное, сложное, и хорошо, если он случается не слишком часто. При этом в обычной жизни люди редко заранее договариваются, сколько именно будут разговаривать. Бывает, конечно, если совсем тяжело, кто-то говорит: «Больше получаса я не выдержу, давай как-то ограничим». Но в целом это странно. Еще более странно было бы, если бы кто-то за такой разговор попросил деньги. То есть этот разговор никак особенно не структурирован, в нем нет специально подготовленного для этого человека, и все происходит спонтанно.
Именно из-за этой спонтанности и неструктурированности в таких разговорах есть разные тревожные и опасные моменты. Например, вполне обычная ситуация, когда в ходе разговора кто-то вскакивает, говорит: «Все, к черту, не хочу больше разговаривать», — и убегает. Причем убежать может любой из двух участников, а иногда и оба одновременно могут встать и уйти. Такое тоже случается. Почему это происходит? Потому что в ходе такого разговора уровень напряжения, тревоги, сложных переживаний может быть очень высоким.
Если теперь вернуться к психотерапии, то можно сказать, что в терапевтическом контакте люди придумали заранее учитывать эти опасные моменты и как-то договариваться так, чтобы их уменьшить. Люди договариваются, что у разговора будет определенный временной формат: например, 50 минут или час. И в течение этих 50 минут или часа никто никуда не уходит. Клиент собирается оставаться в этом терапевтическом пространстве, а терапевт со своей стороны тоже берет на себя обязательство, что, как бы сложно ему ни было, как бы тяжело, неприятно, страшно или непонятно ни становилось, он будет оставаться.
На мой взгляд, когда мы вообще говорим о подготовке психотерапевтов, об обучении психотерапии, то одно из очень важных качеств способного терапевта — это умение оставаться в терапевтическом контакте, соблюдать те договоренности, которые есть. Если мы встречаемся, например, здесь на интенсиве каждый день, в определенное время, в определенном месте, значит, мы это выдерживаем, несмотря на напряжение и тревогу, которые возникают. Зачем это нужно? Затем, чтобы в тот момент, когда разговор дойдет до каких-то сложных, непростых тем — причем непростых не только для клиента, который рассказывает болезненные истории из своей жизни, но и для терапевта, который, как живой человек, тоже соприкасается со своим личным опытом, со своими историями, — вот эти внешние рамки могли помочь нам остаться друг с другом, находиться в контакте и продолжать в нем разговаривать, исследовать и понимать.
Если говорить об отличии психотерапевта, например, от друга, то многие спрашивают: зачем платить деньги, если можно просто посидеть, выпить бутылочку водочки, поговорить, и станет полегче? И в каком-то смысле действительно станет полегче. Но психотерапевт чаще всего работает в зоне напряжения. Потому что, когда я разговариваю с другом, я, скорее всего, неосознанно занимаю такую позицию, в которой вынужден отвечать ему комплементарно. Скорее поддерживать, чем фрустрировать. Скорее соглашаться, чем пытаться посмотреть на ситуацию с другой стороны. И в этом смысле поле, в котором я могу двигаться, довольно ограничено.
А психотерапия позволяет гораздо больше. Мы работаем с тем, что не говорится. Мы работаем с полярностями, которые не всегда осознаются. Мы работаем с противоречиями, которые один человек сам увидеть не может. И в этом смысле психотерапия раздвигает то поле, на котором мы работаем. Мы можем говорить о гораздо большем и с гораздо большей смелостью, потому что у терапевта нет задачи слишком оберегать клиента. Скорее, наоборот, есть задача в какой-то мере его фрустрировать, чтобы через минимальную травму происходили рост и развитие. Для меня в этом и состоит одно из самых важных отличий психотерапии от ситуации, когда можно просто посидеть, сбросить напряжение, выговориться, занять более удобную позицию или просто еще раз подтвердить себе, что «она нехорошая женщина» и «там другой тоже нехороший».
Получается, что за счет этих договоренностей создается особое пространство. Можно представить его как некий бункер, в котором два человека, создавая его через соблюдение рамок и через атмосферу доверия, готовятся к тому, чтобы различать сложные вещи. Например, мы договорились, и я сегодня пришел, и завтра пришел. Ты рассказал мне какую-то сложную или страшную вещь про себя, а я на следующий день снова пришел. Все это и формирует атмосферу контакта и доверия. Люди готовятся к тому, чтобы там могли появляться такие вещи, которые в обычной, неспециальной жизни, вне группы, вне этого пространства, не появляются. Например, человек никогда никому не рассказывал о чем-то. Клиент про это никогда никому не говорил, потому что испытывал огромное чувство стыда за какие-то события своей жизни, за то, что с ним случалось, за то, каким он был. И здесь это становится возможным.
Если говорить о том, что происходит в терапевтическом процессе, то один из принципов гештальта состоит в том, что человек — это целостное существо, которое включает в себя прежде всего телесный опыт, опыт эмоциональной, чувственной сферы, а уже где-то на вершине айсберга находится интеллектуальная часть. Получается, что эмоции не являются самоцелью гештальта. Отреагирование чувств и просто выражение каких-то чувств не является целью, потому что, скорее, мы пытаемся что-то про это больше узнать.
Почему это важно? Потому что мы все время находимся в переживаниях, которые формируют нашу психическую реальность. У нас постоянно есть какие-то слабо осознаваемые телесные ощущения. Из этих телесных ощущений потом формируются эмоции как субъективное отношение к происходящему. Потом эти эмоции мы как-то интерпретируем и из них делаем свои представления о происходящем. Сейчас появляется много разных теорий по поводу того, есть ли вообще у человека мышление как отдельный аппарат. Есть, например, идея, что никаких мыслей как отдельной системы у нас нет, а мысли — это, скорее, интерпретации некоторых телесных и чувственных ощущений.
И когда говорят, что эмоциями можно управлять, для меня это звучит странно. Скорее, можно придавать эмоциям какую-то форму, можно разбираться, для чего они нужны, потому что у эмоций довольно много функций. И в психотерапии мы как раз пытаемся увидеть человека целостно. То есть в каждый момент времени у меня есть и эмоциональный опыт, и телесный опыт. Я что-то про это понимаю, какие-то смыслы в этот момент формирую. И если я просто больше про себя знаю, то тогда я лучше могу ориентироваться в той жизненной ситуации, в которой нахожусь, и, соответственно, делать какой-то выбор. Тогда вопросы вроде «правильно я что-то делаю или неправильно», «приведет ли это меня к счастью или не приведет» становятся не очень нужными. Потому что все, что мы можем делать, — это более полно опираться на себя и понимать, как именно мы делаем этот выбор. А правильного и неправильного в абсолютном смысле, в общем-то, не существует.
Чтобы свое переживание заметить, чтобы заметить, что со мной происходит, что я чувствую, что сейчас с моим телом, нужны некоторые условия. Одно из таких базовых условий — это скорость. Очень простая вещь, которую можно заметить даже в обычной жизни: если вы торопитесь и действуете в очень быстром темпе, например бежите догонять электричку или автобус, вскакиваете в него, а потом уже через три минуты, отдышавшись, замечаете, что, пока бежали, ударились рукой о дверь и вам больно, — то есть саму боль вы замечаете только потом. Или когда на работе масса дел, запарка, суета, и только вечером вы вдруг ощущаете голод, слышите урчание в животе и понимаете, что забыли поесть. Отсюда простой вывод: наша чувствительность напрямую связана со скоростью. Чем больше нам удается остановиться и замедлиться, замедлить темп своих психических процессов, тем более чувствительными к себе мы становимся.
Отсюда, в общем, понятно и то, что происходит на группах. Люди, которые впервые попадают в группу, часто переживают раздражение и недоумение. Я могу рассказать про свой опыт: до того как заняться психотерапией, я некоторое время занимался бизнес-тренингами. И когда потом впервые пришел в группу, я помню свое раздражение и недоумение, потому что мне казалось: давайте уже что-то делать, почему мы ничего не делаем, почему ничего не происходит, почему так скучно и нет никаких действий? Это связано с тем, что в психотерапевтическом процессе есть попытка не делать что-то ради достижения результата, а скорее замечать то, что уже есть, то, что сейчас происходит со мной, с моим телом.
Я очень согласен с тем, что было сказано по поводу эмоций. Есть, наверное, такой миф про гештальттерапию, будто для гештальттерапевта самое важное у клиента — это его эмоции и чувства, и спросить «что ты сейчас чувствуешь?» — это основная задача, а все остальное уже не так важно. Как будто если удалось эти чувства узнать, то уже замечательно. Мне кажется, в этом есть некоторое пренебрежение целостностью. Потому что важно не только то, что человек чувствует, хотя это действительно очень важно. Так же важно, как он телесно сейчас себя чувствует, что происходит с его телом. Так же важны его размышления, то, как он формирует смысл и придает его своей жизни. Целостность как раз и заключается в том, что мы не выбираем какой-то один аспект.
Когда спрашивают, как вы работаете в гештальттерапии с телом, я обычно отвечаю, что мы не то чтобы работаем с телом отдельно. Мы работаем с человеком целиком, но у него есть тело, поэтому мы и этот факт тоже замечаем. И если сказать еще несколько слов про эмоции, то почему им уделяется так много внимания? Потому что эмоции — это более ранняя сигнальная система. Ребенок вырастает из невербального опыта. Сам процесс развития, включения человека в символический порядок, сначала происходит через эмоции. Когда ребенок чего-то хочет, он начинает кричать, а мама что-то про него угадывает. И насколько она верно или неверно это отражает, настолько в итоге формируется способность самого человека что-то про себя узнавать. То есть наша интроспекция формируется через переживание хорошего контакта, и этот контакт сначала происходит именно на уровне эмоций. Потом уже ребенок начинает что-то про это говорить, но вначале формирование идет именно там.
Поэтому очень важно помнить, что мы несем в себе следы раннего опыта, который в значительной степени находится на эмоциональном уровне и во многом формирует наше поведение. И у эмоций действительно много функций. Во-первых, это сигнальная функция. В гештальттерапии человек рассматривается как гомеостатическое существо: он живет, живет, потом у него что-то меняется, возникает какой-то дискомфорт, и этот дискомфорт нужно преодолеть, получая ресурс из среды, вступая в контакт и так далее. Но чтобы понять, что у меня есть дискомфорт, нужны тело и эмоции, чтобы вообще заметить, что со мной происходит.
Во-вторых, эмоции задают вектор, определяют направление, потому что они часто связаны с регуляцией дистанции. Например, агрессия, злость — это то, что дистанцию увеличивает. Отвращение дистанцию тоже увеличивает. А радость, нежность — это то, что дистанцию сокращает. Поэтому эмоции — это такая штука, которая указывает направление. И третья важная функция, на мой взгляд, состоит в том, что эмоции могут быть некоторым топливом. Мы говорим: у меня много энергии. Но по своему опыту я понимаю, что много энергии у меня тогда, когда я при этом еще что-то чувствую, то есть что-то переживаю. Скука — это как раз состояние, когда энергии мало, когда я мало что чувствую.
Это понятно, и при этом человек часто не знает, как ему существовать иначе. Какая-то форма жизни оказывается безопасной, но потом она сталкивается с процессом самой жизни, взросления, и обнаруживается масса ограничений, которые эта форма дает. Почему? Потому что, например, если ни о чем не говорить, не говорить, чего хочешь, что тебе нужно, то приходится довольствоваться только тем, что тебе дают. А это часто может быть совершенно не то, чего тебе хочется и что тебе нравится. Поэтому все время имеешь дело с какими-то вещами полувкусными, полуприятными или совсем отвратительными.
Если человеку удается это заметить, если ему удается заметить те чувства, которые у него связаны с тем, что он живет именно так, например заметить то отвращение, которое у него есть, когда он получает не то, что ему на самом деле нужно, или заметить свой страх, которого так много, когда хочешь о чем-то попросить, а попросить невозможно, потому что этот страх сильно блокирует, — тогда происходит важная вещь. Когда удается эту форму слегка прожить и осознать, и осознать свое другое желание, которое как бы стоит за этой формой, — мое желание на самом деле получить то, что мне хочется, — все это создает необходимое напряжение, необходимое количество энергии, чтобы эта форма естественным образом разрушилась.
Потому что какие-то другие силы, например силы моего желания, моего стремления, в какой-то момент естественным образом побеждают мой страх. Не потому, что мне сказали, что так правильно, а потому, что я и страх чувствую, он никуда не делся, но я замечаю и свое желание. И, например, я начинаю оглядываться по сторонам, и с помощью человека рядом, и с помощью группы я могу как-то бояться, но все-таки чуть-чуть поднять глаза и посмотреть на людей вокруг. И в этот момент эта форма может разрушиться, и может начать формироваться другая, новая форма. Она еще неизвестная, и неизвестно, какой она будет.
Здесь важно не торопить и не предлагать какой-то определенный способ: слушай, делай так, вот инструкция, вот алгоритм, как на тренинге. Скорее человек попадает в переживание растерянности, неясности, раздрая. Это как раз то, с чем мы сейчас много сталкивались на группах, потому что люди приехали и столкнулись с новой формой — с формой интенсива, с формой какого-то непривычного общения между людьми. Когда вообще непонятно: о чем мы тут говорим, какая тема? И в этом правда много растерянности, много неясности.
Если удается эту растерянность не игнорировать, не пытаться опять же ее забить чем-то готовым, старым, старой формой заменить, не говорить себе: не буду растерянным, буду делать все как обычно, и тогда все будет понятно, ясно и нетревожно, — если удается этого не делать, то через какое-то время новая форма сама начнет как-то вызревать. И тогда позиция гештальтерапевта, который присутствует и участвует в этом процессе, — поддержать развитие, рождение вот этой новой формы.
Мне очень нравится то, что ты говоришь, и я тоже как раз про это хотел сказать. В гештальте есть несколько таких почти волшебных слов, и одно из них — это слово «осознанность». Оно даже в определении есть: гештальттерапия — это практика эмоциональной и чувственной осознанности. И про это хотелось немного рассказать, потому что, по сути, осознанность действительно является чуть ли не нашим рабочим инструментом.
У меня сейчас мысли немного сумбурные, но я попробую их собрать. Для меня психическая жизнь устроена примерно так. Есть самый простой уровень — это уровень ощущений, про который мы уже говорили. Этот уровень очень любят феноменологи, когда говорят, что феноменология — это попытка просто описать то, что происходит, не давая никаких интерпретаций, объяснений и так далее. То есть это уровень такого прямого замечания: что я сейчас чувствую, что я сейчас замечаю, что у меня происходит в теле. Это уровень телесных ощущений.
Потом возникают какие-то интерпретации. И интерпретация, с одной стороны, штука очень хорошая, потому что она позволяет мне формировать какой-то более устойчивый уровень жизни. Например, если я каждый раз вижу Федора, я же не начинаю заново знакомиться: как тебя зовут, по-прежнему ли ты Федор, зачем ты сюда приехал. Я уже что-то про него знаю. И в этом смысле интерпретация очень полезна, потому что она экономит время. Иначе я бы вообще никуда не дошел и ничего не сделал.
Но, с другой стороны, особенно в Библии проекта про это хорошо говорят: эта штука формирует какие-то ложные иллюзии, ложные осознавания. Потому что если я, например, про Федора что-то однажды узнал, я могу после этого вообще перестать им интересоваться. И думать, что Федор всю жизнь остается вот таким Федором, а он уже совершенно другой. И вокруг этого феномена очень много говорится. Например, Хожев, философ, говорил, что человек — это такое устройство, которое просто повторяет ошибки. Я один раз что-то придумал, и дальше продолжаю про это думать так, как будто оно не меняется. И получается, что у меня иногда почти нет возможности придумать какую-то новую форму.
То есть в концептуальном мышлении есть и хорошее, и плохое. С одной стороны, оно формирует границы моего мира, а с другой — делает эти границы очень устойчивыми. И получается, что осознанность — это такая штука, которая позволяет мне как будто бы за пределы этих границ выйти, немножечко посмотреть со стороны, как у меня все происходит. Как будто бы я смотрю на себя со стороны и что-то про это понимаю. И когда я занимаю такую метапозицию, в которой мне что-то про себя становится понятным, то, возвращаясь обратно в свое тело, в свои мысли, я уже начинаю немного по-другому во всем этом ориентироваться. То есть осознанность — это как раз то, что позволяет работать с этими ложными осознаваниями.
И получается, что этой практикой осознанности легче заниматься с другим человеком. Потому что у меня как будто нет такой внутренней штуки, которая позволяла бы мне по-настоящему на себя посмотреть. Мне нужен другой для того, чтобы я смог посмотреть на себя с его помощью.
Я попробую сделать иллюстрацию к тому, что Макс говорит. Попробуйте сейчас заметить ваши ощущения в правом пальце ноги. На мой взгляд, это пример маленького акта осознанности. То есть вы перевели свое внимание в какую-то часть себя, которую до этого не замечали, о ней не задумывались. И как раз к тому, что ты говоришь про другого человека: другой человек бывает очень полезен, потому что он может обратить вас к каким-то сторонам, о которых вы вообще не думаете. Вы не то что не вспоминаете о них — вы даже не знаете, что они вообще есть, что их можно учитывать, что о них можно задумываться. А другой человек может задавать такие дурацкие вопросы, которые вдруг это открывают.
Потому что мышление наше устроено таким образом, что противоположности оно ассимилирует очень плохо. И, собственно, ошибка как раз часто заключается в том, что мы скорее занимаем какую-то одну позицию, а вторую отвергаем. У нас нет возможности удерживать в фокусе сразу две разные вещи. Как будто бы мы пытаемся понять что-то слишком быстро. То есть еще ничего не понятно, еще нет возможности, например, целостно увидеть картинку, увидеть ситуацию, но мышление устроено так, что оно пытается понять быстрее, чем это вообще возможно.
И вот на группе была такая ситуация, когда задают вопрос: как понять и что делать? А пока — никак. Пока это нельзя понять. Но очень хочется. И в этом смысле другой человек, терапевт, как раз немножко тормозит и говорит: подожди, ты же очень быстро все понимаешь. Давай не будем так быстро. Давай побудем еще немного в том, что пока неясно. Потому что именно в этой неясности, в этой растерянности, в этом еще неоформленном состоянии и может начать рождаться что-то новое, а не просто очередное повторение старой формы.
