Мы вообще планировали сегодня читать лекцию про очень многое: про привязанность, про зависимость, про любовь. Но когда сами начали разбирать эти материалы, стало совершенно понятно, что так широко размышлять у нас не получится. Либо надо уходить совсем далеко, либо идти по верхам, а это будет очень сложно. Мы планировали начать с привязанности, а там всегда доезжаешь и туда, и туда. Поэтому лекция у нас будет в основном о привязанности: о том, как она разворачивается в терапевтических отношениях и как она вообще разворачивается у нас в жизни.
Я по специальности врач, поэтому, наверное, все-таки начну с биологических вещей. Само слово очень интересное — «привязанность». Знаете, как козленка на веревке. Его привязывают, он ходит, а потом веревочка натягивается — и он возвращается назад. Потом хозяин колышек переставляет дальше, и он опять идет. Вот она, привязанность: точнее термина для этой «веревочки» как будто и нет. Если говорить о привязанности с биологической точки зрения, то это, конечно, система, которая охватывает двух существ: ребенка и, в первую очередь, мать.
Считается, и есть такое наблюдение, что характер женщины здорово меняется, когда она становится беременной. Пусть простят меня присутствующие гинекологи, но все-таки считается, что при выработке окситоцина она становится другой. Женщина меняется: становится немножко капризной, очень сосредоточенной на своем положении. Кстати, если взять мужчин и подумать, как бы их «окситоцинить», они тоже, наверное, стали бы мягче, добрее, приветливее. Мы пока таких экспериментов не делаем, но говорят, что именно с окситоцином связаны многие из этих изменений.
И вот эта биологическая система привязанности абсолютно необходима для выживания. Дело в том, что человек — это единственное существо, у которого так выражено явление неотении. То есть человеческий ребенок до стадии относительной самостоятельности движется очень долго, примерно 15 лет. Эти 15 лет ребенок, будучи оставлен без достаточно заботы, так или иначе погибает. В первый год он вообще погибает сразу. У нас нет случаев, когда маленький ребенок может выжить сам по себе. Если родители исчезают, если ребенок остается один, он погибает. Чуть позже дети погибают уже по другим причинам. Подростки начинают ввязываться в какие-то ситуации, и поэтому тоже могут погибнуть. Так что до 15 лет ребенок точно не является самостоятельным. И вот эти 15 лет обеспечены как раз этой самой привязанностью. Если бы ее не было, это было бы очень плохо. Но именно в эти 15 лет мы и становимся теми, кем становимся.
Если говорить о привязанности, то, наверное, самый большой вклад в эту тему сделал Джон Боулби. Он был врачом-психиатром и психоаналитиком. В 1936 году он начал заниматься привязанностью: смотрел за детьми, которые лежали в больницах, воспитывались в сиротских учреждениях, и наблюдал за обычными детьми. Он утверждал — и сейчас мы это понимаем точно, — что привязанность необходима ребенку, и ребенок формирует навыки привязанности сам, в отношениях с родителями или с теми взрослыми, которые оказываются рядом с ним в самом начале жизни.
Боулби говорил, что ребенок рождается с определенными поведенческими механизмами, через которые он привязывается. Он рождается с сосанием, цеплянием, плачем, поиском лица, взглядом. Если раньше люди передвигались небольшими группами в поисках пищи, и ребенок был бы оставлен или потерян, он, конечно, не выживал бы. Поэтому у ребенка и сформировались такие навыки, которые помогают удерживать взрослого рядом.
Он выделял несколько стадий привязанности: от нуля до трех месяцев, с трех до шести месяцев, с шести месяцев до трех лет. И примерно к трем годам считалось, что привязанность уже в основном сформирована. На каждой стадии у ребенка свои задачи. От нуля до трех месяцев формируется такой специальный взгляд: младенец автоматически смотрит, улыбается всем взрослым, всем близким лицам, которые видит. Потом этот взгляд становится более осознанным, и после трех месяцев он начинает различать лица и улыбается уже только тем, кого знает: маме, папе, может быть, бабушке или еще кому-то из близких. А на незнакомые лица он смотрит очень напряженно, настороженно.
Дальше ребенок начинает ползать, двигаться, отходить от матери, чуть-чуть отталкиваться. Но при этом ему очень важно, чтобы мама присутствовала. Те малыши, которых мы видим на площадке, все время находятся в зоне видимости родителя. Они никогда не уйдут далеко за угол. А если ушли, то обязательно возвращаются и проверяют, действительно ли мама на месте, не исчезла ли она. Это и формирует его чувство безопасности.
Если мама достаточно чувствительна к потребностям ребенка, если она не находится в депрессии, не переживает острое горе, расставание или что-то подобное, если она в целом может откликаться на ребенка, то у ребенка привязанность формируется более или менее нормально. Боулби вместе с коллегами снял документальный фильм про маленькую девочку, которую надолго оставили в больнице без родителей. Кажется, ей было восемь месяцев. Девочка показывала настоящее горевание. Сначала она еще отвлекалась, могла улыбаться, но потом становилась печальной, отказывалась от заботы, переставала принимать взрослых. Этот фильм настолько потряс людей на Западе, что после него начали особенно внимательно заниматься проблемой привязанности. Стали по-другому относиться к госпитализации детей, перестали так легко разлучать ребенка с родителями, потому что стало видно: ребенок действительно переживает расставание как горе.
Если в сети посмотреть, на русский язык прекрасно переведен фильм «Джон». Это очень хороший, популярный фильм, где ребенка оставляют. Я своим группам его рекомендую и всем рекомендую. Это как раз тот случай, когда документальный материал очень сильно действует.
Если говорить о типах привязанности, то здесь важнейшая фигура — Мэри Эйнсворт. В 1978 году она описала четыре типа привязанности. Один из них — нормальный, здоровый, действительно обеспеченный безопасностью. Он характеризуется тем, что ребенок примерно к полутора годам должен свободно переносить краткое отсутствие мамы в комнате. Если мама в комнате, ребенок спокоен. Если мама уходит, он какое-то время может побыть один, но потом начинает беспокоиться. И очень важная штука: при возвращении матери в комнату он бежит к ней и радуется. Вот эти признаки — нормальные признаки. Эти исследования были транскультуральными, проводились во многих странах.
Были описаны и другие типы привязанности. Для некоторых детей было характерно, что они начинали заниматься повторяющимися действиями и не могли успокоиться. Позже исследователи увидели, что это часто связано с таким типом привязанности, когда мать либо страдала депрессией, либо была эмоционально недоступна. Она могла выполнять какие-то функции по отношению к ребенку, делать все внешне правильно, но эмоционально не присутствовала. Ребенок не понимал, каким образом ему строить контакт, и поэтому хаотично повторял какие-то действия, все время находился в состоянии стресса. Он как будто не был связан с собственным телом: дети падали, ударялись, вели себя очень дезорганизованно.
Если вспомнить лекцию, которая была позавчера, про психосексуальное развитие, то как раз формирование базового доверия к миру — это первая, оральная стадия движения либидо. От нуля до 18 месяцев — именно оральная стадия. Для иллюстрации я могу немного отойти в сторону. В Лос-Аламосе, в штате Невада, там, где делали атомную бомбу, работал психиатр Карл Витакер. Может быть, кто-то читал его книжки. Он был очень интересным человеком. Несмотря на то что это был город ученых, психиатрическая работа там тоже была нужна. Это была дофармакологическая эра, у всех было в основном психоаналитическое базовое образование, а методы были только психотерапевтические.
И он сделал интересное наблюдение. Он увидел, что если психиатрическому пациенту дать бутылочку с молоком и соской и попросить его попить из этой бутылочки, то в процессе этого питья он явно успокаивается. Я не знаю, как нам можно было бы развернуть такую ситуацию сейчас, но, может быть, как эксперимент это и стоило бы попробовать. Более того, если бы привезли участника и предложили ему такую вещь, возможно, это тоже имело бы эффект. Мне кажется, если предложить натуральную бутылочку, это было бы совсем не бессмысленно. Потому что соска и бутылочка — это не просто предметы, это включение очень раннего уровня опыта.
Вот эта оральная стадия, базовое доверие к миру, — конечно, базовая вещь. Память о ней в явном виде не остается, она лежит где-то в глубинах психики. И понятно, что если нарушено это базовое доверие к миру, то зависимости — оральные зависимости, пищевая зависимость, алкогольная зависимость, я думаю, и любовная зависимость — корнями уходят туда. Когда начинаешь с клиентом прорабатывать глубинные особенности его психики, он даже не может объяснить, что с ним происходит. Настолько возникает отчаяние и какое-то непереносимое внутреннее, почти животное переживание лишения, что люди с трудом подбирают слова. Они просто говорят, что это тягость, ужас, что это невозможно вынести. Очень трудно объяснить, что же там внутри. Но понятно, что там такое.
Если ребенок движется к маме и маму не находит, то в этот момент он сначала начинает сердиться, злиться. А через какое-то время, если это не помогает, он начинает испытывать боль и страх. И эта боль и страх сами по себе становятся очень травмирующими. Люди потом боятся повторения этой боли. Несколько таких повторений — я движусь, не нахожу, испытываю боль и страх, возвращаюсь назад — и это фиксируется как петля. Как будто петля невроза. Я тогда больше туда просто не хожу. Я на всякий случай вообще не двигаюсь к маме, избегаю переживания боли. И все это происходит еще до вербальной стадии. Это не оформлено в слова, слов там совершенно нет.
Я еще хочу задержаться на оральной стадии, потому что очень многие люди вообще не чувствуют, насколько это важный пласт. Людей с дефицитами на оральной стадии очень много. На самом деле это у нас еще и культурная история. Моя бабушка рассказывала, что ее отлучали от груди, засунув в рот какую-то жесткую мочалку. Так раньше отлучали от груди. Я не помню, как отлучали меня, но знаю, что в ясли я пошел, по-моему, с четырех месяцев. Так что оральная стадия — это точно не абстракция. Вот это базовое доверие к миру как стадия развития — совершенно реальная вещь.
Понятно, что следующая стадия — анальная, от полутора до трех с половиной лет. Но она не может разворачиваться на пустом месте, она разворачивается на опыте предыдущей. В эту стадию у ребенка появляется навык следить за собой, что-то удерживать внутри себя, радоваться выделению, и одновременно с этим появляется автономия. И выбор в эту стадию идет между автономией и сомнением, между независимостью и стыдом. Я могу туда ходить, могу уходить, могу следовать в соседнюю комнату — и мне с этим трудно. Поэтому одна из самых ранних эмоций, которые человек осваивает, кроме базовых, — это, пожалуй, первая социальная эмоция, эмоция стыда.
Если пойти немножечко дальше, к эдиповой стадии, которая начинается после трех с половиной лет, то в этой стадии ребенок начинает выходить за рамки одного главного опекающего человека и присоединяться к другим значимым взрослым. Обычно говорят, что чаще всего в этой стадии ребенок познает отца и учится находиться какое-то время рядом с ним. И когда он приходит от матери к отцу, он замечает, что рядом с отцом можно вести себя по-другому, что рядом с отцом другие ценности, другие возможности. Если плакать рядом с мамой — это будет одно, а если плакать рядом с папой — может получиться совершенно другое. И тогда ребенок выбирает другие правила.
Он начинает менять лояльность. Рядом с каждым опекающим человеком он может быть немного другим, начинает жить по другим правилам. И в этом смысле он как будто предает основную опекающую фигуру. И вот это раннее предательство очень зависит от того, как организована семья. Если мама принимает отца, если отец — принимаемая фигура, если различия между супругами существуют и поддерживаются, тогда за этим ранним предательством ничего страшного нет. Ребенок начинает находиться в более полном мире. Для него становится возможным иметь два разных полюса, две разные системы отношений, даже какие-то взаимоисключающие вещи. Здесь можно так, а там можно иначе. Рядом с папой можно одно, рядом с мамой другое. И это расширяет его опыт близости.
Близость. И вот на этой эдиповой стадии важно понимать, что на предыдущем этапе ребенок как будто делал выбор между виной и автономностью. А на эдиповой стадии этот выбор разворачивается уже между исследовательской активностью, свободой планировать, свободой находить что-то свое — и одновременно возможностью цеплять вину, потому что он находится в очень уязвимом положении. И то, как это проживается, имеет большое значение. Если выбор идет в сторону автономности и активности, это одна история. А если человек много цепляет вины и много цепляет стыда, то последующее развитие на следующих стадиях идет уже именно по этому пути.
Я бы здесь немножко ушел от Фрейда и пришел, может быть, к Эриксону. Эриксон — прекрасная фигура в психологии, вообще человек с необычной судьбой. Но если говорить именно с точки зрения взросления, то здесь очень важно понимать: в этот период, если человек опирается на позитивный опыт предыдущих стадий, он начинает формировать позитивное представление о своем «я». И одновременно с этим формируется его гендерная идентичность. Полностью считается, что это период инициации, начиная примерно с 11 лет, и для него мужчинам необходимы мужчины, а женщинам необходимы женщины.
Я все-таки хочу сказать вот о чем. Когда ребенок вырос и пошел в школу, у него уже сформирована привязанность. А дальше он растет и решает разные возрастные задачи. Психологи знают, что у каждого возраста есть свои задачи: играть со сверстниками, учиться, осваивать что-то еще. Но привязанность у него уже сформирована. И тогда, когда наступает этот прекрасный пубертат, ребенок начинает выбирать и реагировать так, как он привык. То есть если у него есть фиксация на оральной стадии, то ему нужно все время успокаиваться. В любой новой ситуации, в любом ощущении себя новым — а пубертат вообще период, когда все рушится, старое перестает работать, новое еще только складывается, и человек все время чувствует себя по-новому, — ему нужно себя успокаивать.
И тогда появляются те самые люди, с которыми потом работают специалисты по зависимостям. Говорят, что употребление начинается лет с 14, у кого как. И считается, что это один из самых тяжелых видов зависимости, потому что Ego еще не сформировано, человек еще не очень понимает, что с ним происходит, а уже начинает употреблять. И это касается не только вещества. Это касается, например, любовной зависимости. Когда девочка очень сильно ориентирована на мнение мальчика, которого она любит, она все время стремится к этой любви, к этому теплу, к этому состоянию симбиоза. Она все время это выбирает. И когда отношения развиваются, а они не могут не развиваться, и, конечно же, это все проходит, она ищет другого такого же партнера, с которым ей будет неважно как — может быть, плохо, может быть, он ее будет бить, — но иногда будет возникать это ощущение теплоты, это «мы слились в одно на двоих», чувство одного на двоих, желание одно на двоих. Это прекрасно, это правда очень прекрасно.
И вот эта стадия тянется примерно до 20 лет. Это стадия, когда человек справляется со своей диффузной идентичностью, с не до конца сформированной идентичностью. И, конечно, здесь идет развитие той самой первой романтической любви. Ведь что такое романтическая любовь? Есть новые точки зрения, согласно которым романтическая любовь — это просто психоз. Человек худеет, не ест, фантазирует, может совершить суицидную попытку. Правда, это очень сродни психотическому состоянию. А кроме того, романтические представления о другом, это прекрасное узнавание: «Господи, и тебе так же, и у тебя такие же переживания». Возникает много «мы», много общего, много яркого.
Я думаю, что это прекрасный процесс — романтическая любовь. И я вспоминаю, как это было. Сначала мы влюбляемся в какие-то звездные фигуры. Я сейчас не стал бы копаться в себе, но вспоминаю, что про кого-то из артистов я все-таки мечтал. Я только смотрел и не понимал, что это какая-то фантастическая, недопустимая, немыслимая красота. А в те годы была очень красивая жена Абдулова — Алферова. Ирина Алферова — это было вообще все. Мне даже страшно было в ту сторону смотреть. Я понимаю, что это и была романтическая любовь. А что это было? Примерно, мне кажется, это наступает в возрасте начальной школы, в четвертом классе, например.
Я помню, был кумир всех — раньше это был Дима Билан. У моей старшей дочери, например, дарили подушки-думки, а на наволочке был его портрет. Или кружки с его портретом. И девочки обвешивали все стены: Дима Билан, Дима Билан. Это так ярко начиналось и точно так же ярко заканчивалось. Потом они говорили: «Все, это Билан», — убирали все эти подушки, убирали все эти плакаты, кружки. Вот это романтическая, идеализированная любовь.
И, наконец, первая любовь, которая может быть почти психотической любовью. Но есть и позитивная точка зрения: эта первая любовь — такая прекрасная любовь — на самом деле представляет собой изменение сознания, которое позволяет увеличить период совместного пребывания партнеров и тем самым повысить вероятность спаривания. И в этом плане, с теоретической точки зрения, это способствует продолжению рода. Это очень важный механизм.
Но понятно, что если моя идентичность диффузная, если я не сформировал полностью опору на себя, если за мной тянутся незавершенные задачи предыдущих стадий развития — оральное, анальное, генитальное, — если все это тянется, потому что при непрожитых стадиях и фиксациях дальше все это непрожитое остается и продолжает тянуться, тогда мы получаем ту самую любовь, которая не столько любовь, сколько зависимость.
Вообще тема любви — это, конечно, тема отдельного исследования, отдельной лекции. Мы не можем далеко на эту территорию сейчас заходить. Можно только сказать, что любовь на самом деле можно поставить рядом с радостью. То есть если от переживания чувств к человеку количество позитивных эмоций преобладает над количеством негативных, то, пожалуй, это любовь. Но если «я люблю, я не могу без тебя жить», и это мучение, и количество негативных эмоций преобладает, то, скорее всего, мы имеем дело с той самой любовью-зависимостью.
И любовь-зависимость мы действительно видим повсюду. О ней, по-моему, Таня Буланова поет почти во всех своих песнях. Это, конечно, прекрасно, но это, конечно, свидетельство отсутствия автономности.
Если еще чуть-чуть пойти дальше, уже с Эриксоном, то следующая стадия — это как раз стадия, которая начинается примерно с 20 лет и продолжается до 25–30 лет. Это стадия ранней взрослости, когда человек по-настоящему начинает делать выбор между изоляцией и интимностью. Интимностью взрослого человека, когда я могу без тебя жить, но мне с тобой прикольнее, и поэтому я хотел бы жить с тобой. Но если ты уйдешь, я буду жить без тебя, и я тоже буду счастлив, и, возможно, буду счастлив с кем-то другим. Я буду переживать печаль, но это не будет означать, что ты уходишь, а я погибаю.
Это не то состояние, когда человек как будто говорит: «Ты открыл дверь — ты ее закрой, потому что я в этом доме живу, мне холодно, поэтому ты дверь за собой закрывай». Вот это уже образ зрелого чувства — в противовес вечным метаниям, счастью, тоске, мучениям, горю, Ромео и Джульетте, этим детским переживаниям, когда люди не могут друг без друга, потому что при диффузной идентичности, когда я теряю это зеркало, которое отражает меня самого, я чувствую, что растекаюсь и погибну без этого человека.
А есть еще варианты, когда люди вообще не влюбляются. Так вот, считается, что это тоже нарушение привязанности, просто полярный способ, контрспособ — не привязываться, потому что привязанность означает очень много боли в отношениях, много ужаса, не дай бог от кого-то зависеть. Наверное, вы знаете про это. И это тоже такой способ привязанности.
И зависимость — я не нашел другого слова, потому что мы же говорим про патологическую привязанность, — хотя слово не очень хорошее, оно очень точно отражает суть. Зависимость — это тоже способ привязанности. Просто вот так он сформировался.
И я бы сейчас все вышесказанное напоследок все-таки поставил под большой вопрос. Потому что все эти прекрасные психологические исследования наталкиваются на одно маленькое «но» — на исследование разлученных близнецов. Если брать разлученных близнецов, это древний метод. Еще двоюродный брат Чарльза Дарвина, Фрэнсис Гальтон, придумал, что если в чем-то разбираться по-настоящему научным способом, то надо исследовать именно такие случаи.
