Ладно, доброе утро. Для начала — вводная лекция о том, что касается психологической практики, частной психологической практики, о том, что касается психотерапии, и о том, что касается гештальтерапии в частности. Во-первых, все это совершенно разные вещи, потому что изначально то, что называлось психотерапией, понятное дело, было связано с психиатрией. И было связано, в общем, с одним простым направлением — с лечением словом. Это было еще в конце XIX века, когда, собственно, появились эти направления, а в начале XX века они окончательно оформились как психоанализ. Но все равно, в любом случае, психотерапия была некоторой направленностью на лечение разных психических заболеваний. И в этом смысле психоанализ во многом так и остался направлением, связанным с поисками каких-то заболеваний, маленьких заболеваний, таких, которые еще жизнь не совсем разрушают, но тем не менее все равно каких-то заболеваний. И в этом смысле психотерапия как направление — это то, что связано с лечением микропатологии, то, что связано с некоторой лечебной направленностью.
Но по мере развития психотерапии становилось ясно, что она выходит за пределы деятельности в отношении тех людей, которых можно хоть как-то считать психически больными. И наиболее интересная деятельность возникает в той зоне, где находится жизнь людей, которых общество считает здоровыми. Ну, хоть странными, но здоровыми. И тогда книга, которая в свое время обозначила рубеж между психотерапией и психологической практикой, хотя таковая еще так не называлась, — это была книга Зигмунда Фрейда о патологии нормальной жизни. То есть о том, что вообще в нормальной жизни человека очень много разнообразных патологических проявлений, разнообразных странных вещей и так далее. Что вообще и так называемый здоровый человек имеет очень много всяких особенностей, которые причудливым образом переплетены.
И вот эти самые особенности назвать болезнями трудно. Обозначить их как психопатологию обыденной жизни, как, собственно, и называлась книга Фрейда, можно, но тоже это не совсем психопатология. Это некоторые индивидуальные особенности. И в этом смысле то, что касается собственно психотерапевтической практики, расширилось до практики психологической. То есть стало возможным работать вообще со всеми людьми. Со всеми людьми, которые интересуются собой, или с теми, кто собой не интересуется. А если человек собой не интересуется, если человеку самому с собой скучно, то это, конечно, очень тяжело. Потому что вообще жить со скучным человеком тяжело. А еще со скучным, от которого никак не отделаешься, у которого все понятно и который всегда с тобой, — это такая гадость.
Поэтому то, что касается психологической практики сейчас, выглядит не как лечение каких-то болезней, чтобы человек, условно говоря, встал в строй, стал скучным, без особенностей, просто работал, жил правильно, умер правильно, и все хорошо. А скорее как работа для того, чтобы обнаружить что-то интересное в жизни, что-то интересное в своих особенностях. Несмотря на то, что возраст может оказаться слишком молодым, и человек говорит: да что у меня интересного, ничего со мной такого не происходило, может, потом, а пока ничего интересного нет. Да нет, уже есть. Потом, значит, человек говорит: да не до психологии этой, потому что нужно деньги зарабатывать, семья, дети, трали-вали, ну ее. Да нет, тоже много интересного есть. Ну и потом, после того как этот основной семейный цикл закончен, тоже возникает: а чего интересного? Теперь, как у нас говорят, возраст доживания, на пенсию вышел — возраст доживания. Кто сколько протянет, столько и протянет. Да нет, там тоже много интересного бывает.
То есть на самом деле на протяжении всей жизни у человека может быть что-то, на что стоит обратить внимание, и то, что позволяет восстановить интерес к себе и к окружающим. Потому что интерес к окружающим все равно, если нет интереса к себе, не возникает. Интерес возникает между интересом к себе и интересом к окружающим. Вот он между. Он в этом пространстве. Почему такое внимание в отношении слова «интерес»? Это ключевое положение. Потому что в гештальтерапии, на мой взгляд, одно из самых важных открытий Фрица Перлза было следующим. В первой книжке «Эго, голод и агрессия» один из примеров состоит в том, что вообще можно заниматься только тем, что интересно, а тем, что неинтересно, в общем, не заниматься. И постепенно увеличивать зону того, что интересно.
В качестве одного из примеров он приводит такой гипотетический случай со студентом, который читает какую-то интересную книжку. Потому что интерес у него находится там, например, в чтении какого-то детектива. И вот он читает этот самый детектив, а ему к экзамену надо готовиться. И спустя какое-то время ему читать детектив становится уже невмоготу, неинтересно, потому что у него на следующий день экзамен. Ну и что же делать? Ну как что делать? Отложи книжку, читай учебник. Вот он читает, читает учебник, а потом ему с учебником становится уже тоже неинтересно, потому что интерес прошел. Ну и что делать? Ну отложи учебник, читай детектив. То есть дело в переключении, дело в том, чтобы заниматься тем, что интересно, а тратить время на то, что неинтересно, лучше не надо. По мере возможности уменьшать количество времени, которое уходит на то, что неинтересно. Ну и тогда жизнь оказывается более наполненной.
И с собой точно так же: стоит заниматься теми вещами, которые интересны, и уменьшать количество того, что неинтересно. Потому что как обычно мы действуем? Обычно мы развиваем такую систему, которая позже называется ретрофлексивной, под названием сила воли. То есть это когда человек сам на себя начинает давить. Когда даже внешнее насилие уже не нужно, а он сам в отношении себя научился оказывать какое-то насилие. То есть научился, например, получать удовольствие от того, чтобы насильно себя заставлять что-то делать, то, чего не хочется. Насильно себя включать в какие-то отношения, в какие-то разговоры, в какую-то деятельность, которая, в общем, является важной с его точки зрения сейчас.
А потом вообще то, что касается важного и неважного, — это очень сложный вопрос. Потому что до конца никогда не поймешь, когда это из важного перестает быть таковым и становится неважным. Или наоборот. То есть то, что касается интереса, — это некая загадочная субстанция. Иной раз она возникает, а иной раз не возникает. Вот вроде человек все спланировал, хотел устроить какой-то праздник, собрал людей, вроде все должно быть радостно, а радости нет, что-то не завезли. Интереса нет, ушло. То, что достаточно часто известно, скажем, в отношении какого-то планового эротического свидания: все в порядке, договорились, встретились, а вот что-то как-то не идет. Что-то другое, может, и можно, а в эту сторону как-то не идет. Интерес ушел. То есть он возник, а потом пошел в другую сторону.
И как-то два человека оказываются связаны обещаниями, что вот один к другому в гости пришел, мы будем друг другу интересны. Ну конечно. Уже невозможно, уже хватит. Хорошо бы и дальше, но не получается. Или два человека обязуются друг с другом всю жизнь прожить: мы будем друг другу интересны всю жизнь. Ну что вы, конечно, так и будет. Нет, кто-то интересен, потом становится неинтересен, потом опять интересен. И в этом смысле это некоторый процесс во многом загадочный. Во многом он связан не с нашими намерениями, желаниями, обязательствами, а с тем, что происходит.
Например, человек с детства воспитан в ситуации, что тут вообще ужасная страна, главное — выехать, главное — эмигрировать. Эмигрировал, выехал. Вроде должно быть все прекрасно, а оно как-то не прекрасно. Назад тянет. Ну уж выехал, осуществил мечту, значит, теперь будет там стараться, там еще что-то. Да нет, а чего, можно и приехать сюда, можно еще куда-то поехать, потом еще куда-то. Мир един. Вот эта идея о том, что я выехал из того места, где родился, а теперь буду жить в каком-то другом месте, и что это предательство, — уже не работает в этом мире.
В свое время я столкнулся с очень интересной идеей. Большинство людей, которых я встречал, когда в конце восьмидесятых стал активно выезжать за рубеж, в странах западной цивилизации говорили, что вообще они живут там, где им нравится. И я помню, что эта идея меня просто поразила. Оказывается, можно жить там, где нравится. Надо же. Как обычно-то? Где родился, там и пригодился. Так хуже того, может нравиться в том месте, где родился. Ну там и живешь, и нормально, потому что мне здесь нравится. А если не нравится, значит, перебрался в другое место, потому что там нравится. И это не потому, что это место плохое и что это страшное предательство этого места. Ничего подобного. В этом смысле мы можем свободно перемещаться, и жизнь у нас одна. Можем находиться с теми людьми, которые интересны, а с теми, которые неинтересны, как-то сокращать совместное пребывание.
Точно так же вполне можем оставаться и там, где неинтересно. Это тоже пожалуйста. Если мне нравится чувство скуки, а чем оно хуже других? Вообще чувство скуки, кроме всего прочего, обычно обозначает, что у меня все уже есть, что мои основные потребности удовлетворены. И это хороший сигнал. Если человек скучает, значит, в общем, все в порядке с ним.
Если говорить о зоне психиатрии, то это приложение медицинской модели размышления к области, где пересекается телесная, психическая и социальная реальность человека. И в этом смысле, если социальная реальность у нас такая, что допускает возможность, например, для человека время от времени упасть в конвульсиях, потом встать и сказать, что ему пришла в голову какая-то новая мысль, голоса ему что-то сказали, — и это является социальной нормой, — то это не будет болезнью. Потому что в обществе норма такая. То есть время от времени некоторые специальные люди в этом обществе так делают: шлепаются на землю, бьются в конвульсиях, а потом встают и говорят что-то такое, что нам нужно переместить этот вигвам на ближайшую горку. Ну окей, хорошо. Таким образом, поведение, которое в других условиях подлежало бы лечению, является вполне социально приемлемым.
Или, скажем, если у нас тут ходит человек и бьет себя цепями по спине до крови, то понятно, что он долго так не проходит. Скорее всего, его быстро свяжут и отправят в психиатрическую клинику, чтобы выяснили, какого он вообще эти странные вещи делает. Если он то же самое будет делать на просторах Индии, которая, в общем, достаточно большая, — ну и нормально, это нормальное поведение, это не патология. То есть вопрос о норме и патологии очень скользкий. Мы просто пытаемся медицинскую модель надеть на очень сложное явление. Ну а что делать, какую еще модель на это надевать?
До медицинской модели на это явление была надета модель судебная, юридическая. Или религиозная, пожалуйста. По религиозной модели психически больные были одержимы разными плохими сущностями, потому что религиозная модель редко обходится без плохих сущностей. И соответственно, эти плохие сущности что-то такое делали внутри человека, что вынуждало его осуществлять какие-то странные действия, нарушающие его жизнь, жизнь окружающих и так далее. Ну и тогда какое лечение полагалось? Полагалось как-то изгонять этого беса. А изгонять этого беса можно было как? Ну он сидит вот в этой оболочке, например, сидит бес и что-то такое вам рассказывает. Надо, соответственно, эту оболочку бить, пока бес не уйдет. Вот такая религиозная тема лечения.
Тема юридическая тоже никуда не делась. Я не знаю, потом, по-моему, это возобновилось. До последнего времени правления Каддафи в Ливии, например, не было психиатрии. Потому что это относилось действительно скорее к области религиозной или юридической. Потом, в последнее время, при правлении Каддафи опять возникла психиатрия как способ. А сейчас опять ее нет, все нормально. А чего? Зачем? Когда можно такого человека, который так странно себя ведет, просто в тюрьму посадить, да и все. За ним также присматривать будут, он также никому мешать не будет. Просто другая модель, не медицинская. Медицинская модель как раз позволяет гуманизировать эту область совсем странных людей.
Ну а то, что касается расширения на психологическую модель, как говорят, психологическая психотерапия, частная психологическая практика, — по сути речь идет о следующем. О том, что можно нанять человека, который потратил какое-то время, чтобы разбираться в области психологической, которая мутная не меньше, чем психиатрическая, и в которой также нет ничего определенного. И в этом смысле нас учили в свое время, конечно, определенной системе. И много людей на территории бывшего Советского Союза, получивших образование, до сих пор убеждены, что психология построена по системе Рубинштейна, как это было. И соответственно, все это действительно брало начало от Выготского, и там есть у нас высшие психические функции, и они отличаются: мышление отличается от восприятия, например. Вот так мы считаем в основном. А на самом деле это не так.
Потому что, если мы обратимся к более древним источникам, то, например, в греческом языке мышление и восприятие — одни и те же слова. Точно так же во многих направлениях, которые преподают в уважаемых мировых университетах, они не разделяются. То есть нет отдельно психологии восприятия и отдельно психологии мышления. На самом деле все эти категории, которые есть и которые прописаны в психологических учебниках, прописаны в соответствии со взглядами какого-то конкретного человека. Мы можем каждый раз найти автора учебника, того, кто основал этот взгляд. А вообще-то все связано. Но каким образом может быть мышление без памяти? Вы что, это одно и то же. А как может быть память без восприятия? Что тогда запоминается? Все это связанные вещи, которые искусственно расчленили просто в данной системе.
И хорошо, что расчленили, потому что был какой-то набор людей, и важно было каждому получить свое удельное княжество. Один занимался мышлением, другой — восприятием, и все. Но на самом-то деле это все было едино. Тем не менее есть такие люди — психологи, которые тратят какое-то время на изучение всего этого, на то, чтобы им внедрили в голову какую-то систему, связанную с тем, чтобы воспринимать разные психологические категории и то, как они друг с другом связаны. И соответственно, можно этого человека, после того как он получил психологическое образование, подготовить к тому, что одно дело теория, а другое дело — работа с реальным человеком, который еще, собственно, не очень в курсе, чем отличаются друг от друга память, мышление, внимание и так далее.
И соответственно, с этим человеком можно говорить на каком-то языке, причем, что сложно, на его языке, а не на языке науки. Потому что его можно, конечно, попытаться обучить психологической науке, только на это уйдет пять лет, и книжки он должен читать, писать рефераты и так далее. А так он пытается своим языком как-то описать то, что с ним происходит. И в этом смысле, если я профессиональный психолог, который пытается включиться в практику, то мне нужно еще научиться переходить на язык, более понятный тому человеку, с которым я работаю. Если этого не происходит, то я не могу быть в контакте с ним, я не могу что-то объяснить. И он меня не понимает, и я его не очень понимаю. Поэтому важно развивать эту зону взаимного понимания, возможность диалога и так далее.
И вот тогда у нас возникает еще одна специальность, где у нас не психологи и не врачи, а как раз практикующие психологи. И в этом смысле тот фундамент, на котором человек опирается, — фундамент психиатрический, а психиатрический фундамент обязательно требует хотя бы какого-то минимума психологического. Фундамент психологический, к сожалению, в последнее время во многих местах стал отрываться от фундамента психиатрического. И в этом смысле достаточно часто приходится вводить специально какое-то обучение, связанное с тем, чтобы люди более или менее были в курсе того, что такое психиатрические категории. А психиатрам, соответственно, рассказывать кое-что о психологических категориях, потому что обычно, традиционно, в психиатрии знание о психологии как бы отстает на поколение.
То есть в то время, когда основной тенденцией в области психологии была гештальт-психология, Фрейд как раз развивал контакты с предыдущим направлением, с ассоциативной психологией. И, собственно, ассоциативные эксперименты, основные теоретические идеи, на которых был построен классический психоанализ, были взяты не из современной ему психологии, а как бы из прошлого поколения, из того, что уже прошло. И в этом смысле важно быть в отношениях с той реальностью психологической науки, которая есть сейчас. А для психологов, соответственно, очень важно быть в контакте с психиатрической реальностью. Просто потому, что если я работаю с людьми, то по статистике один из ста человек, вероятнее всего, оказывается в состоянии психоза. И мне важно понимать, какие приметы этого, что с этим делать и так далее. Если я работаю с людьми, то это вполне ожидаемая вещь.
В этом смысле только некоторые люди, особо способные, могут развивать этот процесс до такого состояния, когда он становится действительно интересен и значим. Потому что вообще вы все просто субстрат для шизофрении. Высшая форма существования — не человек, а шизофрения. И человек интересен только своей шизофренией, только тем, как она проявляется. А остальное не очень интересно. Ладно, это я так, шутку запустил. Но во всякой шутке есть доля шутки. И эта шутка была, вообще-то, с позиции психоанализа, с позиции такого микропсихиатрического подхода: у каждого есть все эти колебания настроений, есть периоды дикой амбивалентности, когда совершенно невозможно определить, чего человек хочет, а чего нет. В этой зоне много сложностей. Поэтому, еще раз обращаясь к психологам, скажу: зона психических расстройств — это то, что обязательно нужно знать практикующему психологу. Если вы занимаетесь теорией психологии — нет проблем. Занимаетесь исследованиями — тоже нет проблем. А вот в области психологической практики это просто необходимые знания.
Иногда в самой ситуации лекции хорошо видно, как устроено человеческое взаимодействие. Вместо того чтобы просто терпеть жажду, человек выпивает что-то одно, потом еще что-то, а пить все равно хочется. Потом кто-то помогает, приносит воду, и сразу становится легче. И тут же можно заметить: вот это и называется манипуляция. Но манипуляция — вещь не обязательно плохая. У нас есть возможность что-то изменить в окружающей среде. Если мы пользуемся окружающей средой, окружающими людьми, это понятно и совершенно нормально.
Мы вообще часто замечаем что-то в первую очередь тогда, когда хотим от этого избавиться, или когда это очень нужно. Поэтому, например, мы говорим о стыде как о нехорошем чувстве. Ну как же: стыдно — значит, уже сделал что-то плохое или случилось что-то плохое. А вообще стыд — это чувство хорошее. Потому что стыд — это что-то вроде автопилота, который начинает гудеть, когда самолет уходит с курса. Когда я попадаю в какую-то зону, где делаю вещи необычные, новые, возникает некоторое чувство стыда. То есть я отклонился от привычного курса. Обычно делал вот так, а таким образом не делал.
Например, приезжаю в новую страну, и прежде чем обратиться к кому-то, узнать, куда пройти, где обменять деньги или еще что-то, у меня точно возникает небольшое чувство стыда. Потому что я не знаю, поймут меня или не поймут, что нужно при этом делать, нужно ли улыбаться, говорить что-то специально, вообще к кому прилично обращаться. В некоторых странах, например, к женщинам неприлично обращаться. И масса всяких таких вещей. Соответственно, чувство стыда предохраняет меня от того, чтобы оказаться в какой-то сложной, опасной ситуации. А мы называем его нехорошим. Да нет, оно хорошее.
Или, скажем, ребенок пытается засунуть в электрическую розетку гвоздь или еще что-то. Мы на него наезжаем, шлепаем, отгоняем. Что мы делаем с этим ребенком? Мы его унижаем. То есть он вообразил себя таким же взрослым, как и мы, что может так же свободно экспериментировать с окружающим миром. Он вознесся туда, куда ему пока не годится, и мы его унижаем. Ах, какое страшное слово — унижение. Но оно не всегда страшное, иногда бывает очень полезно. Когда человек куда-то улетел, вознесся, решил, что он все может, что он уже крутой водитель, который справится в любой ситуации. А он не крутой, потому что ездит меньше года и не справится. И так далее.
То есть в этом смысле тот, кто каким-то образом предохраняет человека, вообще-то его унижает. Говорит, например: ты так плохо плаваешь, давай за буйки не заплывай. А я уже вознесся, думаю, как сейчас в океан выйду. Но нет, потому что у каждого человека есть какие-то свои размеры. И поэтому очень важно ко всем этим переживаниям относиться так: все то, что патологично, — это то, что нормально, только в слишком большом размере. Во всей этой патологии так редко бывает что-то новое, продуктивное, что этому вообще можно радоваться. А чаще всего даже галлюцинации люди видят какие-то убогие. На самом деле талантливого человека, который может серьезно галлюцинировать, еще долго искать надо. Потому что большинству выдашь какие-нибудь галлюциногены — и что получишь? Марширующих тараканов или еще что-то унылое, какой-нибудь сильный запах говна. Ничего стоящего. Единицы увидят что-нибудь действительно стоящее. Люди, которые талантливы по-настоящему. Да и то их еще искать надо.
И тогда мы можем сделать следующий шаг после психоанализа, то есть после психотерапии как лечения каких-то малых форм психических расстройств. Мы можем обозначить этот следующий шаг как гештальтерапию. То есть мы лечим уже не человека и не болезнь как таковую, а процесс формирования и разрушения гештальта. А что это за процесс? Это тот самый процесс, при котором нам что-то становится интересным. В соответствии с моими потребностями в мире что-то становится для меня интересным, и я хочу этого достичь. Я развиваю этот интерес, достигаю желаемого, и после того как достигаю, интерес уходит.
Например, человеку хочется пить. В норме он идет и пьет. Но можно свернуть с пути истинного и вместо того, чтобы пить, выпить чего-то другого. Выпил — а пить все равно хочется. Еще выпил, еще — а не помогает. И тут мне как раз приносят воду. Спасибо. Это поможет. Надо же, как я проэксплуатировал окружающих. Вот это называется манипуляция. Но, опять-таки, манипуляция — вещь хорошая, не обязательно плохая. У нас есть возможность что-то изменить в окружающей среде. В этом смысле манипуляция — это просто обращение с тем, что есть вокруг, чтобы получить то, что мне нужно.
Возвращаясь к гештальттерапии: это следующий шаг по сравнению с психотерапией. А именно: когда мы лечим уже не болезни как таковые, а неправильные способы формирования и разрушения гештальтов. А формирование и разрушение гештальтов — это нахождение интереса, затем какое-то приближение к этому интересу, затем манипулирование, обращение с тем, что мне интересно, чтобы получить то, что мне нужно, и затем разрушение гештальта. То есть после того, как я удовлетворил потребность, мне перестает быть интересно, и это нормально.
Этот процесс может быть нарушен в очень многих местах. Прежде всего, он может быть нарушен в самой начальной зоне, в зоне поиска того, что интересно. Каким способом? В первую очередь тем, что я знаю, что мне должно быть интересно. Я знаю, что мне должно быть интересно вот это, и пытаюсь к этому приблизиться, этого добиться. И тем самым заглушаю признаки, зов того, что мне на самом деле в данный момент интересно. И тогда моя работа как психотерапевта — один из вариантов работы, потому что их много, — это остановить такие скоропалительные решения. Те решения, когда человек вместо одного делает что-то другое. Когда он пытается справиться с потребностью какими-то предыдущими способами.
Например, сексуальная потребность, а человек пытается справиться с ней посредством еды. Потому что в любом случае та потребность, которая у нас не удовлетворена, ощущается как голод. Значит, голод есть — надо поесть. А потом оказывается: что-то неправильное, я ем слишком много. И тогда вместо того, чтобы осуществлять сексуальную потребность, я начинаю бороться с перееданием. Все отлично. То есть у меня уже сформирована какая-то другая схема, и я ее реализую. Потому что я же хороший человек, я же не могу так вообще направо и налево. Если я животное, то могу направо и налево, но мы же люди, мы должны, я точно не такой. Хорошо, ладно, про эту потребность не будем, она нехорошая. Давайте хорошую потребность. Какие хорошие потребности у человека есть? Учиться. Самоактуализация. Уверенность в себе. В общем, ход хороший.
Тут можно сделать и историческую сноску. Зигмунд Фрейд вообще со всеми своими учениками впоследствии расстался, кроме Вильгельма Райха, по крайней мере идеологически. Тридцать седьмой год, или тридцать шестой, не помню точно, съезд — можно посмотреть материалы, где он обозначает, почему Юнг не психоаналитик, а Адлер тем более. Раньше он вообще высказывался об Адлере крайне грубо. В общем, со всеми разошелся. Из-за чего он обзывал Адлера, из-за чего с Юнгом обошелся именно таким способом, — это отдельная история. Из-за того, что они отступили от первоначальной идеи, что базовая потребность, на которой развивается социальность человека и вообще развивается все у человека, — это сексуальная потребность. А дальше она каким-то образом трансформируется в одно, в другое, в третье, в четвертое.
И тогда с этими идеями можно ту же сексуальную потребность обратить не в сторону переедания — это примитивно: голод-переедание, — а, например, в потребность в самоактуализации. Или в потребность в обучении. Тоже хорошее направление. За счет этого можно что-то сделать, куда-то сдвинуться. Но в любом случае то, что касается первой зоны, зоны преконтакта, — это та зона, где мы ищем то, что наиболее интересно и актуально для человека в данный момент. И работаем именно с этим.
Здесь очень много сложностей, потому что у человека, например, может быть такая форма сопротивления, как затрудненность с фиксацией на определенной потребности: он все время перебирает. О, это интересно. О, это уже неинтересно. О, это интересно. О, это уже неинтересно. И так далее. Это одна форма сопротивления. Или форма ложной фиксации, когда мы чувствуем, что на самом деле интерес в чем-то другом. В этой зоне вообще много-много разных форм, и именно с ними приходится работать в гештальтерапии.
Дальше эта зона неразрывно связана с полем, с тем пространством, которое есть. Потому что какой толк, если я придумал себе потребность, которая не может быть удовлетворена в данном контексте, в данном поле? Более того, я мог придумать ее именно для того, чтобы не замечать какую-то реальную потребность, которая у меня есть в этом поле, чтобы от нее отойти, чтобы вообще отступить от этих интересов.
И в этом смысле дальше мы пытаемся каким-то образом определить путь потребности. А путь потребности — это что? Это какой-то объект потребности. И какие-то действия, которые мы хотим осуществить в отношении этого объекта. И то, как мы останавливаемся, не осуществляя эти действия в отношении объекта потребности.
Соответственно, здесь возникает не просто возможность, а необходимость того, что в гештальттерапии называется творческим приспособлением. Потому что на самом деле стандартных ситуаций нет. Они каждый раз другие. И каждый раз нужно по ходу что-то несколько менять. Проходит немного времени, и уже таким способом, как раньше, не удовлетворишь эту потребность. Потому что мир изменился, потому что люди изменились, потому что изменился я. И в этом отношении получается, что мне каждый раз приходится приспосабливаться по-новому. Отсюда и такой термин — творческое приспособление.
Естественно, это творческое приспособление мы развиваем в виде своеобразного психологического моделирования. Потому что прежде чем кидаться в окружающий мир и пытаться что-то сделать, наверное, стоит немного подумать: насколько мои действия приведут к желаемому результату, или они что-то нарушат, разрушат.
И в этом смысле, если говорить о гештальтерапевте, мы работаем в первую очередь именно с процессом обнаружения гештальтов и разрушения гештальтов посредством удовлетворения той потребности, о которой идет речь. А когда потребность удовлетворяется, потом идет некоторый период усвоения, ну а дальше возникает какая-то следующая потребность, и так далее. И вот на этом пути гештальтерапевт, собственно, и поддерживает клиента, который с ним работает.
По крайней мере, так это выглядит в той модели гештальтерапии, которая была изначально выдвинута и в соответствии с которой был придуман сам термин «гештальтерапия» вместо термина «экзистенциальный психоанализ», как это называлось до того времени. Потому что слово «психоанализ» в то время стало ругательным. Ладно. Спасибо за внимание.
