Попробуем тогда начать. Вчера на лекции была одна важная идея гештальтерапии, а именно идея интереса. Речь о том, что если следовать за интересом, то, в общем, можно существовать с меньшими напряжениями, чем если следовать за тем, что я каким-то образом решаю считать для себя важным. Если я следую за естественным интересом, если у меня есть естественное сосредоточение, то мне не нужно дополнительно напрягаться, не нужно оттормаживать всякие импульсы, связанные с другими интересами. Речь именно про естественное сосредоточение, про то, что есть некоторый естественный путь, в котором мы обнаруживаем свой интерес. И если мы следуем этому естественному пути сосредоточения, то в результате нам гораздо меньше приходится напрягаться, потому что не нужно все время подавлять что-то лишнее.
Другая важная идея гештальтерапии состоит в том, что психика вообще образуется у организма. Более того, она образуется как одна из приспособительных систем. То есть посредством психики человек адаптируется и живет во всяких малопригодных для жизни местах, что мы на себе очень хорошо понимаем. Когда шесть месяцев зима или какие-то другие невзгоды, нормальные бы обезьяны, конечно, по-другому устроились бы. Они не стали бы тут жить, не смогли бы. А люди приспосабливаются. Благодаря чему? Благодаря тому, что есть этот удивительный приспособительный механизм психики. Так вот, эта психика вырабатывается у организма и, соответственно, сделана по принципу организма. А какой базовый принцип организма? Как раз принцип естественного интереса.
Самый основной базовый принцип организма — это принцип обмена с окружающей средой. То есть у нас есть организм и есть окружающая среда. Из этой окружающей среды мы получаем что-то, что для нас важно, а что-то, что нам не нужно, отдаем в эту окружающую среду. Вот и все. Это некоторая функция обмена, которая осуществляется, понятное дело, на границе организма. А граница организма — это такое место, за которым, с одной стороны, находится не мое, а с другой стороны — мое, то, что принадлежит мне.
У нас есть, соответственно, граница физического организма. Есть граница социального организма, потому что много чего мы тоже считаем своим. И в этом смысле переживаем вполне как боль утраты, например, если что-нибудь потерял важное для себя. Ну не знаю, пошел купаться, потерял штаны — значит, больно как-то. Потому что это такая важная часть организма. Без нее организм чувствует себя как-то не вполне целостным. И, соответственно, мы должны что-то получать из этой окружающей среды и что-то в нее выдавать.
Для того чтобы это происходило, существуют циклы контакта. Первоначально циклом контакта считался полный цикл, который включал и получение чего-то, и выделение. Но, мне кажется, правильнее говорить о поглотительном цикле и выделительном цикле. Потому что в одном случае это одна форма возбуждения, одна форма тревоги, которая связана скорее с голодом и соответствующим вариантом переживания — голод, глоток и так далее. А другая связана с тем, что у нас внутри возникает некоторое напряжение, что нам нужно от чего-то все-таки отделаться. То есть чего-то оказывается слишком много в этом организме, слишком много с собой таскать, слишком уж он как-то разбух, скажем так. И, соответственно, это тогда другой цикл контакта.
Понятное дело, что во многом это зависит от тех отношений, которые устанавливаются между организмом и окружающей средой. Окружающая среда может быть вполне благоприятной, так что я могу вообще не очень заботиться о том, чтобы получать что-то нужное, потому что этого нужного в этой окружающей среде полным-полно. Я могу начать беспокоиться только тогда, когда эта окружающая среда как-то истощится. Например, если я привык получать информацию из окружающей среды, из интернета, то когда интернет ухудшается, я чувствую себя как-то нехорошо. То есть истощается вот эта внешняя окружающая среда. Восстановили какую-то насыщенность — и все в порядке, я опять могу не париться на эту тему.
Либо эта среда может быть достаточно суровой, бедной, требующей больших приспособительных реакций и так далее. Достаточно, например, сказать, что в том месте, где зарождалась греческая цивилизация, которая во многом дала культуру обращения многим другим, умереть от переохлаждения было сложно. От перегрева, в общем, тоже довольно сложно. Можно, но сложно. То есть это нужно специально искать такие места. А, скажем, зима в наших широтах — это такое спокойное время, когда смерть-то рядом лежит, белая. Выпил, клюкнулся, замерз — вот и все, собственно, ничего придумывать не надо. То есть среда весьма и весьма недружелюбна в этот момент.
Дальше. Среда может быть какой-то простой. Типа того, что пришел на завтрак, дают то, что называется еда. Выбор может быть только есть, не есть или есть отчасти. А может быть очень сложной. Когда приходишь, а там меню: и такие, и такие, и таким способом, и то, и все, и пятое, и десятое. И уже тогда мучаешься от другого — от выбора. Это очень знакомо тем, кто привык удерживать свои выборы, чтобы дать возможность выбору клиента, — терапевтам. Потому что когда группа терапевтов приходит в ресторан, то в среднем заказ у них занимает больше времени, чем у нормальных людей. Психотерапевты привыкли свои выборы как-то оттормаживать, и поэтому это обычно долгая и мучительная процедура согласования, что же все-таки заказать. Причем, как правило, в результате половина заказывает что-то не то, что хотела. Потом происходят какие-то обмены. В общем, морока, морока.
Это, кстати, естественно, потому что все, что касается анальности, — это и есть творческий процесс, первичный творческий процесс. Поэтому, когда человека приучают к чистоплотности, в результате этого останавливают творческие процессы. И в этом смысле, когда вам пришло в голову что-то зарифмовалось, какой-то стих, а написать стыдно, — этот стыд именно тот же, анальный. Или, скажем, что-нибудь нарисовать — тоже стыдно. Это тоже, на самом деле, тот же анальный стыд. Поэтому тут имеет смысл обращаться осторожно, потому что творчество и эти процессы очень близки. Но это некоторое отвлечение.
Вернемся к вопросу про организм и границу контакта. Соответственно, граница контакта у нас есть физическая. Понятное дело, что физический организм защищен кожей и всякими процессами, которые вокруг этого происходят. Например, если что-то пугает или не нравится, шерсть дыбом встает и так далее. С другой стороны, организм психический защищен этой самой границей контакта. Граница контакта в основном всегда находится в таком расслабленном состоянии, потому что большинство наших контактных границ мы, в общем, не очень осознаем. Да это и не нужно, их слишком много.
Наша граница контакта, например, как граница контакта моя как лектора с вами как слушателями, сейчас присутствует, но осознается только в том случае, если вы не слышите, что я говорю, или если я начинаю говорить какие-то вещи, которые совсем непонятны, перехожу на какой-нибудь язык, который не очень понятен, не объясняю понятия, которые употребляю. А так она существует как некоторое автоматическое явление, потому что я прочитал много лекций. Но если лекцию читает человек первый раз или имеет меньший опыт чтения лекций, то для него эта граница вполне существенна. И он гораздо больше будет уделять внимание тому, чтобы стараться сказать понятнее, следить одновременно и за громкостью, и за содержанием, да еще пытаться это красиво оформить.
Точно так же обычно мы не замечаем границу между моей кожей и одеждой. До какой степени? До той степени, когда, например, я обжегся на солнце, получил солнечный ожог. И вот тогда для меня одна ткань будет погрубее, а другая, наоборот, помягче. В общем, я начинаю замечать то, что обычно не замечается. И это относится к основному количеству границ. Все они находятся в состоянии комплиментарности. И это наилучшее состояние. Потому что психика — это приспособительный механизм, еще раз. А если есть возможность не использовать приспособительные механизмы, так ну его использовать.
Это вполне по-буддистски: жизнь — это страдание. А если ты не очень различаешь, где жизнь, где смерть, то, в общем, и особых мучений на эту тему нет. Проблемы начинаются, как только возникает это различение. Я — не я, жизнь — смерть, еще что-то. То есть возникает некоторая разница. И эта разница, другими словами, может описываться как конфликт. Конфликт между одним и другим, конфликт между внутренним и внешним. Например, между температурой моей внутри и температурой моря. Годится ли там купаться или нет? Теплое оно или холодное? Кто к какой температуре привык. Кто-то привык к тому, что нормальный организм это все выдерживает, и это вообще тепло. А кто-то привык к тому, что купаться надо, когда температура воды выше 26 градусов. Меньше — это холодно. А третьи привыкли купаться, если больше плюс 10, уже вообще все отлично. Для них просто никаких проблем нет.
То есть в этом смысле есть еще некоторая особенность того, как мы с этими конфликтами обходимся и как мы их воспроизводим. Это бывает очень часто, например, когда люди пытаются жить вместе. Почему-то это сразу называется семья. Я с этим не согласен. Это просто героическая попытка двух организмов сосуществовать вместе. И вот то, что для одного организма может быть совершенным пустяком, для другого — вообще дикая трагедия. Потому что в той среде, в которой этот человек жил, такие вещи недопустимы. А другие, наоборот, не просто допустимы, а обычны. Причем самого разного образца, как в сторону плюса, так и в сторону минуса.
Например, в отношении игнорирования. В ситуации, когда люди жили вместе с большим количеством пограничных черт, нормой является то, что если человек просто ни с кем не разговаривает, а сидит и смотрит в стенку, то это жесткий демарш. Значит, нужно с этим человеком срочно что-то сделать. Он этим что-то пытается сообщить. В другой семье, так скажем, в семье аутистов, наоборот, если кто-то пристает, с этим что-то не в порядке. Это демарш, это не годится. А вот если все сидят, уставившись в одну стенку или в разные стенки, это нормально, это вполне хорошо. То есть в этом отношении все привыкли к разной среде. И эту среду мы пытаемся повторить и организовать. И в отношении друг к другу все время натыкаемся на эти сложности: что является обычным в той социальной среде, которую я привык воспроизводить, а что является для другого совершенно неподходящим знаком, символом. И приходится долго объяснять, что в этом ничего нет, никакого содержания. Соответственно, возникают эти самые конфликты, которые уже приходится разрешать на межличностном уровне.
Тут был вопрос из аудитории: для чего тогда вообще нужно воспитание как таковое? Ответ такой: воспитание — это так же, как и образование, попытка приспособить человека к прошлому, то есть к тому, чего уже никогда не будет. Как учебники написаны про прошлые события, про прошлые ситуации, которых уже сейчас нет, так и воспитание. Фактически мы все время воспитываем человека, ориентируясь на прошлое, на то, чего уже нет и никогда не будет. В общем, это нужно, потому что нужно как-то тренировать способность воспитываться.
На это последовало уточнение: меня пытались воспитывать дедушка, бабушка, родители, что-то из меня лепили, делали, но я в итоге все равно стал абсолютно другим, не тем, кем они хотели меня видеть. И сейчас я столкнулся с тем, что пытаюсь что-то делать из своего сына, но понимаю, что у меня ничего не получается. Я это осознаю, и мне кажется, что, может быть, не стоит ничего делать, все идет как идет. На это можно ответить так: воспитание, как и образование, — это просто тренировка. Точно так же, например, когда поднимают штангу, задачей не является переместить этот груз на такую-то высоту. Задачей является тренировка. Вот так и с воспитанием.
Несколько лет назад мы с приятелем что-то рассчитывали, пытались подсчитать, потом записали и с удивлением смотрим на формулу — она относится к алгебре. Какая-то простейшая формула из алгебры, но ни он, ни я уже не помним, что с этим делать. Помним, что это когда-то было, а за всю мою жизнь до этого момента мне это ни разу не пригодилось. Это нужно было просто потренировать мозг.
На это было возражение: может быть, я не прав, но вот этим самым воспитанием я возненавидел одних своих дедушек и бабушек, я ненавижу своих родителей, и сейчас боюсь, что мой ребенок меня в итоге возненавидит. Но это тоже есть, потому что безразлично относиться сложнее. Поэтому любить, ненавидеть — это проще, чем безразлично относиться. А для того, чтобы безразлично относиться, нужно как-то все-таки в буддисты податься. Я, в общем, за это.
Тут же возникло еще одно соображение: может быть, для того чтобы что-то с собой сделать, надо что-то отвергнуть. Для того чтобы сказать, что ты таков, какой ты есть, надо сначала сделать еще одну часть работы — сказать, что то, что мне пытались вложить в мозг, мне не подходит. И тогда получается, что то, что они пытались с тобой сделать, тоже очень важная вещь. Иначе ты не мог бы стать собой, не отвергнув то, что тебе не подходит.
Но в любом случае речь идет все равно о некоторой границе контакта и о конфликте, который там возникает. Когда один человек чего-то хочет от другого, он вообще-то часть окружающей среды. И в этом смысле эта окружающая среда предъявляет ко мне какие-то требования. Приблизительно как прилетел комар и начинает меня кусать. Это некоторый вызов окружающей среды. Я могу, конечно, отнестись к нему спокойно: ну, покусает и ладно. А могу как-то прибить, чтобы неповадно было. А могу прибить очень эмоционально, с такой силой, чтобы хватило на всех комаров в округе. Или, как было замечено из зала, себя. То есть по-разному.
Но тем не менее то, что происходит на границе контакта, потом дальше развивается в драматический цикл контакта, в котором сначала у нас есть преконтакт. То есть я вообще определяю, что это такое, что, собственно, случилось. Как, например, одна уважаемая лектор, профессор, имеющая исключительное значение для гештальтерапии, — Блюма Зейгарник, поскольку ее эффект является таким важным для гештальтерапии. Она как-то стояла в аудитории в университете на верхнем этаже и читала лекцию. Над ней протек потолок, и из потолка стали капать капли. Она читала лекцию и до той поры не обращала на это внимания, пока капля не скатилась у нее с носа и не упала на тетрадку, которая перед ней лежала. И она посмотрела и с облегчением сказала: «Уф, а я думаю, вот какая странная синестопатия». То есть есть преконтакт. Есть какое-то время, когда мы вообще еще не понимаем, что, собственно, случилось, когда пытаемся разобраться в ситуации.
Эта ситуация может быть очень большой. Например, человек вдруг оказывается в какой-то новой среде, ну, скажем, в терапевтической группе, и обнаруживается, что те механизмы, которыми он пользовался, механизмы привычного взаимодействия, те, с помощью которых он научился взаимодействовать с близкими, на работе или в каких-то других средах, вдруг не работают. Те роли, все поведенческие паттерны, с помощью которых он привык строить отношения, не срабатывают. Маме, например, плачешь и сдаешься — она дает тебе, чего хочешь. А другому человеку плачешь и сдаешься — а он не дает тебе, чего хочешь. Получается, что те механизмы, которыми человек пользовался, не срабатывают.
И таким образом человек оказывается на следующем уровне переживания. Он понимает, что то, чем он пользовался, не работает. Что с ним происходит? Он начинает тревожиться. У него появляется беспокойство, он оказывается на другом уровне, который называется фобический, или тревожный. В этом месте человек испытывает очень много напряжения. Потому что, как у Ленина было написано про революционную ситуацию: верхи не могут, низы не хотят. Он испытывает напряжение и понимает, что сейчас адекватных способов взаимодействовать у него нет.
Если он предпринимает какое-то усилие и из-за этого напряжения, из-за этой тревоги не выскакивает, а пытается вновь и вновь, например, в других средах воспроизводить свои привычные паттерны, он спускается еще на один уровень переживания, который называется уровнем тупика. Это сложное переживание, в котором есть чувство дезориентированности. Здесь много смятения, неясности, ощущения потерянности. Если человека в этом месте сильно не сдерживать и не пытаться фокусировать, его переживание может быть похоже на надвигающуюся смерть. Это маленькая психическая смерть, потому что его лишили возможности пользоваться теми ресурсами, которые ему были нужны.
Собственно, терапия и делает определенные усилия для того, чтобы человек никуда не вырвался из этого смятения, а позволил себе встречаться с неопределенностью, с неясностью. Помните, в группе, с которой мы работали, люди говорили о том, что я чувствую напряжение, я плачу, но я даже пока не могу сформулировать, о чем эти мои ощущения. Если человеку удалось на этом уровне задержаться, в этом тупике остаться, то он оказывается еще глубже. Он оказывается на стадии так называемого внутреннего взрыва, внутренней имплозии. Он вдруг встречается с ощущением какой-то внутренней инфузии, внутреннего напора. Здесь энергии и сил становится чуть больше, но пока еще не очень понятен вектор этих сил. Это тоже довольно сложное состояние: энергии много, а понимания и осознавания, чего ты хочешь и куда этот вектор направлен, еще мало.
И если человеку опять удается самому или с помощью терапевта, с помощью других, из этого места не вырваться, он оказывается на стадии следующего взрыва — эксплозии. Когда этому переживанию удается наконец прорваться наружу через тупик, человек обнаруживает за этим свою потребность, свое собственное желание. Этот прорыв чаще всего бывает связан с базовыми аффектами — страхом, гневом, горем, в зависимости от того, какой конфликт вдруг попадает в фокус.
Но дальше есть еще одна сложность. Ладно бы эти уровни невроза приходилось пройти один раз в жизни, дальше стать зрелой личностью и уже все время понимать, как я могу сейчас это обнаружить. Но нет. Мне кажется, психика не выдает на это справку. Поэтому с этими переживаниями и прохождением этих уровней мы встречаемся постоянно. Как только нам удалось разрешить одну свою потребность, одну невротическую задачку, как только мы обнаружили, чего же мы хотим на самом деле, чего мы не хотим, — каждый раз нам приходится вновь и вновь проделывать определенную работу для того, чтобы обнаружить этот паттерн.
На это прозвучал вопрос: эти стадии всегда такие долгие и трудные, или дальше это проходит менее травматично для психики? Если ты один раз это пережил, дальше уже проще? Ответ, как мне кажется, такой: одного раза, наверное, нет. Но постепенно, слава богу, мы обучаемся. Мы же не можем постоянно себя возить по одному и тому же кругу совершенно одинаково. Когда мы повторяем одни и те же действия, даже если это не происходит в детстве, прохождение этапа все равно связывается у нас с привычкой. Я думаю, что мы скорее научаемся понимать, что это происходит. Появляется какая-то компетенция.
Если, условно говоря, это как впервые встретиться со смертью, то сначала у нас очень мало способов переживания. А когда человек живет, он уже много раз сталкивался с потерями, с болью, с тяжелыми состояниями. Это не значит, что ему не больно. Это не значит, что он не горюет. Но он уже, к сожалению или к счастью, одновременно научился, получил некоторый навык психического обхождения с этой нехорошей болезненностью, с этой качественностью переживания. Я не думаю, что это становится намного легче. Я думаю, что это становится чуть привычнее.
И еще одна справка, относящаяся к тому, что Фриц Перлз понимал под неврозом. Потому что понятие невроза, которое было введено в психоанализе, подразумевает как раз понятие неосознаваемого конфликта. То есть у нас одна сторона конфликта понятна, и по ее поводу, собственно, идет обсуждение, а вторая сторона конфликта находится в бессознательном. И задачей психоаналитической работы, которой Фриц Перлз занимался много лет, около двадцати пяти, было именно выявление этой второй стороны невротического конфликта. То есть обнаружение того, между чем и чем возникает напряжение. И это оказывается достаточно сложной работой: одно за другое тянет, многое там многослойно — одно, другое, третье.
И здесь важно помнить еще один конструкт, которым тоже пользовался Фриц Перлз, хотя про него обычно все время забывают. Наверняка все это проходили, когда говорили о бессознательном. Есть сознание как некоторый процесс переработки окружающего, которому подвергается далеко не все. Есть неосознанное — то, что не подвергнуто этому процессу осознавания. А есть бессознательное. И бессознательное отличается от неосознанного. Потому что бессознательное — это то, что попыталось пробраться в сознание, но было из сознания вытолкнуто, убрано. В этом и состоит отличие бессознательного от неосознанного. То есть бессознательное заполнено некоторыми такими образами, содержаниями, которые были вытеснены.
В конце прозвучал вопрос: а с этим вообще бороться как-то можно, с бессознательным? Например, бывает, гневаешься на кого-то. Понимаешь, что это глупость, раскладываешь для себя по пунктам, что так, так, так, но все равно, извиняюсь за выражение, «кипит». Что с этим делать? На это можно ответить так: я бы сказала, что это не бессознательное. Это неосознанное, только конфликт с бессознательным в этот момент остается. На самом деле надо смотреть конкретно. Но в любом случае, если у нас есть в данный момент вот это горячее переживание, то работать приходится не с абстрактным «бессознательным вообще», а с тем, что именно сейчас в человеке кипит, как это устроено и с чем это связано.
