Еще раз здравствуйте. Когда мы думали, на какую тему читать следующую лекцию, то, конечно, обратили внимание, как много на этом интенсиве в последние дни поднимается тема родительства в самых разных аспектах. И в аспекте отношений с мамой, и в аспекте недостатка или отношений с папой, и в контексте того, что что-то не то делает терапевт, как плохой родитель, что не доделывает тренер, как безобразный отец, недостаточно защищающая мать. В общем, решили говорить об этом. У нас 40–45 минут, а тема глобальная, поэтому мы решили говорить о самом основном и начать, как ни странно, со сперматозоидов. Потому что надо же двигаться оттуда, откуда начинаются люди.
Вспомните: сперматозоид маленький-маленький, а яйцеклетка большая-большая. Если уж говорить о наследовании, то кого мы прежде всего наследуем? Конечно, мы наследуем маму. Даже если брать генетический материал, многие медики скажут, что количество генетического материала одинаковое: определенное количество хромосом в яйцеклетке и точно такое же в сперматозоиде. Но не совсем так. Генетический материал есть и в яйцеклетке, он находится в митохондриальной РНК. То есть вся энергетика — мамина. И уж кого мы в себе несем? Конечно же, маму в основном. Так что сейчас вы наблюдаете Валентину Викторовну и Ольгу Ивановну.
Понятно, что после того, как эти две чудесные клеточные единицы слились, то существо, которое получилось, та клетка, которая образовалась, развивается в маме, растет в маме. Если брать всю нашу эволюцию от одноклеточного существа до этого прекрасного, сложившегося, красивого, выстроенного тела, то самая большая часть этого пути, конечно, проходит внутриутробно. Потому что там — путь от одноклеточного до высоко дифференцированного младенца к моменту родов. И все это происходит в теле матери. Соответственно, это вообще не отделяется от матери, а с матерью составляет единое целое. Поэтому ребенок, конечно, это принадлежащее маме существо. И не сильно многое меняется с момента рождения.
Поскольку ребенок выходит из матери, то какое-то время после того, как он рождается, он представляет собой такую диаду матери и ребенка. Вообще вот это существо ребенка воспринимает мир через мать. Есть, например, такая идея у психоаналитиков, особенно у юнгианцев, когда они говорят про коллективное бессознательное и про то, как ребенок это коллективное бессознательное впитывает через глаза матери. Когда она его кормит, важно смотреть ребенку в глаза, потому что через это как будто бы он все это впитывает бессознательно. И пока ребенок растет, пока он до года, пока он не начинает ходить, он, конечно же, мир воспринимает через мать.
Если у матери есть какие-то тяжелые состояния, например клиническая депрессия, то, конечно же, она может выполнять функции, которые обеспечивают жизнедеятельность ребенка: мыть его, кормить его, но эмоционально с ним не быть, потому что ей самой в этот момент очень плохо. Соответственно, ребенок фрустрируется. Если говорить о том, какую задачу выполняет мать, то она дает ребенку базовую безопасность. Это тот фундамент, на котором вообще ребенок развивается, вот эта шизоидная часть, как сказали бы в гештальтерапии. Соответственно, если с мамой не все в порядке, то шизоидная часть ребенка фрустрирована, то есть базовой безопасности у него нет. Если мама достаточно стабильная, если у нее нет депрессии, если нет каких-то тяжелых неприятностей, то это, конечно, влияет на развитие ребенка совсем иначе.
А потом уже через какое-то время в эту диаду включается отец. Но сначала он включается тоже через мать. Отцовская фигура все равно сначала транслируется матерью. Если в паре хорошие отношения, если папа хороший, если между ними есть любовь, то ребенку и транслируется, что вот этот человек прекрасен, это тот человек, на которого я опираюсь, и он для меня тоже хороший. Если там не все в порядке, соответственно, мама транслирует ребенку, что человек, который живет рядом со мной, какой-то козел, например, или еще кто-нибудь. И ребенок это тоже воспринимает, потому что через маму он все равно видит мир, и отца он тоже видит через маму.
Но что бы там ни было, конфликта между мужским и женским в принципе не может не быть. На мой взгляд, это просто невозможно. Это совершенно разные люди, совершенно разные психические особенности. Посмотрите: у женщин связи между левым и правым полушарием устроены так, что они лучше понимают эмоции, великолепно обходятся со временем, тонко чувствуют последовательность событий, знают, что, где, как и зачем происходило. У мужчин эти функции часто выражены гораздо слабее. Есть 20% мужчин, у которых мозг развит так, что они тоже могут действовать очень «по-женски», но в основном 80% все-таки устроены иначе.
У женщин очень точно картирован собственный дом, то пространство, пространство пещеры, где женщина живет, она знает досконально. Вот здесь присутствует Наталья Николаевна, и я 21 год пытаюсь понять, где лежат ножницы. Я не могу понять, где лежат ножницы. Первые 15 лет я пытался это понять, а последние 5 лет уже спокойно спрашиваю Наталью Николаевну: «А где ножницы?» Она говорит: «Ну как где? Сейчас на потолке». И они там. Она точно знает, где они. Я не могу это запомнить, потому что место меняется. Ладно ножницы, но даже мои бритвенные принадлежности, которые иногда надо переставлять, эти картриджи, каждый раз оказываются в какой-то новой сумочке. И это глубоко обосновано: почему вот эта штука в этой сумочке, а не в другой сумочке. Я с этим уже не борюсь, потому что, конечно, это другой способ организации пространства.
А у мужчин, допустим, прекрасная ориентировка во внешнем мире. Они хуже создают и распознают эмоции, и для них, если поступает какая-то информация, первый вопрос, который возникает: что с этим делать? Не поговорить об этом, а что с этим делать. Если женщина тебе говорит массу слов, делится переживаниями, то мужик обычно говорит: «Ну ладно, я тогда пошел». А она делится эмоциями. Она совершенно по-другому устроена. Поэтому базовый конфликт между мужским и женским неизбежен, он всегда есть.
Если вспоминать лекцию Юлии Банской про романтический период отношений и про то, как долго он может существовать, то я думаю, что при плотном совместном проживании романтический период длится два-три месяца максимум. Если люди живут вместе, то потом начинается какое-то рассогласование между «я» и «ты», какая-то непонятка. Мы наталкиваемся на то, какие мы разные, и этот базовый конфликт идет. Понятно, что если мы живем на расстоянии, пишем друг другу письма и встречаемся время от времени, это может быть прекрасно и длиться 20 лет и 30 лет, когда никакого конфликта как будто нет. А так, конечно, конфликт неизбежен.
И этот конфликт заложен сразу внутри ребенка, потому что ребенок — это папа и мама. Отношение мамы к ребенку — это отношение к его обеим половинкам. Это отношение и к своей части: «я вижу свое дитя, свою лялю», и к той части, которая пришла от другого. Поэтому все, что происходит между мужчиной и женщиной, так или иначе оказывается внутри ребенка.
Если говорить о культурном и историческом контексте, то очень многое в нашем способе любить и заботиться связано с войнами. Когда начались войны и мужчины уходили на фронт, женщина выполняла сразу две задачи. Она должна была добывать еду и заботиться о детях, то есть брать на себя еще и мужскую функцию. И тогда на собственно женскую работу — выстраивать эмоциональную заботу — у нее не оставалось ни времени, ни сил. Люди, выросшие в таких военных поколениях, конечно, фрустрированы в этом месте заботы, потому что заботы они недополучили. Это мое мнение, хотя исследования на эту тему тоже есть.
Поэтому у нас культурально так сложилось, что, например, моя бабушка фрустрирована в этом месте и не знает, как заботиться. Она знает, как материально поддержать: через вещи, через еду, через ковры, через то, что раньше покупали. А вот про заботу она не знает. И скорее ее двойной посыл был такой: я тебе даю еду, а ты обо мне заботься. Моя мама выросла в этой истории, когда заботу не получала, а получала только какую-то материальную сторону. И, соответственно, я уже росла в таких условиях, где любовь тоже была во многом через деньги, конфеты, вещи. А я как будто должна была заботиться в ответ, то есть мама так любила, а я должна была любить ее по-другому — эмоционально. И вот в этом месте возникает конфликт.
Я уже выросла, у меня была психотерапия, я читаю, думаю, занимаюсь всеми этими вещами. И мои дети уже живут немного по-другому: материальные ценности отошли на задний план, а ценности духовного характера, заботы и любви, вышли вперед. Соответственно, мои дети уже другие, более дальновидные, как мне кажется. Возможно, надо, конечно, спросить моих детей. Особенно младший это еще не скажет, а вот старший уже, наверное, что-нибудь скажет про мою любовь и про безусловность.
Мне 39 лет, и я думаю, что мои сверстники, мои ровесники находятся примерно в тех же условиях. Вряд ли у кого-то были совсем другие исходные данные. У всех была война в семейной памяти, был голод, были бабушки, были дедушки — или их не было. Соответственно, я думаю, что мои ровесники, даже если любят свою мать, часто воспринимают ее как критикующую, как любящую через материальные вещи, через деньги, еду, предметы. И мои сверстники фрустрированы: вот этой материнской заботы у них нет в достаточной мере.
Тогда надо поговорить немного о динамике ребенка. Мы его оставили где-то в младенческом возрасте вместе с мамой. Если брать разные системы периодизации психического развития, мне больше нравится эриксоновская. Там есть очень важный момент — полтора года. Полтора года — это то время, когда ребенок может быть немножечко автономным. Он начинает ходить и становится немного автономным. Критерий психического здоровья ребенка — это когда мама выходит из комнаты, а ребенок при этом нормально себя чувствует. То есть у него достаточно безопасности, он ощущает этот мир как безопасный: мама вышла из комнаты, и все в порядке.
Чуть старше, где-то к трем годам, ребенок становится уже совсем таким автономным, появляются гигиенические навыки. И вот обычно в это время хорошо появляется папа. Папа появляется как самый лучший дружок. Он бегает, тормошит, подбрасывает к потолку, играет, стреляет вместе с ребенком из пистолетов. Господи, как я наигрался в эти пистолетики со своими детьми, с девочкой тоже, видимо, доигрывал то, чего не доиграл в свое время. Если символически представить, что ребенок находится около мамы, то к трем годам он начинает циркулировать между мамой и папой. Если есть доступ к обеим фигурам, тогда ребенок получает многополярный мир. Потому что то, что можно делать рядом с мамой, совсем не факт, что можно делать рядом с папой. Но и то, что можно делать рядом с папой, порой лучше маме не говорить. Какие-то шутки, какие-то мужские фокусы — у каждого свое, у каждого свой отец. И ребенок бегает между ними и вдруг понимает, что то, что сказали правильно, совсем не факт, что правильно везде. Рядом с папой это может оказаться вовсе неправильным, и наоборот.
И у него появляется вот эта дельта, пространство, в котором он свободно развивается. Это позволяет ему, выйдя во двор и натолкнувшись на то, что где-то там, не знаю, издеваются над кошками, тоже пробовать что-то, что не совпадает с родительскими правилами, и при этом понимать, что мир не сводится к одной-единственной правде. Я, правда, не согласна с формулировкой про то, что лучше не говорить маме о том, чем мы занимались с папой. Например, когда мой муж берет моего младшего ребенка, и они едут в офис, а это по дороге минут сорок на велосипеде, я, конечно, представляю себе, как они ехали, как там светофоры, и у меня все внутри сжимается. А им ничего, им хорошо. Потому что с папой другие игры, у него другие игрушки, более серьезные. С мамой — поговорить, поплакать, побыть ближе, а с папой — по-другому.
Я бы даже про эти игры, честно вам скажу, и не знала бы ничего, потому что для меня, поскольку я отвечаю за базовую безопасность, это выглядит как нарушение безопасности. А для них это игра, это то, что развивает папа. Он дает ребенку больше свободы, показывает: вот смотри, какой ты умелый, вот это можно, и это можно, и это. Мама скорее про другое.
Я как-то на одной группе уже приводил пример. Когда мне исполнилось 10 лет, отец сказал: «Все, в 10 лет ты уже просто парень». И подарил мне лодку. Лодку с веслами, с замком, с ключом. Я научился пристегивать эту лодку к пирсу. И никто не знал, что мы там делали. Но я просто думаю, что сейчас это выглядело бы странно. Если я своему десятилетнему подарю лодку и скажу: «Давай на Амур». И что вы там летом делаете? Вечером вернулись — слава богу. А что там происходило? Я помню, что там происходило. Там люди тонули конкретно, с судорогами, их вытаскивали за шиворот. На том берегу как-то проводилось время. Мы играли с кораблями, пытались их обогнать. А наверху тоже какой-нибудь придурок, такой же десятилетний, крутил штурвал в этот момент. Похоже, папа считал, что это нормально.
Вот это свободное циркулирование между папой и мамой длится достаточно долго, примерно до 11 лет. Причем транскультурные исследования показывают, что везде, во всех культурах, 11 лет — это критический возраст. Я думаю, что это связано с периодом полового созревания. Когда половое созревание создает определенную мотивацию, эта мотивация накладывает на все происходящее своеобразие. И, наверное, это самое важное. Потому что еще в 11 лет человек начинает быть способен читать между строк. Он начинает понимать, что то, что говорится, не совсем так, как говорится, что тут есть какой-то дополнительный смысл. И вот эти особые смыслы у женщин и у мужчин тоже начинают считываться иначе.
Если переносить это на терапию, то я за годы своей практики встречала клиентов, которые приходили и ожидали, что все быстро перейдет в какие-то более горизонтальные, почти сиблинговые отношения. У меня такого не было никогда. Скорее я являюсь такой авторитетной для всех фигурой, большой женской, материнской фигурой, на которую, конечно же, проецируются разные штуки, связанные с мамой. И проигрываются те способы поведения, те способы реагирования, которые были с мамой. И это и является терапией. Исследование этих способов и является терапией.
Если говорить про отца, есть прекрасная фраза: если внутри своего рабства, внутри своей несвободы и внутри своей жертвенности, которая во всех нас существует, вы находите свою свободу, то, как правило, эта внутренняя свобода и есть ваш отец. Как бы странно это ни звучало. И за этой внутренней свободой, за этим иным, очень много радости. Если вы находите внутреннего отца, в этом действительно много радости.
Я думаю, что мы здесь стараемся каким-то образом работать в парах мужчин и женщин, если это удается, и в группе сосуществовать. Это, конечно, идеальная ситуация. Тогда возможны проекции и такого плана, и всякого другого: и на материнскую фигуру, и на отцовскую фигуру. И тогда можно по-разному распределять функции. С одной стороны, хочется сказать, что мать отвечает за развитие, а отец — за безопасность. С другой стороны, тут же возникает обратное ощущение: мать отвечает за безопасность, а отец — за развитие. И, по сути, это не так жестко закреплено. Потому что люди, которые здесь работают, особенно достаточно опытные, могут, условно говоря, стрелять с двух рук. Они могут включать и свою женскую часть, и свою мужскую часть. Мне кажется, здесь это именно так. Поэтому проекция возможна с двух сторон.
Сейчас я понимаю, что в тени остались какие-то важные вещи, и о них тоже стоит сказать. Если говорить о родительствовании, то во всей цивилизации есть два глобальных табу в отношениях между родителями и детьми. Одно из этих табу состоит в том, что дети, когда вырастут, не будут съедать своих престарелых, усталых родителей. Я думаю, что участники программы «Креативное взросление» не должны сжрать своих учителей. Хотя всякое бывает. Но это сомнение всегда где-то существует.
Есть и еще одно табу: родители во всех культурах не должны заниматься сексом со своими детьми. Но и здесь всегда существует тревожное сомнение, тревожное поглядывание, постоянное опасение. Может быть, не впрямую сексом, но каким-то использованием, чем-то из этой области использования. И родители, и дети приглядываются друг к другу на фоне ожидания и опасения. Это всегда существует. Я думаю, что и в учебных программах тоже что-то подобное есть.
Еще одна важная вещь касается мужского и женского, базовых посланий между родителями и детьми. Я сейчас понимаю, что сегодня мы говорили очень общо и не переходили к конкретному отношению. А ведь гештальтерапия — это всегда отношение «я — ты». Это отношение «я — ты» между мной и моей матерью, между мной и моим отцом, между мной и моим учителем. Это всегда отношение «я — ты».
Если брать эти отношения «я — ты» и то возбуждение, которое возникает в процессе контакта между людьми, то базовые послания от материнской фигуры, как мне кажется, — это базовое принятие. «Хорошо, что ты есть». Если мать смотрит на ребенка, то в этом взгляде есть: хорошо, что ты есть, я смотрю на тебя, я любуюсь тобой, ты мое чудо. Это базовое принятие, которое дает энергию жизни. И еще: я внимательно наблюдаю за тобой, и если тебе плохо, я тебе помогу. Это материнское послание: я приду на помощь.
И, пожалуй, то, что вызывает у людей и у участников больше всего напряжения, — это еще одно материнское послание: даже если меня не будет рядом, даже если ты будешь где-то в стороне, я все равно думаю о тебе, все равно забочусь о тебе. Многие люди на этот счет бесятся. Я, например, если вдруг мать делает мне выговор, что я ей не позвонил за неделю, первая моя реакция — я, конечно, бешусь. А потом думаю: ну конечно, это я о ней не думаю, а она обо мне думает. У нее есть ожидание.
А базовые послания от отца совершенно другие. Не «хорошо, что ты есть», а «хорошо, что ты мой». В этом, с одной стороны, есть претензия на обладание, а с другой стороны, именно это дает нам принадлежность. То есть «хорошо, что ты мой» — и я понимаю, что у меня такая фамилия, что я отношусь к какому-то роду, что я могу на это опереться.
И дальше — не «я любуюсь тобой», не «ты мое чудо». Послание отца другое: да, я смотрю, что ты делаешь, и если ты будешь делать что-то толковое, я буду рад. Я слежу за твоим успехом, я слежу за тем, что ты производишь в мире. Это такой социальный толчок. И за счет принадлежности к отцовской фигуре это, кстати, хорошая прививка от стыда. Если вы вспоминаете отцовскую фигуру, если вы можете на нее опереться, то вы, конечно, привиты от стыда. Вы можете сказать: в конце концов, я вот чей. И тогда, по крайней мере, на это можно опереться в каких-то своих движениях. А потеряв это, потеряв эту опору, очень легко быть разрушенным.
И последнее отцовское послание — оно совершенно сепарационное. Оно такое: иногда я буду рядом с тобой, но не факт, что всегда. А чаще всего меня рядом вообще не будет. Так что давай, занимайся своими делами. Иногда я буду появляться. Многими это переживается сложно. Но мне кажется, именно это как раз и ведет к нашей самостоятельности, к нашему развитию.
Мне еще важно сказать о том, что очень часто материнство и женственность, так же как отцовство и мужественность, сливаются в одно понятие. А ведь материнство отдельно, женственность отдельно, сексуальность тем более отдельно. Мать и материнство выполняют одни задачи, женственность — другие, сексуальность — третьи. И мне хотелось это отдельно обозначить.
И, наверное, в завершение я бы сказал, что когда мы говорим о родительских фигурах, то понятно: биологически мы принадлежим тем людям, от кого произошли. Исследования разлученных близнецов показывают, что сходство бывает поразительным, буквально копия. У нас тут есть очень хорошая семья — Лена, Настя и Лита. Можно посадить трех девочек рядышком и посмотреть: все понятно, кто от кого произошел. Это видно и по тому, как они выглядят, и по тому, что они делают. Но это биологическая часть.
А все-таки родительство — это во многом присутствие, присутствие переживания. Если говорить о воспитании, о родительстве как о воспитании, то воспитал не тот человек, который что-то тебе рассказывает, и не тот, который на что-то тебе указал, а тот, который вместе с тобой живет, проживает ситуации, попадает в трудности, выпутывается из трудностей, вместе с тобой плачет и радуется.
Поэтому структура подготовки в психотерапевтической программе — это всегда структура работы вместе с человеком, который рядом с тобой живет и проживает жизненные трудности в группе. И тогда эти эмоциональные переживания оказываются не просто проглоченными, а как будто обнюханными, разжеванными, измельченными, и только после этого проглоченными, а потом усвоенными. Тогда они не превращаются в какой-то комок, который ведет к внутреннему напряжению и бессоннице, а становятся частью вас самих.
И сейчас даже можно говорить не «воспитывать ребенка», а «растить». Потому что слово «воспитывать» как будто стало восприниматься не очень хорошо, а вот «растить» — это уже звучит иначе. И в этом тоже есть важный сдвиг в понимании того, что происходит между взрослым и ребенком.
