И еще одна идея, которая укрепляет психотерапевтическую позицию: мы, по сути, просто работаем в сторону лучшего знания, большей осознанности того, что у человека уже есть. В этом смысле эдиповы сюжеты — это сообщение о важности информированности и о разрушительной силе неосознанности, о важности естественной границы адекватной идентичности. Если бы царь Эдип был информирован о реальном положении дел, трагедии бы не было. Была бы очень неприятная история ребенка, от которого отказались настоящие мать и отец, которого драматическим образом отдали куда-то. Это была бы тяжелая, но вполне реальная идентичность. А в нашей жизни идентичность тоже может быть нарушена разными способами, и потом ее восстановление часто оказывается неприятным.
Человек может фантазировать о наличии или отсутствии у себя каких-то характеристик, и в психотерапии иногда приходится сообщать ему, что, скажем, какая-то фантазия, которой он себя поддерживает, вообще-то маловероятно, что осуществится. Он этой фантазией стимулирует себя, чтобы двигаться дальше, но, скорее всего, этого не будет. И это, конечно, неприятное переживание. Но именно в этом и состоит движение к большей реальности.
У меня был еще один опыт, который оказался неожиданным. Трагедию я, конечно, читал, но однажды довелось присутствовать на постановке «Царь Эдип» в настоящем греческом театре. И я обнаружил за счет театральности разыгрывания действия такие чувства, которые в книжке не так явны. В книге всегда остается больше логического, а эмоциональность оказывается вторичной. А в театральном процессе все гораздо сильнее завершено эмоциональностью. И вот что было особенно интересно — острое чувство жалости. Как будто цель самой этой драмы — вывести всех людей, сидящих в зале, а там их много, от нескольких тысяч до десятков тысяч, на синхронное переживание жалости.
Именно это переживание жалости оказывается лечебным по отношению к проявлениям эдипова комплекса. Обнаружение этой жалости и в себе как в терапевте, и в клиенте позволяет выйти из ситуации. Это то самое переживание, которое выражается словами: «бедный, бедный царь Эдип». Для меня это было очень важно как эмоциональный выход из ловушки.
Другое чувство, другой выход, альтернатива желанию убийства, о котором я говорил, — это благодарность. Потому что благодарность и импульс к убийству, в каком-то смысле, питаются из одного и того же источника силы. Тот же импульс, который влечет к убийству, влечет и к выражению благодарности. Поэтому для тревожных людей принимать благодарность от других бывает очень небезопасно. Импульс все равно распознается как агрессивный, и хочется как-то избежать выражения благодарности, немедленно ответить, отвести это от себя.
Вообще то, что касается царя Эдипа и самого мифа, — это очень богатая система разных ситуаций и процессов развития отношений, которая драматически встречается достаточно часто и в терапевтических ситуациях, и в жизни людей вообще, когда самому человеку трудно найти выход. И это возникает также в отношениях терапевт—клиент. Потому что очень удобно иногда свести эти отношения к идеалистическим: сделать так, чтобы клиент не говорил ни о ком другом, а говорил только про наши отношения. Но, на мой взгляд, это чрезмерный регресс. Это попытка убрать того самого третьего. А третий все время появляется.
Например, появляются коллеги, которые хотят что-то выяснить о том, что ты делаешь в работе. Появляется супервизор на интенсивах. Возникает еще какое-то третье лицо. Потому что диалог — это только этап. Дальше все равно нужно переживать ситуацию возникновения третьего, какого-то третьего. Есть ведь и такие люди, которые постоянно строят идеалистические отношения: сейчас у меня контакт с тобой, потом я поворачиваюсь — и у меня контакт уже с другим, потом с третьим. Странная история, но она есть. Мы же все терапевты, но при этом очень люди, и тоже часто хотим свернуть все к гораздо более простой ситуации. Ее и выдерживать проще. Она кажется безопаснее. Через слияние можно жить много раз, и с границами там тоже все особым образом устроено — почти всегда они нарушаются.
А для границ как раз третий очень полезен. Позиция третьего позволяет заметить, что вообще-то два человека различаются. Когда третьего нет, можно просто слиться вместе. Поэтому то, что касается триады, — очень важный элемент. Болезненный, но важный. Триада прерывает процесс слияния между двумя. С третьим еще можно пытаться слиться, но втроем это уже гораздо труднее, а вчетвером и вовсе почти невозможно. Так что сама структура триады здесь принципиальна.
Если обращаться, например, к развитию мальчика, то там отмечают период инструментальной конкуренции и период идеологической конкуренции. Ранний подростковый возраст — это попытки инструментально проконкурировать: я лучше бегаю, лучше катаюсь на велосипеде, лучше хожу на лыжах, лучше хватаю молоток, лучше что-то делаю руками. Это период инструментальной конкуренции. Потом наступает период идеологический, который тоже очень хорошо описан. Отсюда все эти высказывания вроде: в пятнадцать лет я думал, что мои родители полные идиоты, а потом они стали умнеть, а к сорока годам катастрофически поумнели. Это уже вполне интеллектуальная ситуация.
Но здесь важно помнить, что эдипальная ситуация направлена не только в одну сторону, но и в другую. И по мифу она начинается как раз с обратного — с испуга матери по поводу жизни и здоровья ее мужа. И тогда получается, что она не выдерживает другую материнскую роль, не выдерживает напряжение двух ролей одновременно, предпочитает роль жены. В этом ведь тоже трагедия. И как раз третья трагедия, которую я упоминал, «Вакханки», именно об этом. Там мать убивает своего сына, отрезает ему голову в процессе танцев, посвященных Вакху. А ее сын — царь этого города-государства — возмущен тем, что женщины ведут себя на этих праздниках как-то нехорошо, и пытается за ними подглядывать, не присоединяясь к празднику, а осуждая эту сексуальность.
Там заложена идея предупреждения: если ты слишком женщина, это разрушает твоих детей. И в мифологии интересно, что как будто бы все время поддерживается идея невозможности выдерживать напряжение двух ролей одновременно. Как будто регрессивные версии мифологии все время говорят: не выдерживай, выбирай что-то одно. А мы сейчас живем сложнее, пытаемся поддерживать две роли, а то и больше. И в этом смысле жизнь, конечно, невероятно усложнилась. Идентичность стала богаче, но она не собирается сама собой. Это большая работа. На нее нужно время и какие-то специальные действия. Наверное, отсюда и сложность профессии психотерапевта: это человек, который может знать про мои разные идентичности, как-то связывать их друг с другом, разбираться с ними.
Потому что если я обсуждаю себя с кем-то, кому нужна только одна моя идентичность, то все остальное просто выпадает. По привычке, например, можно называть взрослых людей «мои дети». Но какие это дети? Это уже взрослые тетки и дядьки, просто когда-то они были моими детьми. И это тоже показывает, как категории могут жить отдельно от реальности.
Еще интересная вещь — наказание царя Эдипа. Оно ведь очень странное. С одной стороны, изгнание. С другой — ослепляет он себя сам, чтобы куда-то направить собственную агрессию. А общественное наказание — это изгнание. И в этом смысле изгнание из родительской семьи — это оборотная сторона эдипальных ситуаций, тех переживаний, которые в какой-то момент становятся сложными и непереносимыми.
Можно ли по-доброму выйти из родительской семьи? Это интересный вопрос. Наверное, можно, если все участники расходятся по своим краям и если есть какие-то другие взрослые, которые могут провести процедуру инициации. Но вообще здесь скорее нужно говорить не о рецептах, как избежать сложности, а просто о самой сложности. Я не очень понимаю, как это можно пройти совсем правильно. Выходить из семьи — это либо как будто кого-то символически убивая, либо все-таки как-то благодаря. Иногда путь через конфликт — это способ стать героем: символически убил маму или папу, ушел и тем самым поддерживаешь свою героическую историю.
Вспоминается яркий пример сепарации — когда спустя много лет человек все еще рассказывает матери, как сильно он ее ненавидел. Это очень выразительный образ. И я не знаю, что лучше: может быть, более раннее и яркое проявление оказывается даже более безобидным, чем позднее. Но в какой-то момент этот конфликт все равно вылезет наружу. Это может быть подростковое беспределие, может быть что-то другое, но сам конфликт в какой-то форме проявится.
И в этом смысле у психотерапевта тоже есть определенный период, который можно описать как период негативного переноса, но в то же время это может быть обозначено как период сепарации клиента от терапевта. Если это пережить, если не сцепляться с тем, что в нем встречается, то дальше может обнаружиться какой-то продуктивный период. По крайней мере, так легче это переносить, чем воспринимать каждый раз как окончательный разрыв и катастрофу.
Еще одна важная вещь вокруг эдипова конфликта — это конкурентность. Потому что конкурентность в этом варианте — это одновременно попытка занять место, а значит, и символическое уважение к этому месту. Поэтому как психотерапевта меня конкурентность даже поддерживает. Если кто-то со мной конкурирует, значит, мое место не такое уж плохое. В этом есть надежда.
Пожалуй, самое сложное в этой работе — самому не регрессировать в страх, который с этим связан. Особенно сложно это в реальных отношениях, связанных с авторитетами, и в отношениях с теми, кто следует за мной, с учениками. Авторитеты, конечно, предъявляют авторитетность. И я знаю среди коллег людей, у которых есть очень большой страх перед «детьми», то есть перед учениками, перед теми, кто идет следом. И через некоторое время, когда эти люди подрастают, у некоторых возникает желание как будто бы их «поубивать», зачеркнуть, убрать, как в истории с царем Эдипом. Это встречается и в профессиональной среде, и в бизнесе, просто там это выглядит более прямолинейно.
Здесь тоже есть тема изгнания. С одной стороны, изгнание — это изгнание. А с другой — это еще и освоение новых земель. Это выход в новое пространство. По-простому — человек уходит в свою школу, в свое дело, и это тоже расправление, расширение.
И еще одна вещь, которая мне до сих пор не до конца ясна, но опять-таки связана с этой трагедией, — это переживания самого царя Эдипа в тот момент, когда он обнаруживает всю ситуацию. В тексте этого не так много, а когда играют реальные люди, это становится гораздо заметнее. Потому что это очень похоже на те переживания, которые возникают у клиента, когда он обнаруживает что-то, что обнаруживать не хотелось бы: что-то вытесненное, что-то бессознательное. Да, защита есть, но что происходит в тот момент, когда это появляется? Что с этим делать?
По крайней мере, одно можно сказать точно: это травма. И если рассматривать присутствие тысяч людей на представлении с точки зрения травмы, то возникает вопрос: что с ними происходит? Они эмоционально, эмпатически присоединяются к травматической ситуации, и происходит вторичная травматизация всех присутствующих. Для нас это почти нормальная работа: человек рассказывает травму, психотерапевт получает вторичную травматизацию. Но зачем это было нужно тем людям, которые со всех концов Греции собирались, садились и смотрели эту историю? Видимо, это была инициация. Потому что травматизация в таком коллективном, оформленном, символическом виде и была способом провести человека через нечто важное.
Тогда возникает вопрос: а зачем они эту травматизацию получают? Ради чего люди из Греции, со всех концов, собирались, садились и смотрели всю эту историю? Это была инициация. Потому что травматический опыт, если он проживается определенным образом, может менять положение человека. Это похоже на ситуацию, когда человек приходит ко мне и рассказывает какую-то свою историю. Можно было бы сказать: может, не надо рассказывать, если история ужасная, ведь это же вторичная травматизация. Но, наверное, он потому и рассказывает, что хочет наконец покончить с прошлой идентификацией, которая за него цепляется. Как в той зеркальной технике, которая позволяет уменьшить фантомные боли: что-то проделывается, и тогда уходит это ощущение, приходит понимание, что этой руки уже нет, и все. Ну да, это однорукий. Это нормально. Теперь это нормально. Другого нет.
В этом отношении идея отказа от всякой травматизации вообще выглядит сомнительно. Например, старение. Ведь старение — это как раз утрата чего-то, утрата прежней интеграции, прежних возможностей. А люди пытаются с этим бороться всячески, не принимают. И чем дольше они не принимают свою реальность — реальный возраст, реальные возможности и все остальное, — тем хуже им. Это как борьба с фантомными болями: все время по поводу того, чего уже нет. Уже нет. Уже не будет. Все нормально, уже не будет. Пока не примешь то, что есть, ничего нового не влезет. Поэтому молодо выглядеть не получится, а получится быть молодящейся. А это совершенно разные вещи.
И тут возникает вопрос: а какая здесь может быть инициация, если культурно этого как будто не оформлено? У меня была работа на эту тему не так давно. Я говорил с клиенткой, женщиной, о том, что вообще она сейчас находится в возрасте сеньоры, в том, что называется сеньора. Это латиноамериканская, испанская, итальянская культурная фигура. И это совершенно определенный образ, образ поведения и так далее. А у нас с этим как-то плохо. У нас либо девушка, либо бабушка. Два варианта. А вот это среднее как будто пропадает. Поэтому и возникает страх: если ты уже не девочка, то как будто сразу переваливаешься туда, почти в противоположность. А середины нет, и потому страшно.
Если спрашивать, какой это возраст, то сеньора — это, в общем, «уважаемая». В разные культурные времена по-разному, но вообще это где-то от 30–40 до 60. Сейчас 30 мы уже не можем принимать, потому что у нас люди и 30 не признают. Но где-то от 40 — да. И мне очень понравилось описание этого не как этапа развития, который проехали и все, а как индивидуальной ситуации. Не в том смысле, что это просто обязательный возрастной этап, а в том, что это ситуация, которая периодически возникает. И если я вышел из этой индивидуальной ситуации через одну дверь, это не значит, что я с ней покончил. Я все равно в нее вернусь, просто через другую дверь. То есть это не то, что один раз прошел и забыл.
Дальше был вопрос про мифологию и вообще про отношения родителей и детей, если есть психологический конфликт, например когда мальчик долгое время живет фактически среди трех матерей. Если это не мать и бабушка, это равнозначно или нет? Я думаю, что в любом случае там очень много смешанных переживаний. У меня была такая ситуация у клиента: в силу жилищных обстоятельств он жил в комнате с бабушкой в течение многих лет, где-то лет до двадцати, что ли. А потом бабушка там же и умерла, в этой комнате, рядом с ним. В этом смысле там было много интересного, но при этом точно было угнетено множество вещей. В частности, он был очень своеобразно устроен в отношении конкуренции и конкурентности. Скорее он идентифицировался с дедушкой, которого не было, и в этом смысле вел себя как старый, как молодой старичок, такая смесь. И моя работа с ним как раз была в том, чтобы вернуть его в его реальный возраст.
Даже если формально он спал отдельно, это не отменяет того, что сама ткань отношений тянется и формирует что-то очень существенное. Маленькая комната, шесть метров, две кровати — отдельно лежал, но это не значит, что ничего не происходило. И это касается не только таких случаев. Например, девочка с раннего возраста может быть очень активно включена в сексуальную жизнь матери. Потому что, с одной стороны, есть папа, который в принципе присутствует, а с другой стороны, у мамы есть любовник, с которым она тоже куда-то ездит, и девочка оказывается в это включена. Понятно, что это не может пройти без изменений. У ребенка в голове оказывается что-то не то, то, чего там быть не должно. Просто потому, что это не дело ребенка. Отношения взрослых людей — не дело ребенка. У ребенка есть свои отношения, и не надо его туда включать.
Если же это происходит резко, например в 15 лет человек вдруг узнает о проблемах родителей, то что тогда? Тогда возникает резкая смена позиции: ты вроде бы еще ребенок, а потом вроде бы уже полноценный взрослый. И тут я вижу два вектора. Один — что это очень интересно. Вообще, когда взрослые люди рассказывают мне о том, как им жить и как им непросто жить, это может быть очень интересно. А с другой стороны — большой протест: а зачем это мне нужно, что вы сами разобраться не можете? Я не знаю, какой из этих двух векторов победит в каждом конкретном случае. Но в любом случае это какое-то пиковое переживание, с которым потом как-то обходишься. А дальше то, как ты с ним обошелся, сказывается уже в жизни. Что-то начинаешь избегать, чего-то не замечать. И только спустя какое-то время, чаще всего через других людей, через индивидуальную терапию, по результатам того, что много раз обжегся, начинаешь видеть: да тут же еще вот это было.
При этом может пропасть какой-то период времени, когда ты должен был быть нормальным подростком, как-то прожить ненависть к родителям. Этот кусок как будто опускается. И, скажем, возникает такая ситуация, что в подростковом возрасте у мальчика уходит отец. Часто уходит — и это само по себе не катастрофа. Кто-то же должен уйти. Мальчик не может уйти, но отец может. Третий должен уйти, конечно. Другое дело, что на того мальчика, который остался с мамой, падает большая тетка, и она начинает им пользоваться — отчасти как мужем, отчасти еще как-то. Или, наоборот, избегает пользоваться им как мужем, что тоже становится слишком. В любом случае это трудность, которую приходится преодолевать. Ничего страшного, но это дополнительное осложнение. А осложнение — это еще не смерть. Это просто некоторые условия, про которые важно узнавать.
Именно поэтому, хотя в терапии и есть идея работать про «здесь и сейчас», я все-таки стараюсь узнавать про историю, про то, что было. Потому что очень важно иногда позволить себе удивиться тому, что было. Энергия такого удивления очень важна. Но в любом случае я больше работаю на любопытстве. Когда есть только сочувствие, этого недостаточно. Люди просто пытаются как-то жить. Идеально жить все равно не получается. Мы пытаемся разбираться с обстоятельствами, с тем, как на них реагировать, и с теми программами, которые у нас поставлены как будто на колеса. А программы эти разные и часто противоречат друг другу, потому что пришли действительно из разных культур.
Вот одна программа — из одной культуры, другая — из другой, третья — из третьей, и они друг с другом никак не соотносятся. Например, как соотносятся идеи равноправия женщин и требование, чтобы обязательно работал муж и чтобы жить на его деньги? И таких странных программ, требований, установок много, и они конфликтуют. Как мы вообще в этом находимся — сложно сказать. Но без программ тоже невозможно. Вот и пытаемся. В этой самой культуре столько укладов и всего, что становится совсем непонятно. Я недавно прочитал какой-то странный вопрос: почему, скажем, секс с животными запрещен, а кастрировать котов нужно? И я подумал именно про эти разные программы, противоречащие друг другу.
В религиозной жизни в каком-то смысле попроще. Там есть программа, которую тебе рассказали, написали, как правильно, и дальше вот там написано. В этом смысле, конечно, самым опасным оказывается как раз Коран, потому что там очень четко написана программа, жизненная программа вся расписана. В иудаизме тоже все довольно определенно. А в Библии сложность, потому что там, помню, был даже какой-то список всех типов браков, которые в ней встречаются, и среди них норму еще попробуй найди. В этом смысле Ветхий и Новый Завет еще и немножко противоречат друг другу. Они даже не в одном стиле написаны, мягко говоря. И потому Коран как будто выигрывает: тут то-то делай, тут то-то делай, все просто. Все просто и ужасно.
Ужасно потому, что в результате такая вера распространяется, растет количество тех, кто в нее включен. И кто-то пытается это затормозить войнами, дискредитациями и всем прочим. Потому что нужно как-нибудь затормозить продвижение, а иначе сложно. Наверное, нужно разрешить, а может быть, и нет — мне сложно сказать. Я вообще не умею верить в правильное. Для меня это трудно. Наверное, в этом смысле я как программист по отношению к геймерам. Геймер верит в происходящее, а программист знает, что это просто такая программа, такая запись, такой эффект, который стоит определенного труда. Это просто разное отношение. И я, к сожалению, не могу себе позволить верить. Может быть, был бы рад поверить, но не могу.
Можно сказать: но ведь вера в то, что ты верил или не верил, тоже реальна. Но я и в это не верю. Хоть во что-то — трудно. Во всяком случае, вот некоторые такие соображения, довольно сумбурные. Может быть, у вас хоть какое-то впечатление осталось. Люди все равно пытаются жить, а мы пытаемся разбираться с тем, как они это делают, с какими обстоятельствами, с какими программами, с какими травмами и с какими способами обходиться с тем, что уже произошло.
