Я в это время оказался в этой теме довольно плотно, как будто вернулся в нее, наверное, где-то на год. Оказалось, что там гораздо больше интересного, чем я предполагал раньше. И вообще тема, которая относится к Эдипову конфликту и к Эдипову комплексу в кавычках, то есть к целому комплексу вещей, связанному с мифом об Эдипе и с дальнейшим осмыслением этого мифа в психотерапии, в культуре и так далее, оказалась намного шире. Поэтому я и хочу рассказать несколько позиций. Но это не значит, что у меня есть какая-то ясная, законченная точка зрения от начала до конца, потому что это огромное направление. По крайней мере, есть несколько вещей, которые для гештальт-подхода и для гештальт-терапии очень важны.
Здесь есть несколько важных постулатов. Один из них для меня полностью относится к гештальт-терапии. Это реализм. То есть есть реальность, есть какие-то события, есть что-то, что происходит в реальности. И уже это происходящее отражается в фантазиях, в литературе, в психике людей, еще где-то. Но прежде всего это нечто, происходящее в реальности. И второе — это релятивизм. То есть в этой области нет одной правильной точки зрения. Есть много точек зрения. Если вы посмотрите литературу, относящуюся к Эдипову конфликту и к Эдипову комплексу, вы обнаружите очень много разных подходов.
Например, даже на такой вопрос, в каком возрасте это у человека начинается, разные авторы отвечают по-разному. Я сейчас не буду приводить справки, но в целом разные авторы обозначают разные возраста для начала этих переживаний. Потому что если говорить о сути Эдипова конфликта так, как это выглядит сейчас в большинстве психодинамических теорий, то суть — это появление третьего. Вообще появление третьего. Люди обычно хотят регрессировать в диаду, в более простые и понятные отношения. Вдвоем легче, вдвоем лучше. А появление этого самого третьего очень сильно нарушает порядок. И вызывает реакцию маленького ребенка, относящуюся буквально к возрасту очень генерализованных реакций, когда ненависть — это желание убийства. Ребенок в год-два, если говорить грубо, убийца: если бы у него была возможность, он бы убивал тех, кто ему не нравится, и разрушал бы то, что ему не нравится. Просто такой возможности, к счастью, нет. Поэтому идея убийства — это некоторый первоначальный регресс.
Но поскольку порядка у меня здесь не будет и рассказывать я буду без особого порядка, давайте эту часть, касающуюся психотерапии, пока немного поставим на паузу и вернемся скорее к культурологической части. То есть к истории мифа об Эдипе, к тому, как этот миф описывался в разных местах, и к его роли в истории античности. Это, конечно, огромный пласт. Потому что сама трагедия Эдипа — это, во-первых, не одна трагедия, а целый сериал. С Эдипом связаны и другие античные трагедии. Например, «Антигона». Кто такая Антигона? Дочь царя Эдипа. И в этом смысле трагедия «Антигона» отражает тот же самый миф, только уже иначе, как его дальнейшие последствия. Или, например, трагедия «Вакханки», где тоже есть персонажи, переходящие из того же круга трагедий о царе Эдипе.
Вообще сама трагедия была одной из ключевых форм античного мира. Театр, трагедия, эти произведения играли очень важную роль. Они каким-то образом синхронизировали идеи людей. Во-первых, потому что далеко не все умели читать. Во-вторых, потому что не было никаких других форм дистантной синхронизации. Про интернет уж говорить не приходится, но и радио, телевидения и всего остального тоже не было. И происходила очень интересная вещь: на представления, которые давались в театре, приходили люди фактически со всей территории Греции. И в этом смысле у них в головах синхронизировались, устанавливались некоторые программы.
Если воспринимать человека в компьютерной метафоре, то его биологические особенности — это, как говорят, железо. А на это железо должны ставиться программы: что будет, если так, а что будет, если иначе, и так далее. И культура, в общем, эти программы так и устанавливала. В этом смысле она синхронизировала жизнь людей. Потому что нужно было обозначить некоторые вещи, которые являются чисто культурными и никак не являются биологическими. И одной из первых таких культурных вещей является инцестуальный запрет. Вообще биологически его нет.
Есть известный пример: женщина обращается к ветеринару и говорит, что у нее кошка забеременела неизвестно от кого, чуть ли не от святого духа. Ветеринар приезжает, видит рядом кота и спрашивает: «А это кто?» И хозяйка отвечает: «Ну как же это возможно? Это ее сын». Но кошки про это не знают. Ни кошки, ни собаки, ни другие животные. И в этом смысле инцестуальный запрет — это культурный запрет. Именно культурный. И его как раз потребовалось внедрять в головы людей специальным образом.
Что интересно, трагедия «Царь Эдип» начинается с того, что город Фивы страдает от чумы и всяких бедствий, и за ответом обращаются к оракулу: что происходит, почему? И оракул передает, что все это из-за того, что не наказано злодейство. Какое злодейство? Убийство. Там нет ни слова про инцест. То есть инцестуальные вещи богов, если судить по трагедии и по мифу, не интересовали, а интересовало убийство. А потом уже в переложении этого мифа, в головах психотерапевтов, в головах людей, главным стал инцест. Хотя инцест — пустяк по сравнению с отцеубийством. Потому что основная проблема этой трагедии — именно отцеубийство.
В этом смысле некоторые авторы, например, описывают Библию, точнее Новый Завет, как ту же самую трагедию царя Эдипа, только наоборот: не сын убил отца, а отец убил сына во имя мира. Есть и такое описание. И тем самым как будто примирил эту Эдипальную проблему, этот Эдипальный конфликт, как бы остановил его. Вообще в этом нет ничего такого, кроме огорчения. Возьмите, например, Ивана Грозного, убивающего своего сына, картину или сам сюжет. Такое бывает. Никто же от этого не умер как от идеи. В эту сторону бывает. Наоборот, ненормально, что только в одну сторону смотрят. Но это уже культурологические шуточки, и, наверное, не обязательно в них слишком углубляться.
Для меня важно другое. В самой идее Эдипа действительно гениальным в работе Фрейда было то, что он это увидел и обозначил. Если уж быть точным, Фрейд впервые употребил выражение «Эдипов комплекс» в 1897 году в письме к своему другу, берлинскому врачу Вильгельму Флиссу. И он связывал между собой два элемента — мифологический и психологический. То есть он обозначал этот миф как миф о преступлении. Там очень много символизма, это очень интересно. И дальше уже возникают все эти программы по поводу преступления и наказания, по поводу запретов, которые трудно преодолевать, и так далее.
Но для меня здесь важно, если не считать терапии, что в этом мифе, видимо, фокусируются какие-то очень важные принципы. И самый первый важный принцип — это отказ от идеи убийства. Отказ от идеи разрушения, отказ от идеи убийства впервые появляется тогда, когда ребенок вообще проявляет какую-то собственную самостоятельность. Когда он действительно может что-то разрушить, что-то нарушить, быть злым, быть разрушителем для окружающего. И дальше как-то с этим справляется.
Конечно, очень важно, как он справился с этим в первый раз, но не так важно, почему именно так, потому что он справляется с этим все время. То есть дальше по жизни идея убийства выскакивает первой в ряде случаев: разрушить, уйти, убить себя, убить другого, сделать еще что-нибудь. А дальше вопрос в том, как человек с этой идеей справляется. Это тоже связано с многочисленными работами про Эдипову ситуацию: она повторяется. Это не так, что один раз решили — и дальше у вас в жизни все прекрасно. Нет. Мы в эту ситуацию попадаем периодически. И каждый раз как-то ее решаем. Просто если мы ее уже один раз решили, дальше нам проще.
А если у нас есть какая-то привычная ошибка, то это обычно частичное решение. Например, от убийства я отказался, но само желание сохранил внутри себя. И тогда моя энергия оказывается как бы разорвана на два потока. Один поток продолжает испытывать разрушительную ненависть, а другой каким-то образом уже справился. И дальше мне нужно это опять свести вместе, заштопать. Поэтому то, что касается Эдипова конфликта и Эдиповой ситуации, для меня в первую очередь — это отказ от идеи убийства, который постоянно повторяется.
Дальше вопрос: в адрес кого этот отказ первичен? В адрес этой самой третьей фигуры, которая начинает конкурировать со мной, например, за внимание мамы, за внимание человека, который обо мне заботится, за внимание человека, который мне нравится, и так далее. Я хочу третьего уничтожить и остаться вдвоем. Это постоянное желание, с которым довольно трудно справиться, и оно постоянно возникает.
В этом смысле этическое осуждение триады как чего-то нехорошего мне кажется ошибкой людей, которые плохо справились со своим Эдиповым комплексом. Потому что они же пишут тексты, мучаются, что-то доказывают. Мне кажется, на это можно смотреть по-другому. И так, и так. Поэтому то, что называется триангуляцией, — это не плохо. Это просто следующий уровень сложности. Потом может быть еще уровень сложности, потом еще. Но иногда действительно очень удобно отказаться от большего уровня сложности в пользу более близких отношений, связанных со слиянием.
И в этом смысле в этом мифе есть две точки. Одна — это точка отказа от убийства. А вторая, несколько слабее, — это осуждение кровосмесительных, инцестуальных отношений. И здесь, конечно, все гораздо сложнее. Гораздо сложнее, потому что это действительно в первую очередь культурный запрет, а уже во вторую очередь запрет, который объясняется какими-то генетическими нарушениями и так далее. В первую очередь это все-таки культурный запрет.
И в этом смысле то, что касается сдвига желания близости в диаде к сексуальному началу, многие авторы современной психоаналитической литературы трактуют скорее как регресс к отношениям слияния через сексуальность. И тогда инцест является именно таким регрессивным действием. То есть через сексуальные отношения я как бы восстанавливаю близость, которая была утрачена в детстве. И в этом смысле сексуальность играет уже гораздо меньшую роль. Она сама по себе не так ценна. Ценна скорее возможность остаться в этих близких отношениях.
Потому что выходить для удовлетворения сексуальной потребности во внешнюю среду опасно: неизвестно, как там что сложится. А тут уже есть люди, понятно, что не обидят, понятно, как это устроено, и так далее. То есть на самом деле то, что касается инцеста, в описаниях разных авторов, например Штольца, связано скорее с небезопасностью, с первичной небезопасностью, и с попыткой вернуться в безопасную ситуацию. То есть связано с тем, что обеспечение безопасности на первом этапе не было проведено достаточно успешно. И в этом смысле сексуальная часть Эдипова конфликта является симптомом того, что с безопасностью что-то не так.
Конечно, мы можем обсуждать и биологический инцест. Но по моему опыту работы, а у меня было некоторое количество случаев людей с биологическим инцестом, с которыми я работал, я могу сказать, что биологический инцест переживается легче, чем психологический. То есть когда есть сексуальное возбуждение, но оно никак не удовлетворяется, а скорее игнорируется, и отношения между двумя взрослыми, из которых один родитель, а другой ребенок, переводятся в какую-то как бы не сексуальную фазу, это гораздо хуже для психического развития человека.
Потому что с биологическим можно разобраться, это можно остановить. А психологическая часть гораздо сильнее разрушает и нарушает жизнь человека. Скажем, если мама спит вместе с ребенком — понятно, нормально, когда берет его к себе в кровать в два, пять лет, но не в шесть, семь, восемь, десять, двенадцать, четырнадцать, шестнадцать, восемнадцать, двадцать пять, тридцать. Где-то к тридцати уже становится понятно, что те безумные импульсы, которые у человека возникают, вообще-то биологически нормальны, как у того кота: организм не в курсе родственных отношений. И тогда такой человек вполне может обнаружиться в психиатрической клинике, потому что он начинает игнорировать часть реальности, поскольку ее приходится игнорировать.
И здесь опять трудно понять, что причина, а что следствие. Вероятнее всего, это не причина, а следствие того, что маме с сыном трудно обеспечить безопасность для сына, потому что ему тревожно, может быть, мама сама тревожная. В общем, образуется какая-то драматическая ситуация, которая потом разворачивается дальше. Мы, конечно, можем сказать, что ветер от того, что деревья качаются, но тут трудно однозначно установить, что из чего следует. Все это действует в едином комплексе.
И еще, пожалуй, одно, что важно для любого симптома. К симптоматике я привык относиться с уважением, потому что симптом — это выход из трудной ситуации, лучший выход из трудной ситуации, который человек нашел в данный момент. Поэтому прежде чем этот выход перечеркивать и говорить: «Это все от того-то», — нужно исследовать ситуацию. Если человек таким образом выходит из ситуации, значит, это действительно непростая ситуация. И вот так, с ходу, решить ее или предложить ему какой-то другой, еще лучший выход оказывается очень сложно.
То, что касается самого Эдипова конфликта, у меня в точке его обсуждения сошлось сразу несколько вещей: какие-то терапевтические наблюдения, анализ собственных отношений и переживаний на эту тему, литература на эту тему. И последней точкой стало то, что в системе психодинамической диагностики OPD-2 мне предложили рассмотреть на конференции ось Эдипова конфликта. Я это прочитал и пришел в полное возмущение по поводу того, что там написано. Потому что эта ось там рассматривается с точки зрения демонстративности. С этой точки зрения тоже можно подойти, это тоже совершенно верно, но для меня этого явно недостаточно.
Потому что то, что прошло, то прошло. И нам интересно не то, как оно тогда было, а как оно сейчас помнится. Как человек сейчас помнит, как он сейчас рассказывает про то, что было когда-то. Такая трактовка типа комплекса, я считаю, для терапии совершенно не подходит. А вот если это некое постоянное испытание, которое человек переживает, сталкиваясь, например, с авторитетом, причем с каким-то достаточно важным для себя авторитетом, тогда это уже совсем другой разговор.
Для меня, например, чувство восхищения и чувство благодарности содержат в себе и желание убийства тоже. И в этом смысле обратите внимание, сколько раз мы ищем обстоятельства убийства, смерти писателей, на которых равняемся, и вообще людей, которые для нас значимы. Как нам оказываются важны эти фигуры. Потому что в таких отношениях возбуждается очень много энергии, очень много всего поднимается. И мне кажется, что культурологически это в принципе очень важно и для нашей территории, построенной, с одной стороны, на патриархальной модели, в которой есть царь-батюшка. И когда есть царь-батюшка, одновременно возникает и желание его убить. Понятное дело. Не потому, что он хороший или плохой, какая разница. Но это то, что постоянно получается. Как только возникают какие-то авторитеты, так против них идет атака.
В общем, это во всем мире так. Но похоже, что у нас это очень мало осознается. Эти определенные эдипальные импульсы, которые влекут нас к атакам, существуют. Наверное, если бы я их не испытывал, я бы про них не рассказывал. В этом смысле я мало от вас отличаюсь. Мы все в одной лодке. А дальше вопрос в том, что мы с этими импульсами делаем, куда мы их можем девать, как с этим обходиться.
Важный пункт: с чего все начинается? Если мы обращаемся к мифу про царя Эдипа, то вообще-то начинается все с того, что матери Эдипа стало известно от предсказателя, что этот ребенок принесет много бед, убьет отца и принесет несчастье городу. Я почему говорю про разные версии мифа: потому что миф — образование полужидкое. Люди его пересказывают, кто-то фиксирует, и оно то так, то немного по-другому. В некоторых версиях она делится этим с отцом ребенка, в некоторых не делится. Но в любом случае начинается все именно с этого — с материнского страха. С целью уберечь Лая от Эдипа она нанимает пастуха, или стражника, в разных версиях по-разному, который должен убить ребенка. Но этот человек не убийца, и поэтому, просто связав ему ноги, он оставляет его в лесу. А потом в этом лесу его находит бездетная царская семья из соседнего города или государства, которая как раз мучается отсутствием детей, и начинает выращивать его как своего ребенка.
То есть на самом деле все начинается с испуга родителя, с испуга матери в отношении ребенка. Это еще одна сторона вопроса — сторона про отношения родителей и про вторую половину. Сегодня мы это отчасти затронули. Понятно, что, как я всегда говорил, работа ребенка — быть миленьким, улыбаться, делать «уси-пуси», тянуться ручонками. В общем, задача ребенка — как-то понравиться маме и понравиться другим взрослым. Если он эту работу плохо выполняет, у детей это плохо заканчивается. Нет, давай работай. Плохо? Понятно. Это работа. Но есть и вторая сторона этой работы, которая заключается в том, что мама тоже хочет понравиться ребенку. И папа хочет понравиться ребенку. И это еще одна сложная сторона вопроса.
В этом плане в мифе об Эдипе отражается очень многое. Например, в соответствии с мифом, свою мать в жены царь Эдип получил не потому, что страстно ее полюбил, а как награду за то, что избавил город Фивы от Сфинкса. Он разгадал загадку Сфинкса, которая сама по себе очень интересна. Тут вообще куча символов. Загадка была про то, кто сначала ходит на четырех ногах, потом на двух, а потом на трех, и при этом самый неустойчивый на четырех. Понятно, что это человек. И в эту загадку тоже проецируют массу смыслов: и про диаду, и про триаду, и про многие другие вещи.
Дальше, что касается нашей психотерапевтической активности, работы гештальт-терапии в отношении всей этой темы. Во-первых, для меня это достаточно большая структура психологических программ, которые в человеке заложены. То есть в них есть: за что я должен расплачиваться, чего я должен избегать, что будет, если я тут переступаю, и так далее. Каким образом моя жизнь строится. Эти программы заложены, а потом отражаются в массе других текстов, стихов, фильмов и так далее. То есть это некоторый культурный слой, который есть в головах у всех, хотя бы на уровне сказок.
То, что касается мифа об Эдипе и самой Эдиповой ситуации, — это некоторый конструкт, некоторый гештальт, в котором мы периодически оказываемся. А когда мы в нем оказываемся? Когда появляется кто-то третий. И когда у нас возникает большой соблазн этого третьего уничтожить и вернуться к отношениям вдвоем. И в этом смысле дело не в том, что плохи люди, которые уничтожили третьего. Нет. Но за это что-то ухудшится. Уничтожая какие-то дополнительные возможности, какой-то дополнительный рост, я прихожу к определенной социальной стагнации. Я могу это компенсировать, развивать что-то в другом месте, другим образом, но собственно жизнь в том месте, где я плохо справляюсь с этой ситуацией, начинает подвергаться той самой чуме, которой подвергались Фивы.
То есть в этом смысле триада сложна, но похоже, что ее периодически надо выдерживать, уметь выдерживать. А дальше уже четверка, пятерка — это еще сложнее. Но если я этого не выдерживаю, то социальное окружение вокруг оказывается пораженным этой чумой. И то, что я делаю, оказывается в изоляции. А от этого само качество жизни нарушается, усложняется. То есть вроде бы делая что-то хорошее, слепляясь в какой-то близости с одним человеком, я на самом деле что-то уничтожаю. И речь скорее о том, что достаточно важно иметь возможность выдерживать Эдипову ситуацию и находить в ней неубийственный выход.
