Они как-то отличаются, но все равно часть у них одинаковая. Когда мы говорим о людях с тяжелым травматическим опытом, бывает сложно осознавать, что их эротизация, их влечение, их реакции могут быть направлены на очень определенные конструкции. Потому что такие люди нередко оказываются привязаны к сценам, где кто-то приходит, кого-то убивают, где есть жестокость, насилие, грубое обращение. И тело у них обычно напряженное, защищающееся. Одна из девушек рассказывала, что иногда просыпается ночью от судорог, от этого постоянного напряжения. Она не понимает, что с ней происходит, а дальше — все. Но если подумать, это похоже на то, как бывает с детьми, которых не любят, не трогают, не гладят, не понимают. Ребенок напрягается, сжимается. И получается, что само напряжение становится способом существования, а опыт приятного расслабления просто не формируется.
Тогда любое напряжение оказывается важнее, чем расслабление. Расслабление нарушается, потому что там, где должно было быть что-то поддерживающее, что-то тебя бьет, лишает, вторгается. И эта схема начинает работать автоматически. Возникает внутреннее напряжение, человек чего-то хочет, но постоянно сталкивается с тем, что это желание опасно. В результате люди, которые долго выживали в таких условиях, конечно, складываются особым образом. Они уже как будто на все способны, уже хватит терпеть, уже пора не верить. И им легче собраться и выдержать, чем расслабиться и довериться. Поэтому граница, где больно, для них часто смещена. Для них неприятное и привычное оказываются очень близко.
Мне кажется, нет такого четкого разделения: вот физическое насилие, а вот психологическое. Там, где есть физическое насилие, почти всегда есть и психологическое. Конечно, бывают исключения, но они скорее редкие. Например, если ребенок кинул бутылку, взрослый испугался, резко отреагировал — это одна история. Но если речь идет о систематическом опыте, когда ты «не так подошел к маме», и теперь у тебя тяжелые времена, и ты должен как-то заслужить примирение, — это уже совсем другое. Это уже проламывание психики в тот момент, когда формируются внутренние фигуры. Психологическое насилие ведь почти всегда хроническое, уничижительное, постоянное. А любые хронические ситуации, конечно, более вредные.
Иногда спрашивают: что может означать, если ребенок сам себя бьет, сам себя наказывает? Тут, конечно, нужно смотреть возраст, психическую организацию, контекст. Маленькие дети могут еще не понимать силу, могут просто пробовать, что происходит. Но если это делается специально, как наказание за что-то, тогда уже нужно смотреть глубже. Понятно, что внутреннюю сферу вы должны рассматривать психически, хотя можно и к психиатрии обратиться, просто она не всегда даст вам ответ на вопрос о смысле. У тех, с кем я встречалась, подобное поведение иногда выглядело как попытка переналожить на себя силу, как очень раннее нарушение, которое закрепилось.
Одна девушка, с которой я работала, тоже пыталась сама себя наказывать. Это не было чем-то устойчиво оформленным, как будто она не до конца это закрепила, не до конца увидела, но пару раз повторила. И у меня была такая версия: это противостояние разрушительному компоненту. Потому что в саморазрушительном компоненте всегда есть воля, контроль и власть. Я сам выберу время, сам себя накажу. Все равно это напряжение меня догонит, все равно меня накажут, все равно это до меня доберется — значит, я сам выберу момент, когда это произойдет. Поэтому саморазрушительный компонент считается не просто проявлением слабости, а последним рубежом очень сильного, очень властного, контролирующего человека. Это попытка вернуть себе обстоятельства, выбрать время самому.
Например, были девушки, которые срывались именно перед чем-то важным. Одна начала танцевать и оказалась настолько талантливой, что ее стали приглашать на выступления. И именно перед важным событием у нее начиналось что-то разрушительное. То есть она как будто выбирала время и место, где разрушить себя сама. Саморазрушительный компонент часто оказывается противостоянием каким-то романтическим, неопределенным, невыносимым отношениям. Вообще в неопределенных отношениях можно искать элементы саморазрушения. Как будто человек все равно никогда ничего не получал: как только он начинал добиваться успеха, это кем-то из родителей обесценивалось, убиралось, разрушалось. И это напряжение потом живет внутри.
Если спрашивать, почему одни дети, даже пройдя через очень жесткое воспитание, становятся действительно талантливыми балеринами или вообще сохраняют способность идти дальше, а другие идут по пути саморазрушения, то я не знаю универсального ответа. Можно только предлагать версии. Возможно, сама деятельность приносила ребенку удовлетворение. Возможно, с ее помощью он получил что-то очень важное для себя, и поэтому ему было важно от этого не отказываться. Может быть, рядом были люди, которые закрепились в памяти не только как источник боли, но и как что-то значимое, окрашенное не только в негативное. У нас ведь одно и то же проявление может иметь совершенно разные причины. Мы как люди очень бедны в проявлениях, а причины у них могут быть совершенно разные.
В этом смысле можно вспомнить фильм «Черный лебедь» — как метафору истории про балерину, которую мама очень жестко воспитывала. Я не сразу его посмотрела, а потом посмотрела, и там действительно многое похоже. Но и тут нельзя сказать однозначно: вот другие же добивались. Может быть, жесткость была, но не такая. Может быть, было что-то еще, что удерживало. А потом уже возникало расщепление.
Была у меня очень яркая клиентка — маленькая, щупленькая, темненькая девочка, очень уверенная в себе, с очень жесткой матерью. Когда ее перевели в новую школу, она пришла и очень уверенно сказала: «Здравствуйте, меня зовут Лариса». И с этого момента она говорила только сильным голосом, с очень мощным энергетическим напором. Она как будто вся стала сильной, собранной, пробивной. И это настолько закрепилось, что стало ее способом быть в мире. Но при этом внутри оставалась совсем другая часть — маленькая, хрупкая, беззащитная, немного растерянная. И когда она до нее иногда добиралась, она сама очень удивлялась: как, во мне есть вот это? Посмотрите, она чуть-чуть изменила свою подачу в окружающем мире, и это принесло ей столько опоры, что закрепилось намертво. Но какая-то часть оказалась оставленной на дороге.
У нее все получается: она красавица, у нее много всего есть, хорошие друзья, хорошая семья, много ресурсов. Но когда она сталкивается с чем-то более глубоким, становится видно, что эта сильная подача — не вся она. В отношениях это тоже проявлялось. Она не очень верила мужским парам, подружкам, вообще обращалась к девочке как с пацаном, в подростковом стиле. Поэтому если вы надавливаете на такие моменты, их можно разворачивать именно через поле отношений. Потому что эта тема проявляется именно там. Очистить человека от того образа, который на него наложился, практически невозможно, если какой-то темы не будет в отношениях. Конечно, клиент надеется, что вы все решите, что если бы не было вот этого сходства с кем-то, все было бы хорошо. Но это «если бы» мы никогда не возьмем.
Если человек не находит в себе какого-то куска, который напоминает родителя или родственника, того самого демонизированного внутреннего объекта, как это иногда называют, то этот кусок приобретает конкретные черты и становится агрессией к самому себе. Она же маленькая была, не могла ему ответить, не могла вытолкнуть его в балкон, хотя, может быть, и мечтала об этом. Поэтому все, что ей остается, — защищаться таким образом. Через отношения, через поиск того, на кого это уже не так страшно направить. И если что-то не успело быть направлено наружу, оно остается внутри.
Иногда спрашивают: если она и так его ненавидит, как с этим работать? Говорить об этом? Знать об этом? Да, переживать, рассказывать о том, что было, за что. Позволить себе в контакте с терапевтом ненавидеть, позволить себе это чувство, обнаружить его в себе, говорить о нем, может быть, достаточно долго. Это не страшно. Это крайний случай таких тяжелых теоретических отношений, когда ненависть оборачивается на себя. Но именно поэтому ее важно выносить в речь.
Еще один важный вопрос — где граница между агрессией и насилием. Если родитель ведет себя по отношению к ребенку очень агрессивно, это обязательно насилие или нет? Тут нет простого ответа. Когда мы говорим о сильном насилии, там обычно есть систематическое продавливание границ ребенка. Ребенок один раз говорит «нет», второй раз говорит «нет», третий раз говорит «нет», а его все равно кормят с ложки, удерживают, не слышат. И как будто должно быть услышано, что ничего страшного не случится, если сейчас остановиться. Но не останавливаются. Вот там уже начинается очень серьезная история.
Если же речь о крайности, когда ребенок открыто не слушается, один из родителей не выдерживает, наорал так, что ребенок испугался, или шлепнул, — считать ли это насилием? Я не знаю, где провести идеальную границу. Мы говорим о многокомпонентной ситуации. Важно, что происходит вокруг этого. Что говорит второй родитель. Как это объясняется. Например, мама может сказать: «Ну ты же знаешь, папа не любит, когда ты не слушаешься». И тогда она как будто не защищает ребенка, а встраивает его в семейную систему, где папина вспышка становится нормой, а ребенок должен под нее подстроиться. Ребенок оказывается включен в пакет семейных отношений, и это уже совсем не нейтрально.
Поэтому вопрос не только в самом факте вспышки, а в том, продавливаются ли границы ребенка, слышат ли его «нет», есть ли у него право на собственное состояние. Иногда плохой опыт не равен насилию и даже помогает ребенку самому остановиться, увидеть границы. Но иногда под видом воспитания происходит именно насилие. И тут нужно думать, смотреть, различать. Мы в следующий раз еще можем к этому вернуться, потому что это не такой простой вопрос, как кажется.
Еще спрашивают, по-разному ли влияет насилие со стороны матери и со стороны отца, есть ли разница для мальчиков и девочек. Конечно, отношения с матерью и отцом имеют разное значение, но нельзя все свести к простой схеме. Мужчины могут быть более пугающими просто физически: они больше, громче, у них может быть борода, сам факт их присутствия может пугать маленького ребенка. Иногда дети пугаются просто самого факта большого тела, громкого голоса. Но и здесь нужно смотреть конкретную ситуацию, а не отвечать абстрактно.
Если говорить о папе, то иногда он может сказать ребенку что-то один раз, и это подействует сильнее, чем если мама говорит много раз. Но это не значит автоматически, что он наносит больше вреда или, наоборот, лучше воспитывает. Нужно смотреть. И очень важно смотреть на себя, особенно если это ваш собственный ребенок. Потому что ваши отношения с вашим папой тоже будут влиять на то, как вы сейчас реагируете. Если вы чувствуете вину, что где-то перегибаете, это уже материал для размышления. Может быть, вы просто тревожитесь, а может быть, действительно что-то можно исправить. Маленьких детей хорошо любить, а не только воспитывать там, где вы уже не можете выдерживать.
И последнее, на чем мне хочется акцентировать внимание. Об этом писал Отто Кернберг. Он известен тем, что много работал с тяжелыми личностными организациями, агрессивными, жесткими структурами. Он говорил о том, что люди, которые травмированы, формируют очень интересные типы отношений, в том числе в терапии. Он выделял разные уровни. Например, один из самых сложных — это психопатический перенос. Когда какой-то объект внутри человека как будто мутирует, и точно такой же тип отношений начинает воспроизводиться с вами. И важно помнить: какой бы тип отношений ни выбирал человек по отношению к другому, это лучшее, что он может сделать. Он собрал все свои ресурсы и выдает самую идеальную форму контакта, на которую способен. Даже если она выглядит очень тяжелой.
Психопатический перенос — это, конечно, защита ненависти. Так что не нужно пугаться, что клиент вас ненавидит. То, что с ним делали, вызывало у него очень много ненависти, и потом в процессе терапии это приходится переживать. Поэтому когда мы говорим о переносе, мы говорим: наконец-то это появилось в отношениях, наконец-то это можно увидеть. Есть и параноидный перенос — когда человек подозрителен, боится, что вы хотите ему навредить. И там тоже описано, как с этим работать. Когда клиент честно говорит, что вообще вам не доверяет, что боится, что вы можете как-то использовать его против него, — для него это реальность его опыта.
Есть еще другая, очень сложная форма — перверсивная. Это когда все, что вы даете, превращается в плохое. Человек пришел, потому что ему плохо, но отношения начинаются не как прекрасная мелодрама, где люди берутся за руки и бегут по берегу моря. Они начинаются как очень сложное взаимодействие. При перверсивном типе все, что вы даете, оказывается для него испорченным. Он превращает это, окрашивает, делает отвратительным. И чем более нежно вы ему что-то даете, тем больше он это обесценивает. Поэтому в таких сложных типах отношений очень важно помнить, что это и есть контакт. В таком стиле он только и может быть. И если вы будете думать, что это вы в чем-то виноваты, это будет очень странно. Здесь важно выдерживать и понимать, с чем именно вы имеете дело.
То тепло, которое вы ему дали, не пошло в ход не потому, что оно было не нужно и не потому, что вы сделали что-то не так, а потому, что у него так устроена огромная внутренняя комбинация. Он пришел по этому поводу, поражается, говорит, что он не виноват, и это действительно его история. Поэтому это все равно кусочки отношений, и не надо их пугаться.
Об этом обязательно нужно начинать говорить. Потому что в тот момент, когда в отношениях с клиентом, пережившим такие аффективные и разрушительные формы связи, начинает проговариваться агрессия, у него появляется возможность какого-то поворота в личном поведении. Вот этого не надо избегать. Не надо говорить себе: я же хочу тебе только помочь, как же тут может быть агрессия. Может. И не надо это замазывать. Это нужно исследовать.
И самое главное, что я хочу вам сказать, — еще раз про переносы у Кернберга. Он хорош тем, что помогает не бояться. Он дает буквально готовые фразы, которые можно произносить. Например, при паранойях, когда клиент считает, что вы к нему плохо настроены. У меня была такая клиентка: она считала, что я специально плохо к ней отношусь, поэтому группа не выбирает ее терапевтом. То есть, понимаете, это уже очень глубокое нарушение: я якобы делаю так, чтобы группа ее не выбирала. Это, конечно, придает мне почти грандиозную психологическую фигуру — как будто я настолько могу всем управлять и при этом еще специально против нее настроена.
И тогда можно говорить: мы с вами находимся как будто в разной реальности. И там важно, что со временем клиент начинает понимать: у него просто очень сложные предположения об этой реальности, как будто он живет в параллельной версии, где я желаю ему всего через плохое. И это в каком-то смысле очень правильно, потому что в той среде, в которой она воспитывалась, хорошее не рождалось и не выглядело как хорошее. Поэтому для нее естественно было ожидать плохого. Это просто старая история. Она уже очень давняя, ей уже лет шестнадцать. То есть у этой формы восприятия даже есть свои шаблоны, и они могут помочь нам понимать, что происходит.
Когда происходит встреча с агрессией, это почти легче, чем когда все завуалировано. Еще была книга, о которой вы говорили, первая часть — «Соблазнение насилия и покаяния». Не читайте. Это страшная книга, я не смогла ее прочесть. Она так и называется — «Соблазнение насилия и покаяния». Там описывается детство Адольфа Гитлера. Автора сейчас не вспомню, хотя, наверное, это было бы важно. Вы еще спрашивали, что там читать, что еще было. Кажется, упоминали Берлин. Посмотрите потом, почитайте, добавим.
Ну что, будем расходиться. Спасибо вам большое.
