В любом случае насилие — это, конечно, скорее бытовое слово. Но мы можем говорить о дисфункциональных отношениях, в которых присутствует агрессия. И тогда возникает вопрос: как это влияет на идентичность человека? Иногда физическую агрессию распознать легче, чем психологическую. Наверное, щипок, шлепок, удар еще можно как-то обозначить и даже пережить легче, чем, допустим, моральное наказание, молчание, игнорирование, унижение. Мы можем говорить о таких формах отношений, когда идентичность ребенка буквально продавливается родителем. Тогда как будто определяется: «Не надо, я с этим не могу. Не надо. Это слишком рано». И, скорее, этот опыт влияет на все последующее формирование личности.
Очень часто клиенты даже не могут вспомнить те события, которые были. И нередко нам, терапевтам, приходится этот опыт обозначать первыми и начинать о нем говорить. Бывает, что есть какая-то такая вытесненная страна опыта, а человек на нее реагирует телесно, речью, состоянием, но у него вообще нет ресурсов это переживать. Ни эмоциональных, ни когнитивных, ни телесных. Переживать травму особенно тяжело. Этот опыт эмоциональный, и он остается замороженным. То есть получается, что вообще любое событие можно пережить, если есть достаточно времени. Но перед травмой случается такая перегрузка — и эмоциональная, и информационная, — когда психика просто не справляется. Это как если слишком сложная программа запускается на слабом компьютере: сервер может не потянуть, компьютер не справляется. При самой травме, образно говоря, возникает такая перегрузка, при которой психика не может этот опыт обработать, и поэтому он оказывается в замороженном состоянии.
Когда клиент переживает эмоции, это уже не травма в чистом виде, потому что у него есть ресурсы эти эмоции переживать. А если какой-то опыт вдруг вспоминается с полным обесчувствованием, скорее всего, это может свидетельствовать о том, что этот опыт был травматичным и в свое время так и не был по-настоящему пережит. Что такое информационная перегрузка? Это ситуация, когда человек, который является очень важным, очень нужным, от которого зависит удовлетворение базовых потребностей, одновременно оказывается источником боли. Травмирует тот, кто является объектом удовлетворения очень важных потребностей: потребности в любви, эмоциональной близости, насыщении. И тогда ребенок получает очень странную информацию об этом мире: человек, который для него очень-очень важен, может причинять боль. Как это соединить в своей голове? Как изменить картину мира так, чтобы это в нее вписывалось? Для маленького ребенка это оказывается чрезвычайно сложно. Даже взрослому человеку трудно вместить, что любящий человек, который является поддержкой, вдруг может причинять большие страдания. А маленькому ребенку это тем более почти невозможно.
Травмирующий опыт, связанный с насилием, сложен именно этим. В переживаниях наших клиентов этот опыт оказывается очень полярным. С одной стороны, есть большая потребность в том, кто причиняет страдания: тяга к нему, желание близости. С другой стороны, есть гнев, ненависть, ярость, желание разрушить другого, особенно когда он причиняет боль. Этот опыт настолько полярен, что соединить его внутри своей души оказывается практически невозможно. Поэтому, возможно, вы встречали у своих клиентов такую вещь: если папа был жесток, клиент может говорить о нем только в идеализированном ключе — как о блестящем, очень важном человеке в его жизни, как будто отщепляя другую сторону. Или, наоборот, если папа был жесток, он может говорить о нем только как о садисте, совершенно отрицая любые теплые переживания, забывая о привязанности к нему, о том, что отношения с ним продолжались годами, иногда десятилетиями. А это говорит о том, что психологическая связь с этим человеком до сих пор не встроена, не интегрирована. Вот в чем сложность: опыт полярный, и психика справляется с этим очень по-разному.
Важно помнить, что последствия травматического опыта можно видеть и тогда, когда клиенты вроде бы способны об этом говорить, пусть и не очень охотно. На самом деле этот опыт оказывает огромное влияние на все последующие отношения с другими людьми. Потому что насилие, агрессия потом окрашивают любые отношения агрессией. Если какой-то период жизни был окрашен агрессией, то и дальше отношения могут переживаться через эту же окраску. Это, конечно, беда. Внутри оказывается сложно интегрирован и образ себя, и образ другого. Образ другого у тех, кто переживал такие сложные и противоречивые отношения, тоже не интегрирован, он разный, расщепленный. Вообще быть интегрированным человеку, который переживал жесткие, насильственные ситуации, очень сложно. Если спросить таких людей про их собственные полярности, они часто оказываются затруднены.
Наша психика, конечно, очень умна, и она придумала разные способы обращаться с этим. Самое сложное — то, что происходит у нас внутри. Поэтому при травматическом опыте одним из механизмов, который используется в первую очередь, становится механизм расщепления. Мы о нем еще будем говорить. Если вспоминать, как вообще формируется идентичность ребенка, то это происходит очень интересно. В начальные годы жизни она вообще не бывает для ребенка сразу цельной и устойчивой, потому что не все потребности удовлетворяются, не все сразу складывается. И поэтому выделяют несколько периодов, в которых расщепление используется как защита, и для этих периодов оно вполне естественно.
Например, в самом раннем периоде жизни ребенок очень интересным образом расщепляет то хорошее, что делает мама, и то плохое. Как будто для него это не может существовать в одном и том же человеке. Такой тип расщепления я когда-то видела у своего ребенка, а потом встречала и позже. Например, если что-то случается, и в этом как будто бы виновато взаимодействие с реальностью, ребенок может переживать это так, что виноват не он. Она хотела залезть на горку, она еще маленькая, ей кажется, что она может, а у нее не получается. Я при этом присутствовала. Она плачет и кричит, что виновата не она: «Не я». Представляете? Опыт оказывается расщеплен. Все плохое помещается в одно место, все хорошее — в другое. И это, конечно, в каком-то смысле прекрасно, потому что что бы ни происходило, виноват как будто не сам ребенок, а значит, для него сохраняется хороший объект, идеальная, очень хорошая мама.
Считается, что это очень правильно, потому что сначала вокруг хорошего объекта формируется Я, и тогда за счет того, что агрессии в этих самых первых отношениях не очень много, удается более-менее по требованию ребенка удовлетворять многие его потребности. Мама пытается угадать, что он хочет, и чаще угадывает, чем не угадывает, если она внимательна и не очень уставшая. Потому что если она уставшая, конечно, ресурсов нет. Или это может быть не мама, а заменяющий ее объект: иногда бабушка бывает лучшей мамой, чем мама. Тогда опыт отношений разделяется на две части. Вокруг хорошего объекта формируется Я, Я становится у ребеночка сильнее, и только благодаря этому он потом способен переживать негативную часть. Поэтому считается, что если отношения были достаточно хорошие, это уже очень много.
А если отношения были очень плохие, если потребности ребенка не удовлетворялись с самых первых этапов жизни, если было очень много агрессии, если с ним обращались как с предметом, то агрессия включается в отношения буквально с самого начала. Если почитать, например, как описывают детство Гитлера, то там, конечно, становится очень тяжело. И тогда у ребенка на самых первых этапах не формируется достаточная опора на хороший объект. Это потом сказывается очень глубоко.
Оказывается, мы достаточно умны, и поэтому психика помогает нам множеством разных последующих способов. Я истории клиентов не меняю, но, конечно, рассказываю их так, чтобы сохранить переживание тех людей и чтобы вам это было полезно. Допустим, приведу пример того, как один творческий человек обошелся со своей дочкой. Девочку через боль заставляли заниматься, педагог был очень жесткий. И если педагог предъявлялся девочке как продолжение мамы, а мама садилась и смотрела, как девочка терпит, то уровень страха у ребенка по отношению к собственной трагедии должен был быть очень высоким. Если девочка не брала какой-то элемент, мама сразу давала понять, что все очень серьезно. Это, в общем, к танцам как таковым не имеет отношения, пусть это будут танцы, хотя на самом деле там было что-то похожее. Мне поэтому и было неприятно на это смотреть.
Посмотрите, как это интересно устроилось дальше. Во всех случаях жизни эта женщина потом все решала сама: сама договаривалась с учителями, сама поступала в институт, всегда была в чем-то очень уверена, сама за что-то собиралась, сама со всем справлялась. Даже когда в одиннадцать лет случайно заблудилась, она как-то сама с этим справилась. И получается, что у нее есть такая отщепленная часть — я сейчас просто связываю это с предыдущим рассказом о маленьком ребенке, который не справляется с жизнью. Есть вторая отщепленная часть, которая испытывает гнев и ненависть к родителям. И есть еще одна отщепленная часть: та, которая понимает, что ребенку, над которым родители осуществляют свои проекты, которого заставляют развиваться, учат играть, заставляют заниматься, очень плохо. Она понимает, что этому ребенку плохо, но сама когда-то должна была это не чувствовать.
Как она с этим обошлась? Во-первых, она, конечно, жалеет детей. И когда она работает с детьми, она испытывает много гнева и ненависти по отношению к родителям. Это очень детское переживание, которое актуализируется. Какой-то родитель не хочет видеть, что ребенку плохо, а она как будто бы знает это изнутри. Потому что та часть, которую невозможно было в свое время внести в отношения со своим родителем, теперь очень легко актуализируется в работе. Если бы родители не шли с ней на контакт, она бы просто помогала ребенку в обход них. А детей она считает маленькими, хрупкими, беззащитными. Даже семнадцатилетнюю бунтующую девочку, которая уже пьет и воюет со всеми, она все равно считает маленькой, хрупкой, беззащитной. Они, как ей кажется, совершенно не справляются с жизнью, и она их спасает. Вот так это работает.
То есть мы можем то, что у нас есть отщепленного, проецировать в окружающий мир и разыгрывать драму своего прошлого за счет других живых людей. Я вам описала одного человека, который работает в нашей профессии. Но вообще каждый из нас может это делать — разыгрывать свои старые истории. Есть люди, которые как будто лично оскорблены, если не могут убить того дракона, который когда-то был в их жизни и был для них ужасно опасен. И получается, что преследователи и спасатели — это такие профессиональные адаптации к тому, как все внутри устроено. Что же такого важного у спасателей? Собственный опыт, когда тебя не спасли. Когда тебе очень хотелось, чтобы у тебя был кто-то, кто бы тебя спасал. Очень-очень хотелось. И тогда спасательство — это, конечно, удовлетворение своей детской мечты. Даже если это уже какой-нибудь семнадцатилетний подросток с щетиной, все равно спасателю он может казаться маленьким потерянным ребенком, которому обязательно нужно помочь. Спасательство — это такая профессиональная попытка загладить свою боль.
И преследование устроено похоже. Тут тоже все связано с тем, что когда-то не было получено что-то очень важное. Вы можете узнать о своих маленьких детских обиженных частях, если посмотрите, кого вы чаще всего спасаете. Кто-то спасает котят. А котята — это что за часть? Посмотрите в символике. Опишите, каким вам кажется котенок: маленький, незащитный, трогательный, бездомный. А теперь расскажите про себя. Может быть, когда-то вы тоже были маленьким, незащитным, трогательным, бездомным в психологическом смысле. Если у вас есть такие устойчивые привязанности, это все равно проба контакта со своей отщепленной частью.
С преследованием то же самое. Если ребенок переживает очень сложные чувства, а мы же его все равно фрустрируем, у него должна возникать очень мощная ответная агрессия. Вы читали русские сказки? Пришли охотники, распороли живот волку, который съел бабушку и Красную Шапочку. Почему в современных сказках этот конец часто смягчают? А ведь это описание очень яркой ответной агрессии: обидчик наказан. Такой яростной, архаичной агрессии. Если вы вспомните детские сказки, там вообще много элементов жестокости, и дети их очень любят. И вы, когда были детьми, наверное, тоже любили. Потому что если волк съел бабушку и Красную Шапочку, у вас должно было возникнуть очень сильное чувство. И дело не только в том, что добро побеждает зло. Это не столько про мораль, сколько про возможность выразить гнев, ненависть, ярость к обидчику.
Но как это выразить по отношению к родителям? Обычно, если ребенок начинает проявлять агрессию к родителям, родители очень пугаются. Хотя вообще-то родители большие, а дети маленькие — по крайней мере первое время. И если что-то упущено, то потом дети могут и не остаться маленькими, но в раннем возрасте они действительно находятся в нашей власти. И тогда возникает вопрос: как эта мелочь может довести родителя до такого состояния, что ему хочется что-то с ребенком сделать? Считается, что те, кого били в детстве, иногда могут бить своих детей именно потому, что конфликт как будто передается по сценарию из поколения в поколение. В тот момент, когда родитель бьет своего ребенка, он на самом деле бьет своего обидчика. Если попросить его описать, что он в этот момент испытывает и к кому направлена его агрессия, то можно услышать характеристики интроецированного обидчика. Родитель говорит про двухлетнего ребенка: «Он хочет меня подчинить». Понятно, что двухлетний хочет подчинить разве что в своем детском смысле — чтобы ему дали сок, поменяли памперс, удовлетворили его потребность. Но когда агрессия реализуется подобным образом, снова разыгрывается старая давняя история о том, как когда-то били нас.
И в какой-то момент человеку хочется победить своего отца, который его бил, или свою мать, которая причиняла ему боль. И когда текущая ситуация хоть немного напоминает травматическую, она используется как возможность наконец выразить ту ярость. Обычно травмированные люди, конечно, используют такие ситуации именно так, потому что наконец-то появляется шанс что-то сделать с тем старым конфликтом. Это попытка вернуться в него и все-таки довести до какого-то завершения. И в конце концов в адрес ребенка может выливаться то протестное, жестокое чувство, которое на самом деле относится к очень давней истории.
Мне кажется, это очень человеческая ситуация. Эти люди страдают. И вопрос здесь не в том, чтобы их просто осудить, а в том, чтобы понять, можно ли помочь клиенту переживать то сложное, что у него есть. Мне кажется, да, при определенных условиях это возможно. Нужна определенная температура отношений, эмпатия, достаточная внутренняя теплота или хотя бы достаточная устойчивость для различения клиента, для того чтобы не пугаться его переживаний и не пытаться его немедленно «починить». Если вы являетесь достаточно хорошим контейнером для его переживания, как любят говорить аналитики, если вы не пугаетесь и готовы слышать сложные истории, тогда это становится возможным. Никаких особенных чудесных методов здесь нет. Все довольно прозаично.
Обычно клиент обращается тогда, когда ему становится плохо. И важно, чтобы у него появилась возможность не забивать обратно то, что поднялось. Представьте дом как метафору внутренней жизни: есть комнаты, в которые человек давно не заходил, там мусор, хлам, что-то протухло, и туда страшно даже заглянуть. Конечно, ему хочется снова закрыть дверь и не трогать эту тему. Он боится. И помощь в основном состоит в том, чтобы он не забил это обратно, чтобы оказался готов туда смотреть. А потом, когда он остается с этим не один на один, а рядом есть кто-то, с кем можно говорить, появляется шанс что-то переработать. Хорошо, когда человек говорит, но именно в терапевтической манере, когда он в этом удержан. Просто поговорить не всегда помогает. Тогда становится одновременно и хуже, и лучше: лучше от того, что это услышано, а хуже от того, что он это снова чувствует, а чувствовать это очень тяжело. И если есть возможность находить слова, которые в этот момент поддерживают, тогда мир перестает быть настолько невыносимым, что это невозможно прожить. Появляется понимание, почему жизнь складывается так сложно. И тогда возникает какой-то свет в конце тоннеля: если это устроено вот так, значит, с этим можно как-то обходиться по-другому.
Я думаю, что это может быть очень жестокая история — продолжать проходить через то же самое без возможности это осмыслить. И здесь важна еще одна вещь. Люди травмированные — это очень сильные люди. Правда очень сильные. Они привыкли выводить из обращения собственную чувствительность, привыкли выдерживать много, привыкли справляться, а не переживать. Они справляются с очень сложными вещами. Это действительно сильные люди. Поэтому иногда кажется, что если еще немного на них надавить, они выдержат и это. Но вопрос не в том, чтобы они еще сильнее справлялись, а в том, чтобы у них появилась возможность переживать.
Если говорить о контейнировании, то для ребенка это вообще огромная тема. Если мама не выдерживает его проявления, то он и сам себя не выдерживает. В норме детские проявления для матери, у которой более или менее решены проблемы идентичности, в принципе выносимы. На этом фоне ребенок может проявлять очень многое и встречать эмпатию, а иногда и останавливающее поведение. Маму нельзя соблазнить, ею нельзя манипулировать, ее нельзя «развести», а есть реальный, честный контакт, в котором она говорит: «Вот этого не будет». Это и останавливает, и одновременно оказывается очень важным для формирования идентичности ребенка. Потому что если ребенок чувствует, что он действительно подминает мать под себя, что он может ее разрушить, согнуть, сделать с ней что угодно, тогда мать во внутреннем мире становится испорченным объектом, вызывающим отвращение и презрение.
В детских домах, например, бывают такие добрые нянечки, очень добрые, приносят детям булки, стараются быть хорошими, а дети сидят у них на голове и обращаются с ними очень жестко. Почему? Потому что не хватает вот этой возможности почувствовать: с матерью ничего не случится, что бы я ни делал, она достаточно стойкая, она выдержит все. Это очень важная функция и для матери, и для терапевта. На фоне такого большого объема, который взрослый может принять, ребенок становится внутри более стабильным и спокойным. Потому что быть ребенком, который уничтожает своего родителя, — это невыносимо. Поэтому важно, чтобы вы как терапевт не давали клиенту переживание, что вы не выдержите.
И здесь возникает вопрос: важно ли быть большим контейнером для ребенка или для клиента, но при этом останавливать его в определенные моменты? Да, конечно. Останавливать, когда он манипулирует, когда нарушает границы, когда происходит что-то, что нельзя принимать как норму. Это и есть границы: я выдерживаю тебя, но показываю, что вот это не принято, вот это невозможно. Иногда ситуация настолько ясная, что в ней нет сомнений. Например, ребенок уже хочет спать, очень хочет спать, открывает глаза в двенадцать ночи и говорит: «Пойдем гулять». Понятно, что мама не идет с ним гулять. Она его укачивает, оставляет засыпать, как-то помогает ему вернуться в сон. Здесь нет сомнений, что она выставляет границу.
То же самое с агрессией. Если ребенок начинает маму бить, быть большим контейнером не означает позволять ему бить себя каждый день. У меня есть, например, очень сложная клиентка, и это ее большая проблема. Не может маленький ребенок избивать мать каждый день, не может. У детские руки можно поймать, можно отвести от своего лица, и это не наказание. Но у нее тотальное чувство вины, и она как будто наказывает себя тем, что подставляет себя под детские удары. Как будто ребенку все можно. Но это не про ребенка, это проекция. Ее саму когда-то очень жестко останавливали, и теперь она ужасно боится останавливать своего ребенка, потому что этот опыт для нее слишком болезненный. И получается, что как терапевт вы собираете вот эти отщепленные куски. Вы должны быть очень устойчивым контейнером, который выдерживает многое, почти безгранично, но при этом сохраняет свои границы и не портится от страшных историй, которые рассказывают клиенты. Вот в этом и состоит работа.
И в конце прозвучал еще такой вопрос: почему рассказывают про мужчин-маньяков, а не про женщин, почему женщин в истории маньяков почти нет? На это кто-то в шутку ответил: они идут в воспитатели и учителя. И тут же последовала реакция: нет-нет, вы, видимо, не любите каких-то педагогов, что-то вам в них не нравится. То есть даже в таком обмене репликами видно, как быстро разговор о насилии, власти и подавлении смещается в область повседневных фигур, которые имеют дело с детьми и слабыми. И это тоже симптоматично.
