Я училась у его жены, Марины Баскаковой. Она телесный терапевт, ведущий тренер ГИИ, проходила у меня специализацию еще в качестве студентки на второй ступени, а потом какое-то время сидела уже как тренер-стажер. И, наверное, моя любовь к телесной терапии на этом не заканчивается, а наоборот: я все больше удивляюсь тем результатам, которые получаются на стыке того, что мы делаем в гештальтерапии, с тем, как мы обращаемся к телу, к тому, что нам дано природой. В общем, попробую этим с вами поделиться и, может быть, вас тоже этим заинтересовать.
Когда Маша пригласила меня в лекторий, мне было волнительно и даже смущающе. Я думала: вроде я веду выступления, веду специализацию по телесной терапии, а тут почему-то так неловко. И только сегодня, когда стала задавать себе этот вопрос, поняла, в чем дело. Я не люблю читать лекции, потому что это в основном односторонний процесс: я что-то говорю, а непонятно, как это ложится, как это отзывается, какое производит впечатление. А по сути наша жизнь все равно состоит из впечатлений, и то, чем мы впечатляемся, потом нас меняет, что-то с нами делает. Поэтому мне хочется, чтобы мы, если будем касаться какой-то теоретической части, немного разбавляли это тем, чтобы вы пробовали на себе то, о чем мы говорим. Совсем чуть-чуть, но чтобы это было не только про слова.
По формату мы работаем до восьми часов, потом делаем перерыв и еще продолжаем. Соответственно, если кому-то понадобится какой-то свой маленький перерыв, лучше с этим обходиться бережно. Информацию и вообще что-то получать гораздо легче, когда вы что-то высвободили, когда о себе позаботились. Тогда и в следующий момент можно снова попадать в процесс.
Теперь про саму тему, на которую вы пришли. Сначала я ее просто так бросила: ну давайте про ресурсы. А потом подумала, что вообще-то тема очень актуальная, особенно на фоне нашей политической ситуации, на фоне того, что происходящее не может ни в кого не попадать. Это касается и наших клиентов, и нас самих. И поэтому сделать для себя чуть более явным то, о чем мы будем говорить, чтобы потом пользоваться этим как инструментом, как палочкой-выручалочкой в повседневной жизни, вполне может быть полезно.
Я стала думать про наши ресурсы, которые вроде бы естественные, всегда с нами, и почему-то вдруг куда-то деваются и утрачиваются. По сути это происходит тогда, когда начинает возрастать уровень тревоги. Неважно, по какому поводу мы тревожимся. Как еще Перлз говорил, тревога — это остановленное возбуждение, когда этому возбуждению не хватает кислорода. И это очень буквально правда. Кислорода — то есть какой-то жизненности, поддержания себя, чтобы мы могли что-то делать, реализовывать свое возбуждение вовне.
Тревога возникает не просто так. Это не только про недостаток ресурсов, чтобы справиться с тем, что есть в поле, в ситуации. Это еще и защитная форма. Она нужна для того, чтобы накопить ресурс, чтобы сориентироваться в ситуации, которая нас тревожит. По сути она выполняет очень полезную функцию. Но если начать с вопроса, зачем нам ресурсы, то все-таки сначала хочется немного рассказать именно про тревогу.
Поскольку тревога — это остановленное возбуждение, то в ней останавливается, ограничивается и сужается буквально все, что в нас есть, в том числе телесное. В тревоге человек не замечает каких-то возможностей. У него как будто была одна возможность, и она вдруг оборвалась. Что-то нельзя достичь привычным способом, а других, может быть более доступных вариантов, в тревоге не видно. То есть это некоторое сужение восприятия. И восприятия в буквальном смысле — органами наших чувств.
Мы что-то не слышим. Или прислушиваемся только к тому, что нас тревожит, а все остальное не замечаем. Таким образом исключаем и дополнительные возможности. Наш слух становится очень избирательным. Даже помните, когда начались военные действия, в городе отменили салюты. Это ведь тоже неспроста, потому что салют теперь ассоциируется со взрывами, и звук уже становится пугающим. Раньше это радовало, привлекало людей посмотреть, а сейчас это тревожит, потому что напоминает об угрозе безопасности. И человек, переживший выстрелы, угрозу жизни, конечно, будет прислушиваться и выдергивать из поля именно то, что усиливает тревогу, что сигнализирует о небезопасности. Не всегда это оправданно, но любой звук уже будет вызывать настороженность.
То же касается зрения. Вы видели, как это бывает в массовой панике, если происходят обвалы или если это какое-то узкое, маленькое помещение. Все видят один выход — тот, куда движется толпа. А какие-то другие возможности опять не замечаются. Это автоматическое реагирование по принципу стаи: слиться с себе подобными в одной и той же ситуации и бежать по уже проторенной дорожке. Люди по сути не успевают сориентироваться и заметить какие-то дополнительные возможности.
В тревоге происходит прерывание дыхания. Человек становится напряженным, его мышечный корсет, который обычно держит нас в вертикальном положении, становится еще более напряженным. Соответственно, сдавливается грудная клетка, и дыхание становится очень поверхностным и в основном частым. В панике это вообще частое дыхание, как будто есть мнимая невозможность сделать следующий вдох, как будто есть угроза, что в следующий раз уже не вдохнешь. И на фоне такого поверхностного дыхания наша чувствительность притупляется. Это тоже организмическая реакция: мы себя обесчувствуем тем, что начинаем замирать в дыхании, чтобы не переживать какие-то очень сильные чувства — ужас, ярко окрашенные переживания, которые трудно выдержать.
Когда такое обесчувствование становится хроническим, в результате мы имеем ту алекситимию, с которой встречаемся на первых ступенях гештальттерапии. Сложно назвать чувства, особенно если они не очень интенсивные, а более-менее ровные. Какие-то сильные чувства еще различаются, а в остальном мы по сути учимся восстанавливать свою чувствительность. И это тоже работа той тревоги, которая возникает в результате наших детских, ранних травм, когда ребенок как индивидуум гораздо меньше, чем ситуация, в которую он попадает, меньше, чем тот взрослый, от которого он зависит, от его любви, от его расположения.
Чтобы как-то справляться и выживать, приходится что-то не чувствовать. Не чувствовать злость на маму, которая вроде бы незаслуженно обидела. Потому что если возмутиться, она может поругать, сказать: «Я тебя больше не люблю», или еще что-то, и это опасно. Тогда лучше не чувствовать эту злость. А потом во взрослой жизни не замечать все те моменты, когда, по идее, надо бы разозлиться, а ты как будто не злишься, а улыбаешься. Но потом эта злость все равно как-то пассивным образом отреагируется.
Еще в тревоге у нас обесчувствляются определенные части тела. И чаще это те части, которые страдали в результате самой угрозы или наказания. Если, например, привычным способом воспитания были подзатыльники, неважно за что, то это место становится немым и может вообще выпадать из схемы тела. И это не обязательно касается только страха, это может касаться и стыда. Например, когда тщательно избегаются любые вопросы, связанные с интимностью, с половым взрослением, с половой идентификацией. Когда в семье такие вещи не обсуждаются, когда мама раньше мыла ребенка по всему телу, а потом начинает избирательно избегать определенных участков. Вроде бы что-то изменилось. Или папа раньше мыл девочку, а потом вдруг отошел. Девочке сначала непонятно, почему так происходит. И постепенно в сознании формируется ощущение, что что-то изменилось, и для адаптации могут как будто выключаться те участки тела, которые становятся избегаемыми — либо в обсуждении, либо в восприятии.
Теперь хочу перейти непосредственно к заявленной теме. Но, может быть, у вас есть какие-то вопросы по этому маленькому кусочку или дополнения? Можете что-то сказать. Если нет, пойдем дальше.
Тогда самый важный, доступный, ясный и всегда с нами ресурс — это ресурс нашего дыхания. Кто-то уже при слове «дыхание» начинает чуть глубже дышать, а кто-то, может быть, даже не пробовал это замечать. Но по сути, если вы прямо сейчас обратите внимание на то, дышите вы или нет… Понятно, что дышите. Но как именно? Насколько грудная клетка сейчас участвует в этом действии, насколько вы обеспечиваете свои клетки кислородом. Вы воспринимаете какую-то информацию, она должна как-то переживаться, а для этого тоже нужна готовность и возможность. Если, например, слушать какие-то страшные примеры, то хорошо в этом месте дышать.
Наше дыхание подчинено нашей воле, то есть мы можем им управлять. И, наверное, это неслучайно нам дано, потому что благодаря дыханию мы можем изменять свое внутреннее состояние. Мы можем как усиливать какое-то переживание, так и расслабляться. Усиливать — в том смысле, что мы даем этому переживанию ресурс быть, быть пережитым, потому что у нас есть кислород, благодаря которому мы можем с этим справиться. Тогда наши чувства становятся более интенсивными, мы даем им возможность быть прожитыми. Точно так же благодаря дыханию мы можем расслабиться и изменить свое состояние в сторону успокоения, комфорта, равновесия, какой-то гармоничности. То есть это очень гибкий ресурс, и он находится в нашей власти. Мы ведь любим все контролировать — вот дыхание мы действительно можем контролировать.
Какое дыхание считается адекватным? То, которое соответствует ситуации, в которой находится организм. Когда мы куда-то торопимся, бежим, опаздываем, естественно, дыхание учащается и углубляется. Если мы нагружаем себя тренировками, оно тоже учащается и углубляется. То есть оно адекватно той ситуации, в которой находится мышечная работа нашего организма. Но, к сожалению, когда мы испытываем психологическое напряжение, то, хотя мышечное напряжение включается само собой, дыхание обычно замирает. И для того чтобы оно стало более углубленным и достаточным, на него нужно специально обращать внимание.
Когда я говорила про тревогу, я уже упоминала, что дыхание начинает замирать потому, что тревога делает свою работу — выключает чувствительность. Чтобы не чувствовать, надо перестать дышать. В метафоре — перестать жить, потому что дышать — это жизнь. И на дыхании очень четко прослеживаются наши характерологические, личностные особенности, связанные с контактом «я — другой», «я — среда».
Если вы сейчас обратите внимание на то, как вы дышите, попробуйте заметить: кому легче сделать вдох, и он получается более полным, а выдох — только частичным? Или наоборот: чуть вдохнул, а выдыхает долго, до капельки. Или вообще дыхание очень поверхностное: чуть вдохнул, чуть выдохнул. Это как раз те особенности, которые имеют отношение к нашим способам реагирования.
Давайте поразмышляем, что такое вдох, если рассматривать его в психологическом ключе. Это впускание, принятие, открытие. Когда мы открываем себя миру, даем возможность, чтобы мир вошел в нас, внутрь. И насколько полно мы вдыхаем, настолько мы и впускаем этот мир внутрь себя. Мы часто видим это на группах: когда человеку дают какую-то поддержку, сочувствующие слова, а он замирает, не берет это, ему сложно. Или ему сложно попросить, выделить что-то в виде нужды, в виде оформленной просьбы. Тоже замирает дыхание. И когда человеку сложно что-то принять, дать себе возможность получить то, в чем он нуждается, не что-то ненужное в себя затолкать, а именно то, в чем он нуждается, тогда хорошо обращать внимание именно на эту часть дыхательного цикла — на вдох. Чтобы он мог впустить в себя, вобрать в себя то, что вы готовы ему дать в данный момент.
Если говорить про выдох, то он связан с отдачей, отпусканием. И еще — с аспектом прощания и расставания. То, что было внутри, мы уже выделяем наружу, то есть по сути с этим расстаемся. И люди, которым сложно с чем-то расставаться, что-то терять, обычно плохо выдыхают.
Если говорить уже о соматических, болезненных симптомах, когда это становится некоторой нормой и человек не замечает, что с ним так происходит, то на дыхании это тоже откладывается. Это может проявляться астмой, воспалительными заболеваниями. Сейчас, правда, все проводят разные разделы, но по сути речь идет о воспалении тех путей, через которые проходит наш воздух. Часто это простудные заболевания верхних дыхательных путей, а если глубже — пневмонии. То есть все, что связано с дыханием.
А что связано именно с вдохом и выдохом? У нас есть одна очень показательная нозология — бронхиальная астма. Это относится к затрудненному выдоху, когда человеку сложно что-то выделить из себя. Бронхиальная астма давно находится в разделе психосоматических болезней, как и гипертония, язвенная болезнь, псориаз, диатезы, аллергия, диабет, экземы — то есть многое из того, что связано с границей контакта, с кожей.
Что такое бронхиальная астма? Это затрудненный выдох. Человек вдыхает, а выдыхает с трудом, грудная клетка расширяется и становится такой бочкообразной. И здесь есть еще один смысл — расширение таким образом своих границ и себя в пространстве. Потому что астма чаще встречается у людей, которым в принципе сложно проявлять себя в миру. Часто им сложно обходиться со своей агрессией, со своим раздражением, с восстановлением своей контактной границы. Когда чего-то слишком много, а доступно сказать «нет», «отойди», отодвинуть невозможно — это большое ограничение. И тогда это происходит за счет такого раздувания грудной клетки, невозможности выдохнуть. Когда это хроническая, повторяющаяся ситуация, она закрепляется.
Астматики — это очень часто люди, которые выросли или продолжают жить в культурных, очень интеллигентных семьях, где все правильно, где голос друг на друга не повышают, где все очень так, как будто «высокие отношения». Что касается детей, то у детей это вообще часто симптом семейной системы. У маленьких детей — особенно отношений с мамой. То есть это не просто индивидуальный симптом, а симптом того, как устроены отношения в семье. Детишки — это, по сути, санитары семейной системы.
Если вернуться к вдоху, то все, что относится к воспалительным заболеваниям дыхательных путей, — это уже больше про вдох. Если я ничего не вдохну, то я ничего и не выдохну, какие проблемы? Ничего не взял — ничего не дал. Сколько взял, столько и отдал. Такое поверхностное дыхание. И по сути это то, что не дает полноты жизни, не дает яркой жизни. Потому что именно благодаря дыханию, жизненности мы более полно и ярко проживаем эмоции, проживаем отношения.
По дыханию очень хорошо видно, как человек себя чувствует в группе, в клиент-терапевтической работе, то есть что происходит на границе контакта. Отражается ли это на его дыхании или нет. Обычно, когда у человека что-то осознается и укладывается, он делает хороший вдох и выдох, как бы показывая, что какой-то цикл завершен, что что-то уже случилось. А если он говорит, говорит, что-то рассказывает, но дыхание не меняется, это тоже о многом говорит.
И даже смех — это тоже про дыхание. Вдохнул — и потом «ха-ха-ха-ха-ха», прерывисто, как будто повыталкивал наружу. И слезы, точнее не просто слезы, а именно плач, рыдания, — это та же волнообразность, та же вибрация. Когда мы вдыхаем, а потом на взрыве — а-а-а — что-то выделяем, выпускаем. Это опять-таки механизмы, которые помогают нам растрясти привычные напряжения, те, с которыми мы уже живем и потому перестаем их замечать. Когда мы искренне хохочем, аж до слез, или плачем с рыданиями, со звуком, со всхлипываниями, это дает возможность как раз все это растрясти, произвести ту вибрацию, которая помогает обновиться изнутри. Как будто перетряхнуть те клеточки, которые в хроническом напряжении уже онемели и обезжизнели.
Если спрашивать, что в этом первично — напряжение или реакция тела, — то часто от напряжения и возникает реакция тела, чтобы это напряжение сбросить. Бывает напряженная ситуация, надо себя хорошо вести, неприлично что-нибудь делать, и напряжения так много, что смех становится просто истерическим, до слез, невозможно остановиться, особенно когда нельзя ржать. Чем больше напряжение, тем сильнее самому организму хочется от него избавиться. Это может идти именно по такому пути.
И наша работа, и телесная, и психологическая, так и строится. Иногда это напряжение, если мы говорим про тело, или сопротивление, если мы говорим про ментальную работу, мы можем даже усиливать. Усиливать до края, до предела, когда больше уже невозможно терпеть. Тогда что происходит? Те места, где были шрамы, раны, переломы, остаются повышенно напряженными, как будто готовыми встретить любое следующее воздействие. Например, спайки на животе после операции: там сразу возникает мышечное напряжение. Только прикоснулись, даже если это какой-то нежный поцелуй, — сразу раз, и напряглось. Это первичная реакция, потому что там было проникновение, там была боль.
Когда мы идем к докторам, которые будут делать больно, чувствительность, конечно, обостряется. Обостряется именно в том месте, где должно быть больно, куда будут что-то делать, куда будут проникать. И это тоже защитная организмическая реакция, потому что повышенная чувствительность помогает воспринимать, что сейчас будет происходить, как-то это регулировать. Она защитная, но при этом играет и свою роль: там еще больше болит, потому что все внимание в том месте, к которому сейчас будут прикасаться, и не просто прикасаться, а воздействовать. Даже если это укол. Идешь в процедурную — и уже все внимание в этой ягодице. Конечно, все там прислушивается: ага, это только ватка была, еще не укол, фух, а вот здесь уже иголка. То есть все очень быстро сканируется именно в этом месте.
И чтобы с такими ситуациями справляться лучше, полезно, как у некоторых из вас получалось, переводить внимание на все тело. Вы — это не кусочек ягодицы, вы — это все большое тело. И можно помогать себе тем же дыханием. Когда вы дышите, вы замечаете, что как будто расширяетесь, вас становится больше. Внимание перераспределяется с этого места, в частности, на дыхание. Так легче заметить себя целиком. И если спросить, от чего стало лучше, то по сути что мы сделали? Подышали. А еще? Обратили внимание на себя. На свою телесность, а значит, и на себя. На то, что вообще вот он я, вот она я, в буквальном смысле. Потому что мы существуем благодаря тому, что воплощены в наше тело, и это происходит как раз в момент вдоха. Первый вдох, первый крик. А когда мы заканчиваем жизнь, мы выдыхаем. Мы выдыхаем, и дух исходит из нас. Тот дух, который мы циркулируем в своей жизни благодаря дыханию.
Дыхание — это еще и пульсация. Это цикл, целый акт, который повторяется, цикличность. И вместе с дыханием, если дышать глубже, в дыхании участвует на самом деле все тело. Можно прямо сейчас проверить: что происходит в теле на вдохе, кроме грудной клетки? Происходит такая синусоидальность, синусоида. На вдохе, во-первых, здесь все раскрывается. Это малозаметно, но если человек лежит на горизонтальной поверхности, это видно лучше. Происходит раскрытие, здесь все открывается на вдохе, таз начинает совершать свою ротацию, поясница прогибается. Поясница прогибается, подтягивает за собой ноги, колени сгибаются. Если это лежа, это хорошо видно. То есть возникает такая волна. И если дыхание углубленное, эта синусоидальность восстанавливается. Это и есть наша пульсация.
Как сердце выбрасывает порцию крови, она попадает в аорту и проходит по всем сосудам, пульсируя, так и здесь. Пульсация — это жизненность. Это то, что восстанавливает нашу естественную циркуляцию энергии, проталкивает ее через склеротические, зажатые, прокуренные сосуды, стремится дойти до самых кончиков пальцев, до макушки. Эта пульсация как жизненность тоже восстанавливается благодаря дыханию.
Животные дышат, пульсируют. Дети — посмотрите, как они вообще живут в мире, пока еще не испорчены нашей социализацией. Они очень естественные в своих проявлениях. Если чем-то увлечены, то увлечены целиком. У них открытые рты, они удивляются, глаза огромные, они слышат, они в полном контакте. Они такие розовые, живые, полностью в этом. А мы присутствуем очень сдержанно, точечно, часто делаем вид, что ничего не происходит. То есть не даем возможности впечатлению пройти через нас целиком. А в этой естественности как раз и есть непосредственность.
На наше звучание тоже наложена наша проблематика, которая тянется в виде травм, травматических ситуаций, основных чувств, блокирующих возбуждение. Это и стыд, и смущение, и страх. Ведь звучать — это проявить себя, быть слышным, услышанным. И со звучанием, со звуком тоже можно работать, обращать на это внимание. Когда человек разговаривал-разговаривал, а потом вдруг стал закисать или, наоборот, повышать голос, это о многом говорит. Для чего люди повышают голос? Кажется, что если я просто буду говорить, то меня не услышат. Как будто простой речи недостаточно, чтобы быть услышанным. И это может быть от неуверенности, от раздражения, от важности того, что мы хотим сообщить. Все зависит от ситуации и от того, с какими нашими реакциями связано наше звучание или незвучание.
А чтобы быть услышанным, достаточно просто звучать адресно. Не в эфир, непонятно куда. Вы, наверное, по фильмам видели, как люди привычно орут издалека. Подходят и орут. Хотя возникает вопрос: зачем подходить, если можно просто выкрикнуть? Здесь тоже много про контакт.
Заземление — это не только наши ноги. Вообще, когда мы касаемся земли любыми частями тела, или даже вот сейчас сидим, и спинка стула тоже является дополнительным средством для заземления, — это все про опору. Про то, что создает для нас опору, то, с чем мы соприкасаемся. Когда мы ложимся спать в постель, мы тоже заземляемся. По сути, мы предаем тело земле, отдаем тело земле. Поэтому здесь есть аспект, связанный с расслаблением, с успокоением, с покоем. Покой. Тут много общего. И общего в конечности. А в конечности, в смерти — максимальное расслабление и максимальный покой. Поэтому это, с одной стороны, страшно, и потому мы все время напрягаемся, чтобы как будто почувствовать себя живыми, в какой-то деятельности. А когда расслабляемся, это понижает напряжение, приносит спокойствие, и это может нас пугать. Поэтому человеку расслабиться очень тяжело, а напрячься легче. Если вы сейчас попробуете напрячь плечи, вы сделаете это за секунду. А вот расслабить — уже надо потрудиться.
И про заземление как про ресурс важно помнить всегда и везде. Потому что если вы помогаете себе, даете себе дополнительную опору, которая сейчас нужна, буквальную телесную опору, опору на землю, опору на себя, на свои ноги, то вы, во-первых, возвращаете себе свои ноги, которыми мы передвигаемся, которыми выполняем поставленные задачи. И если просто делать какие-то элементарные упражнения или обращать внимание на тело, делать что-то бессмысленное, не целенаправленное, в этом правда есть удовольствие. Вы говорили про удовольствие. Потому что как только мы делаем что-то целенаправленно, удовольствие пропадает — именно телесное удовольствие от движения. А когда мы что-то делаем на танцах, в произвольной форме, или в йоге, или в сексуальной жизни, то есть когда это для удовольствия, тогда от телодвижений возникает то удовольствие, которое есть у детей. Пока они просто купаются в своих телесных удовольствиях, пока у них много ненаправленных движений, пока они естественные, живые, следуют за своими импульсами, которые появляются, не думая, хорошо это или плохо, пока их этому не научили.
Следующий ресурс — это целостность. Принцип целостности, или холизма, еще Перлзом был привлечен в гештальттерапию. Тогда говорили о холизме, и Перлз ввел его в основы гештальттерапии, подразумевая под этим, что наша психика стремится достроить до целого любые неизвестные нам процессы, контакты, ситуации, предметы. Потому что то, что видно только с одной стороны, неясно, пугает, тревожит. И тогда я допроецирую что-то и успокою себя этим. По этому принципу наш мозг и работает, когда мы стараемся что-то для себя упорядочить, структурировать, на самом деле отказываясь от той спонтанной исследовательской позиции, которая есть у детей. Потому что не всегда то, что мы видим, тем и является.
И когда мы работаем в гештальтподходе, мы как раз стараемся не сбивать клиентское своими проекциями. Не говорить: это у тебя про то-то или про то-то. А дойти до того, про что это у него на самом деле. То есть когда мы не видим всего, что есть в клиенте, а пытаемся это рассмотреть, рассмотреть со всех сторон. И если говорить о телесном подходе, в частности в гештальттерапии, то, говоря о целостности, мы соединяем три сферы, о которых я говорила раньше, когда говорила про тревогу. Это сфера ощущений, телесных реакций, телесных функций, сфера чувств, эмоций и когнитивная сфера.
Когда мы работаем в паре клиент-терапевт, мы стараемся выровнять эти три сферы. Если, допустим, человек много чего понимает, осмысляет, очень умный, последовательный, но при этом не дышит, ничего не говорит о своих ощущениях, вообще не говорит о чувствах и не переживает их, то доминирует сфера, относящаяся к разуму. И чтобы выровнять это, мы возвращаем его: дыши, а что сейчас с тобой происходит, какие ощущения сейчас есть в теле, что ты замечаешь. То есть возвращаем его к тому, чтобы он связал то, о чем говорит, с тем, как это ощущается в теле, как воспринимается и проживается ли вообще. Или спрашиваем: а что ты чувствуешь, когда это говоришь? То есть опять возвращаем его в опыт переживания, проживания. Потому что любой незавершенный гештальт — это незавершенное действие.
На преконтакте мы выявляем фигуру потребности. Дальше на кривой контакта идет стадия контактирования, когда мы определяем поле, то есть как мы можем эту потребность удовлетворить. Дальше идет финальный контакт и ассимиляция полученного опыта. И все наши незавершенные гештальты — это обрывы на преконтакте и на контактировании, которые не доходят до финального контакта. Они остаются в виде напряжения, потому что энергия-то выработалась на какую-то потребность. Я чего-то захотела, иду туда и встречаюсь с препятствием, не получаю этого. Или хочу что-то сказать, но мне стыдно или страшно, и я себя останавливаю. А энергия, мобилизация на это действие уже произошла, но в силу каких-то обстоятельств она блокируется, останавливается. И она стремится разрядиться. Разрядиться не только логическим, структурным способом, не только через то, чтобы что-то договорить. Вместе с этим происходит проживание чего-то важного, проживание и действие, то есть то, что связано с телесностью, с буквальным.
Поэтому, когда мы говорим о целостности, это в первую очередь касается соединения всех этих трех сфер, чтобы человек имел опыт полного переживания. Проживания, переживания, которое возможно только в контакте. В контакте с другим, когда речь идет о том, что контакт был прерван в контакте с чем-то или с кем-то.
Следующий ресурс, четвертый, — это центрирование. В телесной метафоре центрирование — это когда речь идет о нашем центре. Буквальным нашим центром является позвоночник и область солнечного сплетения. Один из авторов телесной терапии, Лоуэн, описывал модель функционирования организма с точки зрения этого центрирования, говоря о том, что наш энергетический центр находится в области солнечного сплетения. И когда человек готов к каким-то контактам, к новому опыту, к взаимодействию, к тому, чтобы встретиться со средой, то энергии в центре достаточно, и она уходит на всю периферию — к рукам, к ногам, к глазам, к лицу. То есть человек живой, энергичный.
А если ресурса недостаточно, энергии мало, есть страх, тревога, волнение, беспокойство, то энергия остается в центре. Она не распределяется на периферию. Тогда это холодные руки, ноги, какой-то взгляд, который вроде бы и смотрит, но не смотрит, не контактный. То есть человек находится внутри себя, он вне контакта. И выглядит он соответствующим образом: бледный, более застывший, менее жизненный, менее энергичный.
И еще про позвоночник. Многие практики, мануальные терапевты, строят свои теории на том, что энергия прерывается где-то в каких-то отделах позвоночника, и оттуда возникают зажатости, нарушения, ограничения в движении и в общем функционировании тела. И если рассматривать тело максимально внимательно, то видно, что волна реакции прокатывается не только по отдельным участкам, она распространяется на все тело. Все тело начинает реагировать на то, что происходит со средой, причем такими разнонаправленными движениями — не просто вперед или назад, а как будто изнутри наружу. Действительно выходит живая реакция: все тело разворачивается и отзывается.
Скажу еще про один ресурс — это целенаправленность. Как мы ходим, мы в принципе не замечаем: просто идем к какой-то внешней цели. А по сути, если вернуться к телесным ощущениям, можно заметить, как внутри нас происходит следующий шаг, как будто изнутри что-то подталкивает нас наружу, каждый раз. И вот эта целенаправленность представлена у нас характерными, уже достаточно устойчивыми паттернами. Когда нам что-то нужно, мы идем к этому определенным, одним и тем же способом — не только физическим, но и когнитивным. Например, я достигаю цели своим упрямством, и мне все равно, что будет в этот момент. Или каким-то еще образом. То есть это тот паттерн, который закрепился и которым я пользуюсь в своей жизни.
Это, если захотите, можно дома понаблюдать. Целенаправленность представлена в нашем теле, в частности, большими пальцами на ногах. Они у нас идут ровно, прямо, как бы показывают некоторое направление. И по сути мы так прямо и ходим. Если вспоминать одного из авторов телесной терапии, Дэвида Боаделлу, который описывал торсионные поля, он как раз говорил про одну из таких пар полей. Одно — это целенаправленность, или, как он это называл, канализация. То есть когда мы идем в основном по прямой, цепляя плечом проходящих мимо людей, задевая кого-то, задевая что-то. А второе поле — это поле ротации, которое он связывал с остальными четырьмя пальцами на ногах, смотрящими в разные стороны. И это уже про нашу гибкость, пластичность, чувствительность. Когда человек вроде как идет к цели, но идет мягко, огибая острые углы. И это тоже имеет психологический смысл: как мы обычно поступаем, когда движемся к своей цели, каким способом пользуемся. Идем ли напрямую, раздаем всем по пути, что мы думаем и как к ним относимся, или стараемся аккуратно обойти преграды и препятствия, все равно направляясь к своей цели.
И еще такое седьмое — это, по сути, все наши органы чувств. Вы знаете, какие это органы чувств: зрение, слух, обоняние, вкус и осязание. Мы их тоже не замечаем в обычной жизни. Если вдруг что-то случилось со зрением, только тогда замечаем это как дефект, как ограничение. Или со слухом: заложило уши, плохо слышно, и сразу становится тревожно, уже не так ориентируешься. То же самое и с другими органами чувств. По сути, мы мало пользуемся таким органом чувств, как обоняние. Хотя в животном мире, по крайней мере у млекопитающих, этим очень активно пользуются: чтобы различать свою и чужую территорию, различать добычу, опасность, выбирать партнера для продолжения рода.
То есть наши органы чувств — это тоже наши ресурсы. И если не хватает одного, это сразу влияет на ориентировку. Ведущий телесный канал у людей, конечно, зрение. Мы на него опираемся: видим, и это помогает ориентироваться на границе контакта организма со средой. Меньше пользуемся слухом, хотя более-менее пользуемся. Но иногда почему-то тоже не слышим. Еще меньше пользуемся обонянием. Пользуемся им в основном тогда, когда запахи уже явно присутствуют. И тоже бывает удобно не пользоваться, потому что если здесь что-то неприятно пахнет, заметить это — значит, надо что-то изменить, что-то сделать: искать другое помещение, проветривать, как-то вмешиваться. А делать это сложно, не хочется, неловко и так далее. Возникает куча всяких моментов.
Поэтому чем меньше мы пользуемся какими-то из органов чувств, тем меньше можем сориентироваться в среде и понять, чего же именно мы хотим. Иногда нам кажется глазами, что мы этого хотим, а на вкус пробуем — и это вообще не то. И чем больше, в хорошем смысле, мы используем все органы чувств, тем более точно можем определить фигуру потребности. Это касается напрямую и отношений. Кажется головой, что вот он — достойная пара, все вроде бы подходит, но рядом с ним дома почему-то невозможно находиться, и непонятно почему. Можно пытаться это себе объяснить, что не нравится цвет глаз или еще что-то, а на самом деле это вполне могут быть запахи, какие-то биологические реакции на несоответствие, неподходящесть, или телесные ощущения, которые тоже очень многое подсказывают.
В общем, вот так получилось. Наше время уже закончилось. Спасибо.
