Все-таки есть вопрос. Может быть, мы возьмем какой-то кусочек и немного порассуждаем, что с этим вообще делать, а потом уже продолжим в режиме вольной дискуссии, в режиме вопросов. Устраивает вас? Да, такой план. Хорошо. Поскольку лекция у нас условно популярная, давайте начнем с уровня самого человека, самого клиента. Если вы оказываетесь в какой-то пограничной ситуации, то есть вещи, которые хорошо бы делать, и есть рекомендации, которых неплохо бы придерживаться. Это не спасет вас от всех этих прекрасных переживаний, это точно не станет волшебной палочкой, которая разведет все тучи, но более-менее позволит, как мне кажется, выйти из этой истории с минимальными потерями. И, соответственно, что-то подобное вы вполне можете говорить и вашим родственникам, то есть людям, с которыми вы не можете работать, но которым можете давать советы.
Наверное, пункт первый, и то, что абсолютно для любой пограничной ситуации, для любого человека, который в ней находится, будет неплохо, — это концентрация внимания, концентрация жизни на очень простых вещах. Когда вам хорошо бы понимать, что вам хорошо бы кушать, вам хорошо бы высыпаться, вам хорошо бы хотя бы три раза в день делать себе хорошо, то есть доставлять какие-то мелкие радости. Это очень банальная вещь, но человеку, захваченному этим прекрасным вихрем, это правда практически недоступно, и об этом нужно сильно напоминать. Маленькие порции ресурсов. Человек должен быть накормлен, человек должен быть выспавшимся и, насколько это возможно в таких ситуациях, вообще обеспечить себе максимально возможную безопасность в имеющихся условиях.
Пункт второй, на мой вкус, тоже достаточно важный. Мне кажется, что одна из самых поганых вещей, которая вообще может случиться с человеком в пограничной ситуации, — это одиночество или одиночество в толпе. Потому что толпа — это структура, которая меня не видит. Я не могу пожаловаться кому-то, потому что, жалуясь, я точно хоть где-то, но иду против этой толпы. Поэтому очень важно обеспечить себе состояние «я не должен быть один»: у меня должен быть хотя бы минимальный круг общения. Неважно какой, но это должен быть человек, который мог бы меня послушать и никуда не вести. Вот это очень важно. Как некий глоток кислорода. Полярные животные, которые живут подо льдом, прогрызают лунки, чтобы можно было дышать. Вот такие люди, которые никуда не ведут, — это и есть такие лунки. Это могут быть психологи, это могут быть просто родственники, особенно живущие в другой стороне — идеальный вариант. Люди, которые меня никуда не ведут, которым, в общем-то, совершенно не нужно срочно что-то со мной делать, но которые могут послушать о том, как мне плохо. Которые могут предоставить очень простую, но очень необходимую возможность — пожаловаться. Потому что возможность жаловаться крайне необходима всем людям всегда, но в таких ситуациях она особенно желательна. Это глоток кислорода в какой-то сильно спиртной атмосфере. Понятное дело, что, находясь в сильно заряженной толпе, на любую жалобу я, естественно, получу истерию и в этом месте еще больше поранюсь.
Третий момент, особенно в теперешних реалиях, — это достаточно строгая информационная гигиена. Мне кажется, что в современных условиях информационная гигиена гораздо важнее, может быть, даже чем какая-то гигиена телесная. Потому что возможность запачкаться физически у вас гораздо меньше, чем возможность получить порцию очень токсичных вещей, причем в самых неожиданных местах. Поэтому, как говорила небезызвестный мультипликационный персонаж Масяня, никакого телевизора, только балет и керамика. Все. Попытаться максимально исключить какие-то колыхающие факторы. Но тут есть некоторый момент: находясь в такой ситуации, мне все-таки нужно откуда-то получать информацию о том, что происходит. Потому что если я совсем уйду в башню из слоновой кости, то может произойти то, о чем мы уже говорили. Поэтому информационная гигиена — это когда я выбираю источники информации, когда я их очень дозирую. То есть информацию я получаю, но очень-очень дозированно, практически в гомеопатических дозах. Это точно позволит мне не слишком возбуждаться, не слишком куда-то бежать и не получать дозу того опиума, который вполне может быть распылен в воздухе. Тем более что в наших реалиях, я думаю, вы тоже прекрасно наблюдаете, журналистика, к сожалению, ведет себя не лучшим образом, скорее раскручивая пограничную ситуацию, чем предоставляя информацию. Но это уже вопрос не к нам, мы с вами точно не занимаемся журналистской этикой. А вот дозированный канал — это правда усилие, но усилие, которое сильно окупается. И это усилие хорошо бы передавать дальше.
Есть еще некоторый спорный момент, на грани святотатства: некоторый цинизм и, не побоимся этого слова, здоровый эгоизм. Потому что есть такие периоды в жизни государства, когда каждый выживает как может. Каждый спасается исходя из того, как он может спасаться. Соответственно, если я пытаюсь сначала спасать себя, потом спасать каких-то близких мне людей, и только потом, если у меня остаются ресурсы, если остается излишек этих ресурсов, спасать кого-то еще, — эта идея, конечно, не сильно гуманитарная, я бы даже сказал антигуманитарная. Но она точно позволяет в экстремальных ситуациях достаточно неплохо выживать. Собственно, это правило кислородной маски: сначала себе, потом другому, особенно тому, кто не может надеть кислородную маску самостоятельно. Это жестокое правило, но любая пограничная ситуация сама по себе достаточно жестока. Поэтому это правда те вещи, которые иногда приходится делать скрипя зубами, иногда, может быть, наступая на какие-то свои принципы и мозоли. И, понятное дело, делаем мы это ровно в той степени, в какой можем.
Дальше — попытка смотреть на ситуацию хотя бы как на ситуацию среды. Где нет правых, где нет виноватых, где есть актор, действующая сторона. Есть одна действующая сторона и другая действующая сторона, а я не принадлежу ни к одной из них. И обе эти действующие стороны — среда по отношению ко мне. Я не часть этой среды. Это правда очень сложная точка зрения, ее трудно занять, но если ее удается занять, человек становится гораздо мобильнее. Потому что его уже не держит какая-то прекрасная идея. Может быть, это аморально, я не знаю, но, по крайней мере, это сильно увеличивает психическое здоровье человека, как показывают некоторые практики. Я не утверждаю, что это истина, не утверждаю, что это некая максима. Это просто мой взгляд.
Если говорить о ситуации, когда вы — терапевт, то есть человек, который, собственно, разбирается в этом и должен поддерживать психическое здоровье, какое-то минимально возможное психическое равновесие других людей, то пункт первый: я вас умоляю, зона боевых действий, очаг поражения и все остальное — это не то место, где оказывается психологическая помощь. Кто проходил подготовку, прекрасно это помнит. В очаге помощь психологическая не оказывается. Это не то место, где нужно расспрашивать человека, пытаться его успокоить, помочь. Его оттуда нужно извлечь.
И здесь очень спасает любопытство. Мы, по сути дела, свидетели. И это та точка, которая сильно нас с вами стабилизирует, потому что мы в силу своего образования, в силу своей подготовки видим происходящее еще и в определенном свете. Я не говорю, что больше всех или лучше всех, но мы можем посмотреть на это еще и вот так — с точки зрения психолога, с точки зрения психотерапевта. И очень хорошо бы периодически оказываться в этой позиции. С любопытством. Ой, как у вас тут все замечательно двигается. А давайте посмотрим, а что это.
Пункт третий. В этом месте меня вполне можно закидать чем угодно, но мы не должны с вами работать бесплатно. Извините, это моя позиция, вы можете с ней не соглашаться. По одной простой причине: если мы в этом случае начинаем работать бесплатно, мы сгораем как спичка. Очень просто. И толку от нашей помощи не очень много. Собственно, как от спички. И беда в том, что здесь, мне кажется, есть некоторое лицемерие. Потому что если я начинаю, как Данко, вынимать сердце, светить им народу и вести за собой, то за мной же могут, прости господи, пойти. И на меня же могут понадеяться. А меня хватит на пять-шесть метров — и все. И зачем тогда все это было? Это то, что сейчас, если вы сталкиваетесь с волонтерским движением, можно наблюдать сплошь и рядом: вот эти сгоревшие спички. Мне правда очень жаль людей, которые попали в эту ситуацию. Понятно, что это был очень благородный порыв. У меня нет ничего, кроме уважения к этому порыву. Но его последствия, мне кажется, катастрофичны, потому что людей очень жаль.
Поэтому терапевт, психолог — хорошо, чтобы он был накормлен, чтобы он был в безопасности. И, пожалуйста, понимайте, что с пограничной ситуацией к вам могут дойти очень аффективно заряженные люди. И забота о безопасности — это не только забота о сытости и спокойствии, это забота о физической безопасности. Потому что в такой ситуации количество аффекта, циркулирующего вокруг, огромное. У меня буквально вчера было по телевизору: в одном из городов специалист очень растерянно рассказывала о том, что к ней пришел человек с оружием, заряженный, и она полчаса просидела под дулом. Бесплатно? Конечно. Вот так, чтобы уже контрольным в голову. Реальная история, буквально вчера слышал. Причем, похоже, человек был еще и в слегка измененном состоянии сознания, понятно, что не под алкоголь.
Поэтому, если возможно, не надо вечером принимать в здании в одиночку. Не надо назначать встречу, если вы понимаете, что человек как-то странно с вами разговаривает, настороженно, и вас это насторожило. Может быть, лучше все-таки как-то от него вежливо отказаться. Или если к вам подошел человек, и вы видите, что у него под мышкой явно не барсетка, может быть, вы как-то ретируетесь, не доходя до кабинета. Чайник забыли, парадокс. Хорошо бы об этом помнить заранее, потому что, поверьте мне, когда вы окажетесь уже там, психика слегка хроманет. Правда слегка хроманет. Поэтому хорошо бы, чтобы были какие-то домашние заготовки: как поспешно ретироваться в кусты под благовидным предлогом. Ребята, мы с вами правда люди не геройского ремесла. Не надо. Мы не герои. Герои, пожалуйста, в дверь напротив. Мы не герои. Наша задача — оставаться. Оставаться с человеком. Наша задача — иметь возможность слышать человека. Но мне сложно представить, чтобы я мог оставаться под дулом заряженного оружия. Это уже не та ситуация. Это ситуация, которая лишает меня возможности говорить, возможности говорить с человеком хотя бы более-менее на равных. А не стоя под оружием — это, правда, очень сильный аргумент. Поэтому это обязательно. И, понятное дело, если вы практикуете, то обязательны личная терапия и супервизия. В таких ситуациях они обязательны вдвойне. С этим правда сильно проще. Если вы совсем практикующий, то пока вы практикуете, терапия и супервизия идут вместе с этим. Это важные условия.
Теперь давайте взглянем на все это глазами терапевта на клиента. Понятное дело, что если к нам приходит человек, находящийся в пограничной ситуации, то его восприятие, будем честными, слегка изменено. Мы об этом говорили. Поэтому помните, пожалуйста, что нас он видит плохо. До наших чувств, господа гештальтисты, ему еще очень долго идти. Чтобы увидеть в нас мужчину, женщину и вообще человека с чувствами, потребностями и так далее, это значит, что вы очень хорошо и очень долго с человеком поработали, и это будет сильно потом. Поэтому понятно, что для этого человека мы — среда. Среда, в которой он, если вы очень постараетесь, что-то начнет выделять. И ваша задача — это выделение на первых этапах поддерживать. Функция памперса — это правда. Но памперса такого сигнального, который не просто вбирает в себя вообще все, не давая никакой обратной связи, а дает какую-то достаточно мягкую, но все-таки активную обратную связь. Активное присутствие. Это то, что называется свидетель жизни. Вот с пограничным клиентом, с клиентом из пограничной ситуации, мы свидетели жизни.
Очень часто, особенно если это ситуация не большого пограничья, а, например, какого-то локального стихийного бедствия, большой аварии, какого-то локального бедствия, мы вообще какое-то время не очень нужны, и мы там вообще инородное тело. Кто проходил специализацию по кризисной травме, тоже об этом знает. Потому что очень часто пострадавшие сами как-то собираются, как-то себя утишивают, и даже если мы пытаемся туда немножечко проникнуть, нас посылают по очень далекому адресу. Хорошо, если вербально. Поэтому этот момент тоже необходимо учитывать: насколько мы вообще уместны. Если человек пришел к нам на прием, понятно, что мы уже уместны, и понятно, что у него есть какая-то потребность. А если нас бросили в очаг, то там очень хорошо бы понимать, вообще мы уместны или сейчас эта система как-то справляется сама.
И еще один важный момент. Иногда человеку становится чуть-чуть сложнее только из-за рассказа, только из-за расспроса. Когда мы начинаем уточнять: слушай, а вот это как, а вот это как, а вот это как? Почему они плохие? А что именно? Какие-то очень нудные, подробные расспросы часто оказывают довольно странное действие, потому что вы просто видите, как человек удивляется. Часто он вам не может ответить, и это очень хорошо. Потому что там, где у меня возникает агрессия, — стоп, мое внимание автоматически туда направляется, я туда смотрю и пытаюсь найти ответ. И тогда у меня есть шанс обнаружить там хотя бы оттенок серого.
Мне кажется, что уместная ответная реакция в такой ситуации — скорее удивление. Понятно, что ксенофобии, жесткости, ненависти и вообще тяжелых чувств там может быть достаточно много, но я не думаю, что ваша злость, отвращение или какие-то другие сильные чувства будут для такого клиента уместны. Вам их придется немножко подконтейнировать. Помним: личная терапия, супервизия — это все туда. А чувств будет много.
При этом расспрос очень хорошо бы ориентировать на реальные вещи. Сфера убеждений — это прекрасно, сфера каких-то идей, прокламаций и всего остального — тоже замечательно. Но живешь ты как? Что ты кушаешь? Где ты спишь? Мягко ли тебе в этой кровати? Какой у тебя воздух? Как отапливается помещение? Сколько окон? То есть очень-очень материальный мир. Чем больше удается восстановить материальную картину окружающей реальности, тем больше человек находится в какой-то объективной реальности и тем меньше он в токсическом мире высоких идей. А потом, когда он заякорится, ради бога, пусть уходит туда, но у него уже будет дорожка обратно.
Это касается не только каких-то глобальных историй, но и индивидуальной травмы тоже. Да, там та же самая логика: концентрация на материальных мелочах, на реальности. Допустим, человек потерял ногу. Он может очень много рассказывать о своих страхах, и он будет рассказывать, но объективная реальность, которая его окружает, будет полностью затоплена этими переживаниями. И тогда мы потихонечку будем ее поднимать. Мы не говорим: подожди, мне это неинтересно. Нет, мы говорим: окей, я тебя слышу, а с кем ты живешь? То есть мы задаем вопросы не из высоких тонких эфирных мотивов, а скорее про какие-то земные вещи. Мне кажется, это полезно вообще для любого такого человека из пограничных состояний, да и для подростков тоже, по большому счету.
Если говорить о длительной работе, то в принципе наша задача в этом случае — чтобы у клиента оказалась вот эта воронка, чтобы сформировались терапевтические отношения, которые позволят ему брать этот ресурс и как-то самостоятельно адаптироваться. Понятно, что мы не знаем, как правильно адаптироваться именно этому клиенту. Мы можем дать ему какие-то костыли, но он, кстати, вправе их не взять. Об этом всегда важно помнить. Это вроде базовые вещи, но тем не менее.
Очень часто есть большой соблазн вылечить насмерть, потому что сочувствия много, и тогда в результате от этого сочувствия мы можем причинить очень большое добро. Поэтому клиент устраивает свою жизнь и адаптируется сам. Наша задача — дать ему такую возможность. Если выражаться совсем условно, наша задача — запустить этот ментальный метаболизм. Мы не знаем, куда он приведет клиента. Это за пределами нашей компетенции и нашего понимания. Мы не знаем, куда правильно вести клиента. Он сам это сделает. Наша задача — присутствовать и сопровождать. В надежде, что, может быть, через какое-то время он заметит нас и сможет заметить, что мы к нему как-то относимся, сможет увидеть и отреагировать на наши чувства как на чувства сидящего напротив человека. И это колоссально большая проделанная работа, за которую себе можно поставить большую пятерку.
Дальше был вопрос о том, сколько человек вообще может находиться в пограничном состоянии, если он не идет в терапию и с ним ничего не происходит. Может ли это быть по жизни? По жизни — может быть, но недолго. Жизнь будет веселая, но, увы, не очень длинная. Потому что если большое количество аффектов постоянно присутствует, то мы получим несколько вариантов выхода из этого.
Первый выход — соматизация. Самая известная история — так называемое «сердце солдата», которое, собственно, и породило само понятие психосоматики. Когда после Вьетнамской войны этот кардиологический симптомокомплекс был впервые обнаружен и описан. И там это все заканчивалось достаточно серьезными кардиологическими нарушениями, которые сильно инвалидизируют.
Второй вариант — поведенческая история. В лучшем случае это опасная езда. В худшем — какое-то реактивное образование, реактивная реакция, вплоть до захвата заложников и так далее, если мы говорим о военной травме. Если это что-то тыловое, то там тоже все вышеперечисленное возможно. Плюс у военных бывает депрессия, причем вполне хорошая, клиническая, средней тяжести, то есть все достаточно серьезно. И это, опять же, может приводить, в частности, к суицидам. Поэтому жизнь в этом плане действительно укорачивается. К тому же мы помним теорию стресса: жизнь в перманентном стрессе не лучшим образом сказывается вообще на способности организма сопротивляться всяческим изменениям окружающей среды.
Был еще вопрос про кошмары и про то, что делать, когда человека кошмарит. Мне, например, кажется — и я тут не являюсь истиной в последней инстанции, — что разворачивать эти кошмары в виде расстановок не надо. Это некоторый путь в ретравматизацию. Мне кажется, что тут очень важно дать человеку возможность самостоятельно что-то с этим делать, а нам — очень аккуратно сопровождать. То есть делать такую процедуру лучше не надо. Если человек рассказывает, мы это выдерживаем, сопровождаем, но не форсируем.
Потому что это тот способ отреагирования, который ему сейчас доступен. И помните, пожалуйста, что человек из пограничья — это человек с минимальным ресурсом, в большинстве своем. И этот ресурс у него очень коряво перераспределен. При этом мы не можем его перераспределить так, как нам кажется правильным. Нам может очень хотеться это сделать, нам может казаться, что было бы замечательно вот так и вот так, но у нас нет этой возможности. Только сам человек может как-то наладить эти связи, переставить что-то внутри.
При этом мы же понимаем, что терапевт, особенно слегка всемогущий терапевт, вполне может столкнуться с вызовом собственному всемогуществу. Когда я с ним работаю, а он не улучшается, значит, я его улучшу, значит, его надо еще лучше улучшать. Это история как минимум не очень этичная, а как максимум не очень профессиональная. Поэтому принцип, что ресурса мало и опираться можно только на этот ресурс, мне кажется очень важным.
И еще один момент. Помните, пожалуйста, что вы добавить ресурса не сможете. Нет такой опции. Система плюс-минус закрыта. И вдуть в клиента какой-то ресурс — это, по сути, сделать ретравматизацию. Я сейчас грубо выражаюсь, но тем не менее. Это насилие. Поэтому наши возможности, к сожалению, ограничены, и хорошо бы это помнить.
Дальше возник вопрос про репетитивные реакции: человек просыпается, его кошмарит, он снова и снова это переживает. Здесь мы уже переходим скорее из зоны пограничья в зону ПТСР. В принципе, это может быть сочетанная история, потому что очень часто люди, которые пережили какой-то глобальный кризис, становятся травматиками. Это понятно. Но пограничная ситуация и клиент, перенесший пограничную ситуацию, — не равно травма. Клиент, перенесший пограничную ситуацию, не обязательно травматик. Он может им быть, но это не знак равенства. И об этом важно помнить.
То есть можно сказать так: там может образоваться травма, а может образоваться некая галлюцинирующая куколка. Человек, в принципе, для этого упрощенного мира очень даже адаптирован, только к реальности он не адаптирован практически абсолютно. Он находится скорее в этом измененном мире. Если уж совсем без обиняков, мы сами уже довольно долго переживаем пограничную ситуацию. Травматиков, конечно, стало больше, но это не зомби-апокалипсис. Пока нет. Будем надеяться, что и не будет. Поэтому количество травм и симптомокомплексов травмы, посттравматического стрессового расстройства, безусловно, растет, но это не знак равенства.
В чем отличие? Травма — это событие, которое не может быть интегрировано в опыт человека. Грубо говоря, травматическое событие остается чем-то непережеванным системой опыта, чем-то не записанным, не до конца пережитым, и у меня нет опыта по поводу того, что это есть. И задача психики, по сути дела, от травмы изолироваться. По сути это расщепление.
Поэтому травматик, который вам говорит: «А еще у меня психологическая травма, меня изнасиловали, сейчас я вам все про это расскажу», — это, скорее всего, не травматик в строгом смысле. Он вряд ли про это действительно сможет рассказать. А пограничная ситуация — это скорее такой маркер, что человек рассказывает вам в бинарно-расщепленной логике. То есть картинка мира у него не такова, что есть какое-то отдельное событие, которого как бы не было, а вся картинка мира бинарно расщеплена: черное и белое. Да, это может окончиться травмой, там может случиться травма, но не обязательно. Это может быть просто перегрузка.
Если говорить об отличии работы с травмой, то, когда мы работаем с травматиком, мы, как правило, не работаем непосредственно в зоне травмы. Травма, грубо говоря, притягивает нас сама, но человек нам об этом не рассказывает. А здесь человек, наоборот, рассказывает нам об обстоятельствах своей жизни, всю эту симптоматику он нам вываливает. Там могут быть травмирующие события, вынесенные за скобки, очень заряженные, но эти события, эти конгломераты, эти семена травмы, эти саркофаги существуют внутри этого расщепленного черно-белого мира. А о самом саркофаге человек не рассказывает.
Если говорить совсем просто, травма — это большой незавершенный гештальт. Я гештальтерапевт, у меня такой язык. И так или иначе эта система стремится к тому, чтобы рано или поздно завершиться, часто не очень удобным для человека способом. Плюс у травматика всегда очень хорошо с безопасностью: эта зона у него воспалена, он ее отслеживает. А у человека в пограничной ситуации, если он еще не травматик, с безопасностью все плохо. Он не очень регистрирует реальность. Он не очень понимает, что туда ходить, наверное, не нужно. Так, в принципе, может вести себя и достаточно глубокий травматик, но если к вам приходит более-менее чистый травматик, если основная краска проблематики скорее травматическая, то человек попытается структурировать ваш контакт.
Он будет спрашивать: в одно и то же ли время, а сколько длится сессия, а могу ли я рассчитывать, а что будет дальше? То есть ему нужны очень четкие, понятные, повторяющиеся, безопасные вещи. Человек из пограничной ситуации, наоборот, попробует границы нарушить. Травматик будет границы создавать, если у человека скорее травма, он будет их возводить. А если это больше пограничная ситуация, он будет границы рушить. И это основной диагностический момент. Он будет рассказывать какие-то ужасы, нарушать сеттинг, пытаться не запоминать договоренности — все то, что, в общем-то, стоит и держит рамку.
При этом деконтакт, конечно, есть и у травматика, и у человека из пограничной ситуации. У человека из пограничной ситуации этот деконтакт тоже, мягко говоря, выражен, потому что средовая проекция сама по себе подразумевает очень долгий деконтакт. Но по способу обращения с границами и безопасностью различие обычно очень заметно.
