Я хочу спросить: есть люди, которые занимаются семейной терапией? Да. Те, кому интересна семейная терапия, интересна семья, семейные переплетения, связи, загадки, наследство, шкафы с бабушкиными игрушечками? Может быть. Есть люди, которые действительно сами сталкивались или жили в семье и, возможно, знают, что семья — это не только радость, не только счастье, не только любовь. Семья — это еще и очень много скрытой информации.
Дело в том, что за время многочисленных сменяющих друг друга поколений в семье происходят разные события. И некоторые из них со временем становятся тайными, теми, которые нельзя обсуждать, теми, которые под воздействием каких-то обстоятельств семья пытается спрятать в самый дальний шкафчик и превратить в скелет. И, соответственно, эти события, семейная тайна, иногда возникают в фоне нашей работы. И моя сегодняшняя лекция посвящена поиску ответа на несколько вопросов. Во-первых, что делать с этой семейной тайной? Во-вторых, нужно ли в ней копаться? И в-третьих, нужно ли нам самим, терапевтам, знать о тех семейных тайнах, которые связаны с нашей собственной жизнью?
Я в этой теме последние пару месяцев варилась, даже статью написала на целых семнадцать страниц. Поэтому хочу спросить: а кто ее читал? Поднимите руки. Отлично. Боже, вы меня радуете. Я могу спокойно пересказывать содержание и не мучиться тем, что, когда я пишу что-то больше, чем на две страницы, люди обычно это не читают. Просто ставят лайки в фейсбуке. Когда я вижу пятьсот лайков, я понимаю, что никто точно не читал, потому что иначе бы лайки не ставились.
Семейная тайна. Если начинать, то, наверное, надо начать просто со слова «тайна». И это слово очень похоже почти во всех славянских языках, там один корень. Это слово удивительное. Его значение варьируется от неразгаданного, неявного, скрытого — до греческого оттенка тщетности, обманности. И интересно, что родственному слову «тайное», вероятно, соответствует и древнеиндийское слово «вор». То есть сама семантика указывает, с одной стороны, на то, что там есть что-то любопытное, интересное, скрытое, что можно попробовать узнать, обнаружить. С другой стороны, есть вторая часть — про тщетность, напрасность этих усилий, про возможное разочарование, про возможные травмы. А третье, что касается вора, — это что-то, не принадлежащее тебе.
И когда мы имеем дело с семейной тайной, мы обязательно сталкиваемся с какой-то историей, которая точно не принадлежит лично нам. Поэтому это воровство, когда мы докапываемся до семейных историй, очень чувствительно. Я, например, по результатам специализации знаю, как иногда много информации, которую мы не должны были бы знать, вскрывается в ходе, например, всего лишь рисования генограммы. Потому что там есть такие вопросы: делали ли вы аборты, были ли у вашей мамы выкидыши. И какая-нибудь дочка в подростковом возрасте приходит и говорит: «Мама, что-то такое было?» Мама отвечает: «Ничего тебе говорить не буду». Дочка уже как охотничья собака, чует, идет к бабушке. Добрая бабушка говорит: «Да, это было», — и еще рассказывает, сколько, при каких обстоятельствах, от каких мужчин. Дочка рисует эту генограмму. А потом возникает вопрос: а зачем ей эта информация была? И что делать с этой информацией?
Потому что, учитывая то, что двери родительской спальни должны быть закрыты, лучше туда наш нос любопытства не совать. Не все, что родители делают, предназначено для нас и для нашей жизни. И мы сталкиваемся с тем, что потом не очень понимаем, как с этой тайной обходиться. Таких историй очень много. Поэтому, когда мы изучаем семейные истории, у нас всегда возникает некоторая зона напряжения. Работа с тайной — это, с одной стороны, детективная работа, поиск важной информации. А с другой стороны, мы никогда не знаем, что именно обнаружим.
Когда мы сталкиваемся с детерминированными неясностями, с зонами, покрытыми мраком, с областями в семье, где что-то скрыто, мы понимаем, что эту тайну обычно кто-то знает, но по какой-то причине не хочет о ней говорить. И тогда сложность заключается в следующем. С одной стороны, мы понимаем: есть тайна, в которой очень много энергии, которая удержана, стабилизирована. А с другой стороны, раз ее так тщательно охраняют, значит, есть причина.
Эти тайны могут быть связаны с любым уровнем функционирования семьи. Это может быть личная тайна одного члена семьи, и этот человек несет ее в себе, как в замурованном склепе, стараясь ни с кем не делиться. Это может быть тайна, связанная с супружескими отношениями, с детско-родительскими отношениями. Это может быть тайна, связанная с расширенной системой, когда об этом знают три и более поколения.
Что касается именно семейной тайны, вы, наверное, помните замечательный фильм, психологический, хотя и немного затянутый, — «Повелитель приливов» или «Принц приливов». Там, по-моему, молодая Барбра Стрейзанд играла психоаналитика, я давно смотрела. Суть там в том, что девушка много лет лечится, она такая пограничная, все время срывается и живет в клинике. И ее аналитик решает выяснить, что же все-таки произошло, почему она так сильно нарушена, потому что вроде бы семья была бедная, но ничего такого не видно. И аналитик решает поработать с ее старшим братом.
Работая с этим старшим братом, через воспоминания — я уже не помню, какие именно методы там использовались, гипноз, ассоциации, — она выясняет страшную историю: когда-то мать и трое детей подверглись нападению группы бандитов, их изнасиловали. Мать каким-то образом смогла собраться и убила этих бандитов с помощью детей. После этого они где-то их закопали, похоронили, и она сказала: никому никогда не говорить об этом. Сыну, дочке, всем членам семьи было запрещено об этом говорить. Вроде бы да, их зарыли, никто не нашел, но симптом остался. И этот симптом стал ходить по семье, по теням, но проявился. И у дочки, которая всю жизнь находится в психиатрической клинике, и у сына, который тоже испытывает трудности, не может построить нормальные отношения. И раскрытие этой тайны как-то освобождает их. Этот призрак, который много лет сражался с ними, похоже, ослабевает, и самой становится легче. Фильм непростой, но, на мой взгляд, с хорошим концом и хорошим завершением.
Однако, когда мы исследуем тайну, мы должны понимать, что она будет охватывать, скорее всего, все уровни семейной жизни. Просто на одних, условно говоря, этажах это будет как атомная бомба, и излучение будет везде. Но на одном этаже это будет так сильно, что просто жить нельзя, и люди там от этой радиации будут погибать. А этажом повыше они будут просто немного болеть. Там будут какие-то симптомы, которые они принесут в терапию, но что именно — мы не знаем. Мы можем судить о наличии тайны только по каким-то последствиям, признакам.
Если говорить про такую многоуровневую модель, то мы можем, как психологи, как психотерапевты, свободно ходить по разным этажам со своим измерительным прибором и смотреть, какой уровень радиации. И там, где больше всего фонит, скорее всего, что-то и лежит. В этой метафоре психотерапевт тоже оказывается связанным с семейной тайной. Я, собственно говоря, когда у человека тайну изучаю, тоже в нее вхожу.
У меня была в терапии одна очень непростая личная история. Когда я достаточно давно начинала работать с людьми, я была очень энергичным терапевтом и считала, что очень важно докопаться до правды, дойти до самой сути. Чтобы клиент все осознал. Даже если это боль, страдание, все равно нужно сделать ему такую операцию без наркоза — лишь бы добраться до истины. И вот в одной работе я действительно докопалась до очень тяжелой семейной истории.
Это был человек, который в какой-то момент узнал, что его рождение связано с чудовищной семейной драмой. Насколько я помню, история была такая: его мать была молодой женщиной, замужем за пожилым мужчиной. И, похоже, отец этого мужа, то есть дед, изнасиловал ее. Она забеременела. Пока в деревне поняли, что она беременна, пока все это стало очевидно, пока начали что-то соображать, ситуация уже развернулась в полном объеме. Муж, то есть формальный отец ребенка, не выдержал и погиб. Потом еще кто-то из семьи погиб. И у клиента сложилось ощущение, что он — причина смерти нескольких человек. Что если бы не он, практически вся семья не разрушилась бы.
И вот я понимаю, что я тоже сталкиваюсь с вопросом: а что мне теперь с этим делать? Потому что одно дело — красивая история: был принц на белом коне, или твои родители улетели в космос, или что-то такое. А тут история ужасная. И он ко мне ходит на терапию в течение какого-то периода и сваливается во все более и более тяжелую депрессию. Он, похоже, мстил мне за то, что я его подтолкнула к этому знанию. Он все время говорил: «У меня нет смысла жить. Я хочу умереть, потому что я единственная причина смерти трех человек, ну и четвертого тоже. Без меня практически вся семья погибла».
Я говорила ему, что он ни в чем не виноват, что этот дедушка, отец его отца, явно изнасиловал молодую невестку, возможно, был пьян, потому что по рассказам он был неадекватным, пограничным, алкоголиком. Я пыталась его поддерживать, объяснять, что это не его ответственность. Но сколько я его ни поддерживала, он просто проваливался. И я тогда нашла какую-то религиозную статью, прочитала ее, и там была очень сильная мысль про аборты. Благодаря тому, что у меня была некоторая внутренняя устойчивость, я все-таки вытащила его из этого состояния. Потому что был момент, когда я реально боялась, что он суицидный.
Он приходил и говорил: «Моя мать не сделала аборт, я причина смерти, мне не на что смотреть в жизни, я во всем виноват». И это звучало рефреном постоянно и постоянно. И тогда я в какой-то момент сказала: «Я, правда, перестану уговаривать вас жить, но хочу задать вам три вопроса про аборт». И начала предлагать ему ситуации.
Я говорю: представьте, молодая девушка замужем, муж у нее пожилой, она беременеет не от мужа. Муж знает, что она беременна от другого, он страдает, она тоже страдает, все вокруг смотрят косо. Они решают оставить ребенка. Как вы думаете, у этого ребенка будет хорошее будущее? Вы бы на ее месте оставили ребенка? Он говорит: «Нет, я бы сделал аборт». Я говорю: хорошо, еще ситуация. В семье уже семеро детей, один глухой, один слепой, один с какими-то дефектами развития. Вы бы оставили ребенка? Он говорит: «Нет, конечно, я бы сделал аборт». Я говорю: молодая девушка изнасилована, вы бы оставили ребенка? Он говорит: «Сделал бы аборт».
И тогда я ему говорю: «Ну вот вы сейчас убили троих человек в своих ответах. Это один из способов рассуждения. А те люди, которые в реальности принимают такие решения, вам ли их судить?» И в этот момент он на меня смотрит, я смотрю на него, и я ему очень по-человечески говорю, что мы никогда не знаем, зачем нам дана эта жизнь, какая у нас будет судьба. Иногда кажется, что наше рождение сопряжено с какими-то ужасными обстоятельствами. Но у каждого из нас своя миссия, какие-то свои смыслы в жизни. И очень важно не сдаваться, не уходить из этой жизни, не скатываться. А тем более если столько людей пострадало.
Я начала говорить ему, что если бы Иисус знал, сколько людей потом умрут за него, если бы кто-то другой, кто появился на свет благодаря чуду, не появился бы, этот мир был бы хуже. И, похоже, в этот момент что-то его задело. Он плакал, мы начали говорить, он стал говорить про смысл. В общем, он ходил ко мне достаточно долго. Но ему удалось это все осмыслить. Ему удалось принять то, что он родился именно так и что эта жизнь досталась ему по очень дорогой цене. Потому что правда это дорогая цена.
И нам удалось сделать такое действие: поставить кусочек истории на место и сказать всем — этому папе-дедушке, этому брату-отцу, этой маме, этой бабушке, которая потом стала бабушкой, — всем поблагодарить и сказать, что он принимает жизнь по той цене, по которой она ему досталась. Это была очень долгая работа. В конце она стала уже трогательной и теплой. Но я вам скажу честно: после этой работы я стала сильно задумываться, всегда ли нужно лезть в глубину тайны. И это для меня сейчас вопрос. Правда. Я всегда нахожусь в колебаниях. Возможно, нужно пойти дальше, но возможно, и не нужно.
Если вернуться к нашей теме, то бывает так, что тайна находится где-то далеко, а симптомы есть сегодня. Как в библейской формуле: родители ели виноград, а оскомина на зубах у детей. Иногда какой-то соматический симптом, с которым к нам приходит клиент, связан не с сегодняшней жизнью, а с историей бабушки, дедушки, прадеда. Он локализован на индивидуальном уровне, а решение находится на уровне расширенной семьи. Иногда проблема связана с супружескими отношениями, а решение находится на индивидуальном уровне, но даже не у супругов, а у кого-то другого из членов семьи.
Поэтому очень часто, когда мы сталкиваемся с такими вопросами, нам нужно очень четко продифференцировать семейную систему и много про нее узнать. У нас всегда должен быть хороший этап предварительной диагностики. Потому что до того, как мы начинаем углубляться и искать тайну, нам важно понимать, что вообще может способствовать ее появлению.
На индивидуальном уровне тайна связана с тем, что кто-то когда-то солгал, совершил неблаговидный поступок, кого-то предал, участвовал в каких-то социально неодобряемых действиях, имел неправильную с точки зрения среды сексуальную ориентацию. Но чаще всего это связано с нарушением каких-то культурных и сексуальных ценностей. Примеры здесь могут быть очень разными: предательство, запретная любовь, недозволенное любопытство, отчаянные поступки, вынужденные действия, безответная любовь, ревность и отвергнутые чувства, низкая ярость, жестокость к себе и другим, разрушительные страсти, желание мести, разрушительные сексуальные склонности и интересы, нежелательная беременность, злоба и ненависть, случайная смерть или увечье, нарушенное обещание, трусость, потеря самообладания, незавершенное дело, неспособность что-либо сделать, злоупотребление и так далее.
То есть в принципе любой наш поступок, который нам кажется сейчас вполне нормальным, со временем может превратиться в семейную тайну. И когда что-то случается на этом индивидуальном уровне, один человек делает какой-то поступок. Не знаю, во время войны участвует в каком-нибудь антисоветском движении. Или после войны забеременела, родила ребенка и отдала его в детский дом. Или была из дворянской семьи и скрыла свое происхождение. То есть кто-то один совершает какой-то поступок. Этот поступок потом на других уровнях оказывается табуированным. И другие уровни существования системы поддерживают эту тайну.
Например, муж и жена могут тщательно охранять секреты, связанные со своими родственниками, с какими-то их переездами, поступками, даже с их профессией. И как только новый человек включается в систему — кто-то вступает в брак, появляется ребенок, — его попытки узнать, что у вас тут да как, проникнуть поглубже, пресекаются. Социальный уровень тоже поддерживает тайну. Помните, сколько людей было репрессировано? Помните историю про Голодомор, которая замалчивалась? И это тоже считалось тем, о чем не говорят. Как будто просто люди умирали, просто хлеба не было.
Таким образом, когда тайна появляется и связана с какими-то неблаговидными поступками или тяжелыми обстоятельствами, ее начинают поддерживать все стены системы. И поэтому возникает вопрос: что нам, как психологам, задают эти семейные тайны? Они задают нам очень многое, потому что тайны чаще всего лежат в основе семейных мифов. Семейные мифы возникают там, где есть что-то болезненное, неприличное, стыдное, связанное с репутацией семьи, с беременностью «не от того», с каким-то поступком, который нельзя предъявить миру. И один или несколько членов семьи оказываются замешанными в этом действии, то есть они про это знают.
После того как они об этом узнают, они понимают, что эта информация болезненная, неприятная для семьи. Ну как же это — репутация семьи? Вот, например, вы сегодня сидите на лекции вечером, а, может быть, кому-то сказали, что вы в церковь пошли молиться. Потому что если люди узнают, что вы пришли слушать лекцию про семейные тайны, они вас осудят, и вы будете скрывать. Это мелочь, но бывают ведь и ужасные вещи. Многие, например, ходят на разные реабилитационные программы, проводят там все выходные, и им уже стыдно про это рассказывать. Мужья спрашивают: а где твоя жена? Как ее зовут? А в ответ что-то невнятное, лишь бы не говорить правду. То есть событие произошло, несколько человек об этом знают, но понимают, что это нанесет урон репутации семьи. И тогда устраивается такой молчаливый заговор: произошедшее запрещено обсуждать, оно табуируется внутри семьи. Эта информация не может быть предметом разговора.
Через некоторое время все члены семьи делятся на тех, кто знает, и тех, кто подозревает, но не знает. И тут возникает следующий этап. Тем, кто не знает, ведь интересно. Напряжение в системе растет, потому что люди что-то подозревают: какие-то намеки, какие-то скользкие моменты, недоговоренности. И поскольку напряжение возрастает, система начинает реагировать. А семейная система устроена удивительным образом: в ней воспроизводятся отношения. Те, кто занимаются семейной терапией, это хорошо знают. Например, если папа всегда ругался с мамой и говорил, что женщины все дуры, и у него есть сын и дочка, то очень велика вероятность, что сын воспроизведет со своей женой очень похожие отношения. Либо, если он пойдет лечиться и начнет что-то осознавать, он воспроизведет какие-то полярные, компенсаторные формы. А дочка, скорее всего, будет такой же жертвой, как мама, и найдет себе очень похожего мужчину. В этом нет никакой мистики, потому что воспроизводятся паттерны. Отношения паттернализируются, становятся устойчивыми, стабильными. Мы как будто попадаем в матрицу и видим в этой матрице: вот так надо себя вести, вот так ведет себя мужчина, вот так ведет себя женщина.
В семье эта информация передается кончиками пальцев, телом, интонацией, молчанием. И даже если какую-то информацию скрывают, в семье все равно находятся подражатели. Они вроде бы не знают, но это как популярная тема с подражателями преступников. Если есть убийца, то у него находятся подражатели. Сейчас про это много сериалов, тот же «Ганнибал» и вообще масса историй про подражателей. Так вот, в семье всегда есть подражатели. Если что-то про кого-то скрыто, обязательно ждите: через поколение, через два, через три появится человек, который точно воспроизведет этот же поступок. Это поразительно. Потому что возникают новые и новые дисфункциональные судьбы, связанные с насилием, с отвержением, с бросанием детей, с двойной жизнью, с какими-то тяжелыми обстоятельствами.
Начинаешь рисовать генограмму, и мужчина говорит: я не женился на женщине, она родила мне сына, но она была такая плохая, что я решил на ней не жениться. Спрашиваешь: а деньгами помогаешь? Нет, пусть сама выкручивается, она мне столько обид нанесла. И при этом мужчина в нормальном состоянии, не считает, что делает что-то особенное. Потом смотришь на генограмму сына. А что твой отец? А мой отец бросил маму, когда мне было два года. Помогал ли он вам? Нет, не помогал, потому что он был плохой, гулял и так далее. Мы с ним отношения не поддерживали. А дедушка был в семье? Нет, дедушки тоже не было, дедушку тоже вынесло. И три поколения подряд мужчины бросали детей. Ребенок появляется, они еще некоторое время живут с женщиной, женятся или не женятся, а потом их как будто сносит ветром.
И вот какая, я думаю, вероятность того, что этот ребенок, выросший с мамой, которая рассказывает, какой плохой папа, какой плохой был его папа, и которая фактически программирует мальчика на то, чтобы он точно так же поступил по отношению к своей жене, сам не повторит этот сценарий? Потому что мама была всю жизнь несчастная, а как же тогда передать маме страдание? Как же устроить счастливую семейную жизнь, любить жену и жить с ней? Это же почти скандал, это как будто разрушение всей конструкции. Но когда мы доходим до дедушки, выясняется удивительная вещь: дедушка-то пропал не потому, что бросил семью. Через некоторое время по определенным обстоятельствам выясняется, что он был репрессирован, его забрали, он пропал без вести, и про него никто больше ничего не знал. Уже потом, спустя время, информация появилась, но, как говорится, ложечки нашлись, а осадок остался. Бабушка все это время жила с идеей, что он ее бросил, а того, что его просто посадили, увезли и не дали даже сообщить, она не знала.
И она, растя своего сына, говорила ему про ненадежность мужчин, про то, что мужчины бросают. Если бы она знала правду, что он ее не бросил, что он ее любил, но это было советское время, какой-нибудь 1935–1937 год, он был коммунистом, его просто посадили, увезли, и он исчез, тогда история была бы другой. Но она долго воспитывала сына, не зная этого. А когда информация появилась, было уже поздно: паттерн уже сформировался, сын уже вырос, уже жил со своей женой, и все это пошло дальше. И только открытие этой тайны позволило проговорить, что ему не обязательно так же покидать свою женщину, что у него другая история, другая судьба, что ему не обязательно подражать дедушке. Потому что до этого уже сформировался некоторый паттерн поведения: все женщины плохие, мы их бросаем. Хотя реальная история была другой: мы жили в трудное время, и в силу этих обстоятельств я не смог быть со своей семьей, потому что меня просто репрессировали и увезли.
Когда появляются такие циклы нового дисфункционального поведения, которые сигналят о том, что что-то в семье не так, когда возникают все новые и новые слои перламутра на этом моллюске, у нас как у психологов должен возникнуть вопрос: что делать? Нужно ли нам двигаться дальше, вынимать эту жемчужину и докапываться до сути? Или оставить систему как есть, пусть они и дальше воспроизводят свое дисфункциональное поведение?
Когда я с большим интересом начинала писать статью на эту тему, я позвонила своей подруге и спросила: какую ты знаешь хорошую книжку про семейные тайны? Она мне посоветовала книжку «13 сказок». Я ее, кажется, прочитала за вечер, поняла, что там не совсем те тайны, которые мне нужны, но вспомнила, что я сама очень люблю одну героиню и даже рисовала генограмму ее семьи. Думаю, вы тоже с этим сталкивались. Это Лисбет Саландер, история «Девушки с татуировкой дракона». Смотрели, читали? Там прекрасный пример. Напомню. Компьютерный гений Лисбет Саландер и Микаэль Блумквист в первой части оказываются свидетелями жизни одной богатой семьи, семьи Вангеров. В этой семье есть старейшина, патриарх. И этот старейшина нанимает их для расследования одной тайны. Ему уже за восемьдесят, и он хочет, чтобы они помогли пролить свет на старую историю. Тридцать лет назад пропал член семьи, молодая девушка. И он подозревает, что виноват кто-то из семьи.
Каждый год ему присылают в рамочке засушенные цветы. Он каждый год вешает их на стену. И он предполагает, что кто-то убил эту девушку и вот так над ним издевается, присылая эти цветы. И что происходит дальше? Конечно же, семье нужна какая-то покрывающая история, потому что семья не очень хочет, чтобы кто-то копался в их прошлом. И по мере расследования становится видно, как люди продолжают следовать по пути кого-то из своих предков. Например, один из сыновей, у которого отец был не просто жестоким человеком, а фактически фашистом, сам становится убийцей женщин. Эти случаи были плохо расследованы, потому что если бы их расследовали лучше, обнаружили бы, что это он убивал. Это было довольно очевидно: он каждый раз бывал на месте преступления, приезжал на одну из фабрик концерна Вангеров. Но никто этим не занимался. А его сын, наблюдая за деятельностью папочки, причем папочка его еще и привлекал к этой деятельности, уже воспринимал это как часть нормальной реальности. То есть он уже полностью асоциальная личность, и все это происходило прямо внутри семьи. Но так как все было покрыто мраком, а те, кто знали, молчали, это продолжалось много лет.
Поэтому каждый раз, когда мы сталкиваемся с тайной, у нас возникает вопрос: что делать? Но прежде чем отвечать, важно сказать еще несколько слов о том, что у всех тайн есть универсальные характеристики. Во-первых, тайна всегда системна. Кажется, что она касается одного человека, но в ней участвует вся система. Например, девочка в пятнадцать лет забеременела. Мама поговорила со своей мамой, они с бабушкой отвели ее к врачу, сделали аборт, и теперь у девочки нет детей. Ее папа из-за этого спился. Потом, когда девочка вышла замуж, у них с мужем был общий бизнес, но так как детей не было, муж бросил дочь, и бизнес развалился. Вся семья оказывается в какой-то нездоровой ситуации. Почему бабушка настояла на аборте? А потому что у бабушки самой когда-то был ребенок, с которым случилась нехорошая история. И бабушка живет с убеждением, что нужно иметь одного ребенка, а лучше вообще не иметь детей, и если возникают какие-то стыдные последствия, то детей надо абортировать.
И когда мы начинаем разбираться во всей этой истории, оказывается, что этот аборт — не просто про аборт. Да, был стыдный поступок, в пятнадцать лет, неловко, неправильно, но с ним связана куча других историй. И этот аборт — еще и про действия бабушки по поддержанию ее собственной семейной тайны. Поэтому семейная тайна может быть связана с любой характеристикой семейной системы: с коммуникацией, с границами, с иерархией в семье. Когда мы начинаем думать о тайне, у нас всегда возникают вопросы: кто принял решение тайну сохранять, кто вообще совершил этот поступок, кто знает про тайну, кто не знает, кто из лояльности кому ее хранит и так далее. И поэтому тайна никогда не принадлежит одному человеку, она всегда носит системный характер.
Иногда муж буквально чует, что у жены есть какая-то тайна, но просто не знает, о чем она. Он, например, подозревает, что у нее был любовник, а эта тайна вообще связана не с ней, а с ее мамой. Но тайна все равно присутствует в отношениях. И когда семья втягивает каких-то посторонних людей, они тоже становятся хранителями тайны. Например, в том случае, о котором я рассказывала, Микаэль Блумквист и Лисбет Саландер тоже оказались втянутыми в систему чужих тайн. Сначала они хотели рассказать всем, что случилось, но система их, условно говоря, втянула. Им сказали: вы знаете, сколько людей пострадает, ну зачем же? И они тоже стали хранителями тайны. Это как семейный терапевт: когда он втягивается в систему, он теряет метапозицию и объективность. Так и здесь: они втянулись и тоже начали хранить тайну. Поэтому, когда нас делают хранителями тайны, это очень серьезная тема.
Я буквально в группе рассказывала, что столкнулась с новой для меня удивительной моделью психотерапии, когда психолог работает с парой, а потом одновременно работает то с одним членом семьи, то с другим, а иногда с одним в присутствии другого. Я, конечно, очень возмущалась, потому что говорила: ну как так, так же нельзя? Ко мне пришел муж, а жена в это время находится в паранойе. О чем я тогда говорю с мужем? И наоборот. Они ведь в любом случае расскажут мне какие-то тайны. И вот два терапевта из Штатов описывают разные подходы. Один говорит: я сразу предупреждаю, что если клиент сообщает мне какую-то информацию на личной терапии, вся эта информация может быть использована мной в супружеской терапии. То есть, условно говоря, я не шкаф и не музей, чтобы хранить секреты от другого супруга. Я сразу говорю: все, что вы расскажете мне, может узнать ваша жена; все, что вы расскажете мне, может узнать ваш муж.
А второй терапевт говорит: у меня не так. У меня есть определенные обстоятельства, о которых я предупреждаю пару. Например, если я узнаю, что кто-то из вас сейчас находится в ситуации открытой измены, то есть измена происходит прямо сейчас, я предложу вам на выбор либо сказать об этом на супружеской терапии, либо вы должны сказать своей жене или мужу, что мы не будем ходить на терапию, и придумать какие-то обстоятельства, чтобы я в это не была втянута. Но если я про это узнала, а вы не готовы это прояснять, я категорически отказываюсь работать с вами как с парой. То есть модели могут быть разными, но история одна: семейный терапевт говорит, что он не будет хранить тайны. И это базовое правило, потому что как только мы начинаем хранить тайны, мы оказываемся встроенными в систему. Я, конечно, сейчас утрирую, потому что бывают обстоятельства, о которых мы не можем сказать, понимая, что это действительно заденет слишком много людей. Но тогда мы должны понимать, что мы тоже совокупляемся с системой, мы вошли в нее, мы получили право на часть семейного наследства, на часть семейных болезней, на часть семейных страданий, потому что стали ее частью. То же самое и в личной жизни.
Еще одна характеристика семейной тайны — это парадоксальность. Потому что, с одной стороны, сохранение тайны носит защитный характер. Если я скрываю что-то, что может дестабилизировать семью, разрушить жизнь, то я как будто защищаю ее. А с другой стороны, само наличие тайны разрушает семью. В этом и состоит парадокс. Есть тайна — семья разрушается. Открытая тайна — семья тоже может разрушиться. Таким образом, тайна и разрушает, и защищает семью. Получается, тайна — это то, что надо одновременно и хранить, и раскрыть.
Шутценбергер, например, пишет, что тайна — это всегда проблема. Фрейд напоминал нам, что тот, у кого есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, понимает: смертные не могут хранить никаких тайн. Тот, чьи губы хранят молчание, выбалтывает кончиками пальцев. Он выдает себя всеми порами. Это приводит нас к пониманию важности невербальной коммуникации, выражения чувств языком тела и безмолвного молчания. То есть гештальтистам это особенно понятно: если человек чего-то нам не говорит, он все равно каким-то образом сигналит, что что-то есть.
Парадоксальность заключается еще и в том, что как при хранении, так и при раскрытии тайны страдают минимально вовлеченные люди. Обычно не те, кто что-то сделал или с кем это непосредственно связано, а какие-то другие члены семьи. Как говорится, наказание невиновных и награждение непричастных. Вспомните сказку про Синюю Бороду. Он женится, новая жена вроде ни в чем не виновата, но она лезет в комнату, открывает ее, и кто страдает? Синяя Борода, который убивал женщин? Нет, страдает невиновная женщина, которая из любопытства открыла дверь. Но поскольку тайны не раскрываются, у Синей Бороды появляются все новые и новые жены, и комнатка никогда не бывает пустой.
И еще одна характеристика тайны — это гомеостатичность. Система нуждается и в развитии, и в стабильности. Тайна как раз поддерживает стабильность, предсказуемость. Но когда мы начинаем исследовать какие-то повторяющиеся в семье события, симптомы, анализировать очень заряженную детскую тему, такая кропотливая работа по сбору информации позволяет восстановить целостную картину. Например, история моего клиента, который точно ничего не знал о своей семейной истории, — это как раз про то, что от него все тщательно скрывали. Он не знал, но благодаря такой работе удалось по крупицам восстановить эту историю и пройти через тяжелый период. Сейчас у него уже есть женщина, ребенок, он разрешил мне эту историю опубликовать несколько лет назад, то есть его жизнь уже наладилась. Похоже, именно за счет этого кризиса он получил необходимый для себя опыт, принятие многих вещей, по-другому переосмыслил жизнь и, собственно говоря, сейчас живет.
Второй вариант — когда тайна как будто неизвестна, но ее содержание люди знают, просто это настолько болезненно, стыдно, неприятно и больно, что члены семьи предпочитают об этом забыть. На индивидуальном уровне здесь срабатывают классические защитные механизмы: репрессия, отрицание, просто невозможность что-то помнить.
Вот свежая история. Мужчина на интенсиве рассказывает вполне милую, но важную историю. Говорит: у меня есть иррациональное чувство вины перед женой. Не знаю почему. Иногда мы с ней ругаемся, я понимаю, что она ни разу не права, а потом у меня все равно возникает такая вина. Я думаю: что же я делаю, как же я так могу? И вообще не могу понять, про что это. Я начинаю с ним разговаривать, пытаюсь понять, что было в его семье. У папы, у мамы — какие-то сложные, тяжелые обстоятельства? Он говорит: нет, все как-то хорошо. Я спрашиваю про бабушек, дедушек, может быть, какие-то запутанные, тяжелые истории, особенно женские. Он говорит: нет, все хорошо. Я продолжаю: может, были смерти, насилие, убийства? Он дергается и говорит: да, у бабушки во время войны умер ребенок.
Я говорю: хорошо. Еще некоторое время с ним разговариваю. Спрашиваю, как умер ребенок. Он рассказывает, что бабушка была в партизанском отряде, дедушка не успел перевезти ее в другой отряд, ребенок был маленький и там умер. У меня возникает гипотеза, что, возможно, это вина, связанная с виной дедушки, которую внук на себя перенимает. И его чувство вины перед женой — это некоторое повторение вины дедушки перед бабушкой, которая потеряла ребенка. Он муж, и как будто по мужской линии это передается дальше.
Я делаю такой фантазийный эксперимент. Предлагаю ему выбрать из группы человека на роль бабушки и сказать ей текст. Даю ему тяжелый стул и предлагаю сказать: бабушка, это была твоя вина, я ее очень долго нес, но сейчас хочу отдать ее тебе. Я благодарю тебя за то, что я живу. Я переживаю, сочувствую твоей потере, но это не моя вина. Он как будто отдает эту вину бабушке. Все вроде бы мило, но нет того самого момента щелчка. Видно по полю, что это никого не задело. Мы продолжаем работать, потом идет другая сессия.
И в конце группы он вдруг говорит: слушайте, я вспомнил, как умер ребенок. И начинает раскладывать историю. Бабушка была в партизанском отряде, который стоял близко к окраине леса. Немцы неожиданно пришли искать партизан. У них были землянки, сверху покрытые дерном, почти незаметные. Немцы были без собак, то есть найти их было трудно. В землянке сидело человек двадцать, и тут начинает плакать ребенок. Бабушка пытается его укачать, он плачет. И тогда бабушка закрывает ему рот рукой. Немцы ходят достаточно долго, а когда уходят, она убирает руку, а ребенок уже умер. То есть факт такой: бабушка убила своего ребенка.
Это и есть тот факт, который тяжелее всего признать. Тяжелее всего признать, что бабушка была убийцей. И что виноваты как будто все: и бабушка, которая убила ребенка, и дедушка, который не смог забрать этого ребенка, и сами обстоятельства, которые так сложились. Тогда мы делаем другую работу, уже очень быструю и не фантазийную. Я предлагаю ему просто проговорить это: бабушка убила своего ребенка. И ты не несешь ее вину, и дедушка не несет свою вину дальше через тебя. Но вы ни в чем не виноваты. Ребенок отдал свою жизнь для того, чтобы спасти еще двадцать человек. Мне очень жаль, что мой дядя умер. Я буду чтить его память, я приеду к нему на кладбище и расскажу об этом своей дочери и своей жене.
Когда он это говорил, он плакал, и было видно, что вот это правда про него, что именно это попало. До этого было как будто правильно отдать вину, но не было эмоционального опыта переживания. И только когда он смог проговорить это, появились слезы, и стало возможно сказать, что никто не виноват, что иногда обстоятельства сильнее нас. Но при этом факты должны быть обозначены. Бабушка убила ребенка — это тяжело. Однако когда мы работаем с тайной, обстоятельства можно и нужно обозначать. И, конечно, когда мы назвали факты, когда мы предоставили место убитому в системе — ты мой дядя, ты погиб, ты спас жизни, — и когда человек проговорил, что хочет что-то делать в память об этом событии, например ездить на кладбище, с чувством вины ему стало проще.
Следующий вариант — когда часть семьи знает о тайне, а часть семьи не знает. Тогда семья расщеплена на хранителей тайны и непосвященных. Это классические варианты тайн, связанных с беременностями, детьми, усыновлениями, какими-то обстоятельствами жизни. У меня, например, есть супервизор-терапевт, у которого есть клиентка. У клиентки четверо детей. Двое из них не от мужа: двое первых от мужа, третий от любовника, четвертый от другого любовника. И вся ее семья знает, что это дети не от мужа. Есть только один непосвященный — сам муж. И он как раз является тем самым человеком, который все время попадает в ловушки системы. Он чувствует, что что-то не так, но она не собирается рассказывать ему об этих приятных обстоятельствах его жизни.
Так они и живут. И терапевт очень мучается, потому что терапевту очень жалко мужа. Терапевт встречается с системой, сливается с мужем, и ему все время хочется как-то кому-то рассказать, чтобы кто-то сообщил мужу правду, чтобы он был в порядке. Терапевт говорит: ну как же он воспитывает чужих детей? Но муж и сам чувствует, что от него что-то скрывают, поэтому вынюхивает, проверяет телефоны и делает еще что-то подобное. Однако в эту историю его не посвящают. И, конечно, для него это тоже будет болезненным сюрпризом, когда он узнает.
Бывает и другой вариант: члены семьи знают содержание тайны, но тщательно скрывают ее от психолога. По каким-то причинам они не хотят посвящать нас, потому что считают, что если мы узнаем, то начнем много думать, осуждать, не принимать, злиться или вообще перестанем с ними правильно общаться. У меня, кстати, была клиентка, которая никогда не рассказывала мне одну часть своей истории. У нее был муж, связанный с полукриминальными делами, но не с тем, о чем нужно сообщать куда-то официально, не с продажей оружия, наркотиков и так далее. Ничего такого, все было вполне мирное. Но сама эта часть жизни все равно оставалась скрытой, потому что для нее это было слишком стыдно и опасно для предъявления.
Те, кто начинали хранить тайну, иногда даже не предполагали, что они просто закрыли скелет в шкафу, а этот призрак потом будет терзать несколько поколений. Как в фильмах ужасов: он ходит и наносит ущерб. Поэтому проработка тайны включает аффективный, модификационный и содержательный аспект. Когда мы начинаем работать, мы можем для удобства разбить эту работу на несколько этапов.
На первом этапе мы обычно обнаруживаем в том, что нам рассказывает член семьи или вся семья, что-то странное, нелогичное, непонятное. Какие-то концепции не состыковываются. У нас возникают вопросы, но для них нет адекватных объяснений. Иногда члены семьи описывают какие-то выборы и действия, которые они совершили будто бы в измененном состоянии сознания. Реально совершенно непонятно. Например, бабушка его не любила, но вышла за него замуж. Почему вышла — не знаю. А через какое-то время обнаруживается, что бабушку хотели посадить в тюрьму за то, что она была из кулацкой семьи, а он был каким-то красным командиром, очень ее любил, и она, чтобы спасти семью, вышла за него замуж. Хотя всю жизнь его ненавидела. Но это была тайна, и она ее сохраняла. На этом этапе мы диагностируем какие-то странные расстановки чувств, переживаний, необъяснимую тревогу, страх, в общем, непонятки.
Следующий этап — когда мы начинаем расспрашивать и сталкиваемся с пробелами, лакунами и нежеланием говорить о каких-то событиях, о каких-то людях. Типа: это не важно, или я не помню, или никто не знает. Это может служить маркером определенных семейных процессов: той самой репрессии или подавления, исключения кого-то из членов семьи, расщепления, когда человека как информанта и его аффективную часть как будто разделили.
Если терапевт все-таки убежден, что семья что-то скрывает, и накопилось достаточное количество наблюдений, он может предъявить это семье в виде набора феноменов. Он рассказывает семье или клиенту все то загадочное, странное, непонятное, с чем столкнулся. На этом этапе терапевт активно исследует чувства, переживания, фантазии, мысли, идеи. Все может иметь значение.
Если семья готова идти дальше, мы уделяем особое внимание семейной истории. По сути, расспрашиваем семью об обстоятельствах жизни, рисуем линию жизни семьи. Мы можем нарисовать генограмму семьи, мультифокусированную генограмму. Можем использовать технику семейных фотографий: как мы все там отображены, кто на кого похож, кто про кого вспоминается. Этот метод, кстати, использовали в «Девушке с татуировкой дракона»: они брали фотографии и по ним восстанавливали историю. Это могут быть семейные реликвии, которые хранятся много лет. Например, семейная поваренная книга, в которой вдруг есть узбекские рецепты у семьи с узкими глазами, при том что все как будто тщательно вытеснили и говорят: у нас не может быть никаких узбеков. Анализ воспоминаний, общение с родственниками, фотографии, дневники, книги — все это позволяет обнаружить или восстановить содержание семейной тайны.
Как только тайна раскрыта, если нам удалось ее раскрыть, важно раскрутить все события, чтобы понять, почему это так тщательно скрывали, то есть каков был мотив, зачем нужно было прятать. И на этом этапе очень важно проработать все чувства, связанные с тайной: стыд, вину, обиду, ярость, стеснение, любовь, боль. Если люди могут обо всех этих чувствах говорить и выражать их, в том числе при помощи техник с пустыми стульями, расстановочных техник, когда мы ставим пустой стул, символизирующий дедушку, то можно сказать дедушке какие-то вещи. Например: дедушка, ты был бандеровцем. И мне очень больно, что я только сейчас узнаю об этом, и я знаю, что ты был репрессирован. Мне не важно, за кого ты воевал и на какой стороне. Мне важно знать только, что ты мой дедушка. Я ничего не знаю о твоей жизни, ничего не знаю об обстоятельствах. Много лет твою историю от меня скрывали. Но сейчас я хочу тебе сказать, что я твой внук, я принимаю тебя как члена своей семьи, принимаю твое место, и я хочу, чтобы ты знал, что я горжусь тем, что у меня был такой дедушка.
Потому что нам на самом деле не так важно, кто там был фашистом, партизаном, бандеровцем, москалем, белорусом, лукашистом. Проходит время, и это уже не главное. Нам важно только знать, что это члены нашей семьи. Люди всегда стоят на какой-то стороне. А когда мы потомки, мы сталкиваемся с этим уже иначе. У них там были свои войны, свои страшные вещи. Мы сталкиваемся с этим в тот момент, когда нас как будто втягивают вступать в чужую войну, за чужие идеалы. А нам важно найти свои. Поэтому на этом этапе очень важно освободить семью от этого груза, от этого призрака, который держался у них много лет.
Дальше важно не просто узнать, а принять все, что было. Когда мы фасилитируем и поддерживаем процесс уважения и благодарности ко всем членам семьи — исключенным, правильным, неправильным, красным, белым, зеленым, — когда мы говорим: вы все члены моего рода, я всех вас вижу, я всех вас уважаю, и я тоже ваш, — тогда мы можем принять все факты, восстановить систему, вернуть право на принадлежность всем членам семьи. Мы помогаем вернуть всех забытых. Задача терапевта на этом этапе — помочь семье создать новую историю, новый нарратив, где каждая деталь семейной жизни будет проинтерпретирована с точки зрения сохранения семейной целостности, семейной идентичности и права принадлежности к системе.
И последний, самый важный этап связан с помощью тем, кто к нам пришел. Эта помощь включает в себя и то, чтобы они вышли из совершенно неосознаваемых переплетений с влиянием других членов семьи, чтобы перестали верить в семейный сценарий как в единственно возможный. Здесь важно поддерживать эго-функцию, говоря нашим психотерапевтическим языком, у наших клиентов. Важно восстановить эту эго-функцию, функцию выбора собственной жизни, собственных обстоятельств. Потому что когда люди понимают, что много лет жили под чужим влиянием, что эта тайна заставляла их что-то делать, у них появляется надежда и возможность сделать выбор по-другому.
И тогда, если мы хорошо поработали, мы можем увидеть, что каждый член семьи находит место в своей системе. Что каждый может прояснить границы. Они — это они, мы — это мы, они были, мы есть. Я — и член семьи, моя принадлежность семье, моя включенность. И я — отдельная личность, самостоятельный человек, делающий свои выборы. Границы дифференцированы. И человек, который удерживает два концепта — я член семьи и я отдельная личность, — имеет выбор. Он может либо хранить тайну, либо рассказать ее другим. Он может просто жить, потому что раскрытие семейных тайн — это всегда еще и восстановление витальности, активности, возвращение собственной энергии.
Ну и в заключение я скажу, что работа с семейными тайнами — это действительно достаточно тяжелая работа. С одной стороны, она длительная, а с другой — очень ресурсная. Иногда вместе с клиентом проходишь через тяжелые обстоятельства жизни, через боль, через отчаяние, через депрессию. Иногда тебе кажется, что ты уже никогда в жизни не сможешь помочь этому человеку что-то склеить, когда сам находишься в каком-то переживании безнадежности. Но потом появляется лучик света, и ты понимаешь, что вы вместе можете эти обстоятельства как-то связать, как-то склеить. И при этом понимаешь, что любое событие в жизни семьи неоднозначно, у него много значений. И те истории, которые я слышала в своей жизни…
