Как они проявляются и зачем гештальтерапевт все время задает одни и те же, на первый взгляд дурацкие, вопросы: «Что ты сейчас чувствуешь?», «Что с тобой сейчас происходит?», «Как ты это чувствуешь?», «Где это в теле?», «Что в теле?» Часто действительно складывается впечатление, что квалификация гештальтерапевта отличается только тем, сколько вариантов этого вопроса он знает. Но так или иначе все эти вопросы относятся к одному и тому же: к тому, что сейчас происходит с человеком, с его переживаниями, с его чувствами, с его эмоциями. Иногда этот вопрос ставит в тупик. Бывает, спрашиваешь человека: «Что с тобой сейчас? Что ты чувствуешь?» — а он отвечает: «Да ничего». Спрашиваешь: «А чего ты сейчас хочешь?» — и он смотрит еще более удивленно. Как будто хотеть ему вообще ничего не положено. И вот по какой-то причине то, что мы называем чувствами, оказывается очень полезным и рабочим в том направлении психотерапии, которым мы занимаемся. Поэтому я и пытаюсь рассказать, почему это полезно и зачем мы задаем одни и те же вопросы.
Особенность такого разговора в том, что, хотя у него и есть некоторая структура, лучше, если он будет диалоговым. Если у вас по ходу возникают вопросы, прямо в ту секунду, как они возникают, их можно задавать. Это даже поддерживает сам ход разговора. И первое, о чем стоит сказать, — это о том, каким образом чувства формируются, как они вообще образуются. Это, кстати, может оказаться полезным даже для взрослых людей, которые каждый день эти чувства формируют, но не всегда понимают, как именно это происходит.
Здесь есть несколько важных тезисов. Первый тезис такой: чувство всегда формируется в результате остановки какого-то действия, которое у нас уже есть. Если смотреть на совсем маленького ребенка, у него есть всего несколько рудиментарных способов восстановления контакта. Это, например, рефлекс сосания, цепляния и крик. Кстати, удивительная вещь: если маленького ребенка подвесить, он действительно может выдерживать вес собственного тела на своих крошечных пальчиках. Я сам когда-то это проверял, потому что сначала не поверил, когда прочитал. Думал, наверное, обманывают. Нет, правда держат.
И еще один способ — это крик. Причем, как я вижу по своей дочери, крик бывает разный. Один такой: покричала, замолчала, потом опять. Это значит, что она проснулась и требует некоторого внимания. А второй крик — душераздирающий, без остановки, с короткой паузой только на вдох, и снова крик. Это значит, что уже пора кормить, что потребность дошла до предела. И вот интересно, что детям на самом деле хватает этих трех очень частичных, рудиментарных способов, чтобы устанавливать отношения с другими людьми, и этого вполне достаточно.
Но потом возникает засада: эти три способа становятся все менее удачными. Они уже не приводят к удовлетворению всех потребностей. И тогда мы начинаем исследовать окружающий мир. В этом мире мы находим людей, которые могут удовлетворить какие-то наши потребности. Например, появляется у меня потребность исследовать. Все, что мне приходит в голову из собственного детства, — это удивительные игрушки, которые покупала мне мама: танки, пушки, самоходные установки, все время что-то ездило и стреляло в разные стороны. Но у меня почему-то была одна и та же потребность — отломать башню и посмотреть, что же там внутри. Так, видимо, и родился будущий психотерапевт.
И вот когда я пытался это делать, тут появлялся кто-то — папа или мама — и говорил: «Боже, что же ты делаешь?» И тут появляется первое чувство. Например, злость: что же вы меня отвлекаете от такого любимого дела? Или стыд: я оказался пойманным в ситуации, где совершаю что-то такое, что объявляется противозаконным, постыдным, ужасным. То есть у меня есть возбуждение, я направляю его на какой-то объект, и оно останавливается. Я останавливаюсь. Электричество внутри осталось, возбуждение есть, а реализоваться оно не может. И вот в этот момент и возникает чувство.
В этом смысле самым важным пунктом появления чувства является фрустрация, когда я не могу прямо сейчас удовлетворить свою потребность. Например, уеду я с интенсива и буду с большой любовью и нежностью вспоминать Сашу. Пока он здесь стоит, это тоже фрустрация, потому что я не могу просто так выскочить, оставить большую аудиторию, броситься к нему на шею, обниматься и удовлетворять свою потребность в привязанности. В этот момент я понимаю, что какое-то возбуждение внутри есть, желание существует, действие есть, а реализовать его не могу. Я его останавливаю. И именно в момент этой остановки рождается чувство. Например, чувство большой нежности.
Тогда я могу зайти в интернет, открыть новую страницу и написать письмо с признанием в любви и нежности Саше. И отправить. Так я реализую свою потребность уже с родившимися чувствами. Но могу этого и не осознавать. И тогда всю жизнь, как только я вижу объект своей потребности, я сразу пытаюсь ее реализовать. Например, вижу Сашу — и сразу бросаюсь ему на шею. Или приезжает участник на интенсив, видит симпатичный для него объект и сразу начинает удовлетворять ту потребность, которая у него есть. Например, хватает тренера за руку и говорит: «Я больше от тебя никогда не отстану, потому что хочу получить от тебя очень много всего. Например, чтобы ты мне давал любовь бесконечно».
Или другой яркий способ, который в специфической ситуации интенсива тоже может возникнуть, — сексуальная потребность. Ее ведь тоже как-то надо удовлетворять. Причем с границами относительно сексуальной потребности часто ничего не понятно. Если понятно, что есть терапевт и есть клиент, и секс между ними точно не годится, то как быть со своей сексуальной потребностью по отношению к какому-то другому участнику другой группы, с которым никаких отношений вроде бы не оговорено? Фантазий на эту тему много. Но удовлетворить потребность сразу невозможно. Если бы мы могли удовлетворять ее сразу, то ни о каких чувствах речи бы не шло. Они были бы не нужны. Но поскольку в нашей жизни очень много фрустраций, именно поэтому и возникают чувства.
В этом смысле я вспоминаю фразу Нины Голосовой, на которую сначала очень бурно отреагировал, а потом стал понимать, что в ней есть смысл. Она сказала: детей нужно бить и ставить ограничения. Конечно, первая реакция — «Боже, как же детей бить?» Но потом начинаешь понимать, что речь не про буквальное насилие, а про то, что когда детям действительно ставят ограничения, первый опыт фрустрации рождает чувства. А дальше уже вопрос в том, как с этими чувствами обходиться. Потому что сама по себе фрустрация действия еще не дает гарантии, что наши чувства будут жить и будут адекватны тем потребностям, которые у нас есть. Это первая важная вещь: чувство — это остановка действия.
Вторая важная вещь: откуда маленький человек в возрасте день, месяц, год, два, три, пять знает, как называется то, что происходит у него внутри? Он ведь слов еще не знает. И очень важно, что чувство мы начинаем называть тогда, когда получаем некоторую модель и видим, как это называется. Нам это кто-то показывает, кто-то отражает, кто-то обозначает. Иначе переживание есть, а слова для него нет. А если слова нет, то и обращаться с этим переживанием очень трудно.
Бывает и так, что человек хочет любви, но не может ее получить, и у него нет другого способа обойтись с этим возбуждением. В качестве образа можно вспомнить историю про слониху, которая хочет любить слона, но не может получить этой любви. И тогда у нее нет другого способа обходиться с возбуждением, кроме как яриться, вплоть до того, что она затаптывает своих слонят. И все из-за очень простой реакции: просто хочется любви. Это вообще очень частый парадокс. Хочется любви, а вместо этого мы доставляем много боли другому человеку. Иногда другого способа заявить о своей любви у нас просто нет.
Здесь есть еще одна важная вещь: чувство — это всегда агрессия. Я использую слово «агрессия» в типичном гештальтистском понимании. Агрессия — это феномен, некоторая активность, направленная на изменение окружающей среды. Любые чувства всегда агрессивны. Говорю ли я о том, что раздражаюсь, сообщаю ли я, что раздражаюсь от тебя, или, что может показаться еще более удивительным, сообщаю о своей нежности, любви, привязанности, — и то и другое крайне агрессивно, потому что изменяет существующую границу контакта.
Еще одна вещь, которую важно понять: чувства — это всегда феномен границы контакта. Они рождаются только на границе моего контакта с объектом моей потребности. Чаще всего это человек. И только по ужасному стечению обстоятельств, по иронии судьбы, эта граница иногда оказывается очень размытой, и мои чувства некуда приложить. Тогда они становятся такими, я бы сказал, в психологическом смысле слова аутистическими. Чувства могут быть контактными, направленными на изменение моих отношений с окружающими людьми, когда я могу заявлять о потребности, которая лежит под ними. А могут быть аутистическими, когда я оставляю эти чувства только себе, превращая и трансформируя их в какое-то другое возбуждение.
Например, в то, что является типичным для моей семьи. Это еще один способ формирования чувств. Если в моей семье было принято выражать любовь при помощи агрессии, то именно так я и буду понимать любовь. Типичный случай — клиентка, выросшая в украинской семье, где способом объяснения папы и мамы в любви были постоянные семейные скандалы. И до сих пор, хотя ей уже за сорок, единственный способ убедиться в том, что ее любят, — это поскандалить с очередным любовником. И только если ему удается ее не бросить, а еще лучше — если удается бросить на неделю, а потом вернуться, тогда она понимает: да, он меня любит. Если же ей встречается человек, не склонный к скандалу, который пытается выражать все более цивилизованным способом, она решает: нет, он меня не любит. И с гневом уходит от него, хлопнув дверью, и больше не возвращается. А достаточно просто с ней поругаться — и отношение привязанности восстанавливается почти навсегда.
Это тоже очень интересная вещь, которая часто лежит в основе созависимых отношений, когда такая модель восстановления привязанности становится доминирующей в семье. А докопаться до того, что лежит в основе, очень сложно. Когда ругаются два человека, они правда думают, что ненавидят друг друга. Просто расстаться не могут. Если бы они поняли, что любят друг друга, то, с одной стороны, все стало бы сильно проще, а с другой — им пришлось бы как-то отделиться друг от друга. А это может оказаться чрезвычайно опасным.
Есть и другой способ формирования нарушений в обращении с чувствами, известный по многим книгам еще со времен работ Грегори Бейтсона. Это ситуация противоречивых посланий. Например, я все еще пребываю в большой нежности по отношению к Саше. Начинается интенсив, я приезжаю, вижу Сашу, с большой радостью, с открытыми руками бросаюсь к нему на шею, потому что знаю все, что между нами было. И тут Саша вдруг делает удивленное лицо, опускает руки, замирает, а еще хуже — отталкивает. При том что на мои письма он отвечал очень нежно. И тогда я попадаю в очень тяжелую ситуацию. Потому что мои чувства, которые вроде бы были приемлемыми, оказываются неуместными, не имеющими права на существование.
Я как тридцатиоднолетний человек могу с этим как-то обойтись. Например, обидеться. Или, скорее всего, сначала столкнуться с сильным чувством стыда, потому что, кажется, сделал что-то не очень уместное. Иногда хочется быстро дезориентироваться, спрятаться, закрыться руками, исчезнуть. Это чувство. И это еще более-менее цивилизованный выход. Стыд — не самое приятное чувство, и он лежит в основе большинства пограничных расстройств. Это тяжелое хроническое чувство. Но тем не менее это лучший способ, чем если то же самое происходит с маленьким ребенком, который еще не умеет обходиться даже кривым, косым способом с тем, что с ним происходит.
Тогда маленький ребенок понимает, что безопаснее вообще не заявлять о своих чувствах. И тогда происходит очень известный феномен: чувство отщепляется. Теперь для меня безопаснее не чувствовать вообще. И этот феномен очень часто может привести к совершенно клинической алекситимии, когда возбуждение я все равно буду чувствовать, но оно останется только телесным симптомом. Тогда на вопрос «Что ты чувствуешь?» я могу ответить: «У меня распухла голова». А как это связано с твоим переживанием? Не знаю. Эта связь оказывается разрушенной. Как будто цепочка между моими ощущениями, которые, конечно же, все еще есть, и моими чувствами оказывается разорванной.
Причем разорвать легко, а вот соединить потом иногда требует целой терапии. Это одна из задач терапевта. Практически в каждом случае терапии это так или иначе является задачей. Для некоторых это первичная, базовая задача, которая может растянуться на годы. Для других прогноз лучше, но тем не менее эта связь должна быть восстановлена. В общем, все, чем мы занимаемся в гештальтерапии, — это вот этой ниточкой соединения между моими желаниями и тем, что реально оказывается в результате осуществления моих желаний.
И еще стоит сказать о том, что деление чувств на низшие и высшие кажется мне довольно искусственным, хотя, конечно, такое деление существует. Я бы скорее говорил о другом: есть простые эмоциональные переживания, а есть сложные, комплексные, которые связаны уже не только с самим эмоциональным переживанием, но и с отношенческим компонентом. Например, моя злость может быть довольно простым переживанием. Это может быть реакция на фрустрацию, которая возникла здесь и сейчас. А чувство любви или привязанности к другому человеку — это уже более сложное чувство.
С другой стороны, можно выделять чувства позитивные и негативные. Но это тоже очень условный феномен, в большой степени связанный с культурой. В одной культуре какой-то набор чувств считается типичным, приемлемым, правильным, а другой набор — запрещаемым, нежелательным. Причем культура здесь — это не только культура страны, нации или большой группы, в которой мы находимся. Это может быть и культура моей семьи. Если в моей семье был определенный набор чувств, то с большой вероятностью именно этот набор чувств я и буду предъявлять для того, чтобы чего-то для себя получить.
Каждый из нас получает некоторый репертуар, некоторый набор чувств, с которыми дальше идет по жизни. Следующий момент, о котором стоит немного рассказать, связан с проскакиванием чувств. Если мы опираемся на идею о том, что чувство — это остановленное действие, то, в общем, для того, чтобы не чувствовать, достаточно просто не останавливать действие. Все очень просто. Иногда в психотерапии мы это называем отыгрыванием. Если я напрямую, без фрустрации, реализую свое желание прямо сейчас, что, например, характерно для большинства пограничных расстройств, тогда необходимость в чувстве просто отпадает. Зачем мне чувствовать, если я могу это получить прямо сейчас? Если я начну топать ногами и кричать, что хочу вот этого, и в моей модели мира я всегда это получаю, то у меня нет необходимости что-либо чувствовать. Правда, это не очень адаптивно в реальной ситуации, но тогда я об этом могу просто забыть. Мне незачем чувствовать.
Мы называем это отыгрыванием, и оно, как мне кажется, может быть выражено в нескольких формах. Отыгрывание может быть связано со сбросом напряжения, которое есть. Вы, наверное, замечали это и за собой. Сидите вы в группе, вам вроде хочется что-то сказать, но вы считаете, что пока это не очень уместно, и молчите. Кто-то начинает говорить о своих событиях, вам кажется, что это не очень значимо и скучно. Вы сидите, начинаете злиться, а злость пока еще не может о себе сообщить. Она маленькая, чуть-чуть чувствуется — ну и что про нее говорить? Потом спустя какое-то время этого безобразия, которое, как вам кажется, царит в группе, вы начинаете злиться очень сильно, взрываетесь и говорите: боже, здесь происходят какие-то ужасные вещи, я не хочу здесь быть, хочу уйти. Это в лучшем случае. А в худшем человек просто убегает совсем из группы. И вот так ему чувствовать уже не надо. Он просто с того возбуждения, которое накопилось, сразу реализует действие. Тогда, собственно, чувствовать не надо.
Если это отпускать на самотек, то есть не давать этим переживаниям остановиться, то нет шансов вернуть человека к истокам его потребности, к тому переживанию, которое у него возникает. Отыгрывание может быть не только способом сброса напряжения, оно может быть и некоторым фантазийным способом удовлетворения потребностей. Например, когда у человека возникает какая-то потребность, и он точно знает, что никогда не сможет удовлетворить ее в реальности, он воссоздает себе какую-то картинку, фантазию, которая оказывается полезной для удовлетворения этой потребности. Это может происходить в диапазоне от достаточно безболезненной фантазии до психотических нарушений, когда новая реальность, которая появляется, начинает конкурировать с той, которая есть.
Например, одна из первых клиенток, которая меня тогда сильно напугала, имела большие сложности с восстановлением контакта с мужчиной. Она пришла и на первой сессии сказала вещь, которая меня тогда очень испугала: что она живет в другом мире. Когда я стал спрашивать, что это такое, она стала описывать, что у нее есть своя планета, у нее там есть молодой человек, зовут его генерал Конор. Потом, когда мы стали выяснять, оказалось, что генерал Конор — это, помните, из «Судного дня» Джон Конор, маленький мальчик, который вырос и стал генералом. У нее своя планета, и когда ей становится невыносимо в контакте с людьми, на работе, которую она выполняет, она может фантазийно переместиться в ту реальность. Единственное, что контакт с реальностью она сохраняет. Стоит только ее отвлечь, позвать — она оттуда возвращается сюда. Она просто не в силах осознавать напряжение своих потребностей здесь, которые никак не могут реализоваться. И тогда создается некоторый виртуальный способ, в котором потребность как будто может быть удовлетворена.
Еще один способ, про который мы не сказали, но который, на мой взгляд, едва ли не один из самых важных, — это то, какое значение для обращения с чувством имеет травма. Случается так, что фрустрация, про которую мы уже говорили и которая формирует чувство, вызывает переживание настолько сильное, что моя психика не в состоянии с ним справиться. Буквально у нас в языке есть слово «невыносимое чувство». Это для меня невыносимо — слышали, наверное. Если чувство становится настолько сильным, что его буквально нельзя вынести.
Кстати, слово «вынести» я здесь использую в двух смыслах. Один смысл — «невыносимо», то есть мне невозможно больше нести это в себе, оно настолько тяжелое, что вызывает безумное количество боли. Это одно значение. А второе, которое всю ситуацию сильно усложняет, — это то, что это чувство невозможно вынести из себя. Его невозможно сделать достоянием границы контакта. И вот этот клинч: сам нести не могу, настолько больно и тяжело, а разместить в контакте с другими людьми тоже не могу. В этом смысле слово «невыносимо» в своей этимологии содержит такой клинч: я не могу и сам это нести, и не могу это разместить.
Это может быть спровоцировано каким-то сильным травматическим событием. От явных вещей, например инцестуозных отношений с родителями, до менее явных событий — например, отвержения когда-то значимым человеком в далеком детстве. И это само по себе могло не явиться травмой — это очень важная вещь. А спустя некоторое время, спустя 30 лет, какое-то событие намекнуло на ту травму, которая была, и вот уже это событие оказалось травматическим. Оно схлестнуло в себе какие-то переживания, с которыми я не смог никак обращаться.
В этом есть одна очень большая ценность чувства, и поэтому мы говорим о том, что чувство важно. Если нам удастся помочь нашему клиенту сделать чувства выносимыми, а здесь, как вы видите, есть два способа, и второй в этом смысле более благоприятный, с хорошим прогнозом, если мы поможем клиенту разместить чувства, которые ему казались невыносимыми, на границе контакта с нами, тогда окажется, что эти чувства могут быть переработаны. О них теперь можно говорить.
В этом смысле большое значение имеет человек, который находится рядом. Если мои чувства оказываются мне невыносимыми, то чаще всего потому, что у меня есть фантазия, что другие люди тоже их не вынесут. Если я начну рассказывать о своей боли, то другой человек может оказаться разрушаемым. Частая ситуация: если я начну злиться, это может оказаться травматичным и разрушительным для человека, который стоит передо мной. Если я расскажу своему терапевту о том, как меня насиловали, то это может оказаться безумно болезненным для терапевта, и у него просто снесет крышу, он от боли не будет знать, куда деться.
И в этом смысле терапевт — это тот человек, который является, как вы тоже слышали, некоторым контейнером для переживаний, которые у меня есть. Если клиент может разместить свои переживания, рассказать их терапевту и при этом видит, что терапевт не разрушается, то есть он не прерывает контакт, остается в контакте, слушает, может сопереживать, может плакать, может испытывать боль, но при этом не разрушается и находится рядом, тогда у меня появляется опыт, что мои чувства, может быть впервые за последние 30 лет моей жизни, кому-то оказались важными.
И сейчас, спустя такой длительный промежуток жизни, я начинаю становиться способным размещать свои переживания с другими людьми. Если я начинаю быть способным говорить о своих чувствах, я начинаю быть способным говорить и о своих желаниях, которые лежат за ними. Тогда какие-то коллизии любви, которые привели меня к боли в моей истории, теперь могут получить шанс на развитие. Я могу попробовать делать это по-новому. Так женщина, которая оказалась травмирована первым браком, или мужчина, которого она полюбила, к которому привязалась, а он ее бросил, формирует идею о том, что больше… всем успехов. Это такая вспомогательная фраза.
Поэтому вопрос «Что ты сейчас чувствуешь?» в гештальтерапии — это не дежурная формальность. Это попытка вернуть человека к той самой точке, где его возбуждение, его потребность, его переживание и его контакт с другим человеком снова могут соединиться.
