Добрый вечер. Добро пожаловать. Первое, чем я хочу с вами поделиться, — это моя тревога. Вы волнуетесь? Я сейчас очень волнуюсь. Уже много людей говорили об этом, об обсессии, и я переживаю, смогу ли удовлетворить ваши ожидания.
Когда мы с Анной говорим о гештальттерапии, важно помнить, что существовало целое движение, тенденция, теоретические выкладки по поводу различных патологий именно в рамках психотерапии. На протяжении многих лет мы воздерживались от этого, потому что само слово «психопатология» несет в себе слишком много от медицинской модели. Как только оно появляется, сразу возникает разговор о естественном, нормальном и патологическом. А вместе с этим — ссылка на диагностику, на классификации людей по группам. С точки зрения гештальттерапии это проблематично, потому что она позиционирует себя со стороны феноменологии. И границы между нормальным и ненормальным здесь являются скорее статистическим вопросом: что считается нормой. Мы же исходим из того, что человек страдает чем-то и в какой-то степени потерял свободу поступать иначе.
Если вы знаете человека, который страдает обсессивными и компульсивными состояниями, с которыми он не в состоянии совладать, не в состоянии их проконтролировать, то с точки зрения патологии можно сказать так: человек не может поступать иначе, он поступает так, как поступает. Поэтому гештальттерапию интересует скорее патологический опыт больного, а не сама патология как абстрактная категория. Психотерапевта-гештальтиста интересует субъективный, индивидуальный, личный опыт, а не объективная причина как таковая.
Основатели гештальттерапии Гудман и Перлс писали, что, применяя типологию, вместо того чтобы действительно открывать то, что происходит в настоящем, мы очень быстро начинаем понимать абсурдность этих вещей, потому что никакой тип не соответствует какому-то конкретному индивидууму. И точно так же наоборот: каждый индивидуум обладает либо всеми, либо каким-то набором этих качеств. Из этого определения, с моей точки зрения, следуют два вывода. Первый — невозможность говорить о своих пациентах в четких типологических терминах, потому что опыт учит нас: не существует человека, который полностью соответствовал бы описанию из учебника. Второй вывод состоит в том, что открывать нужно именно то, что происходит в настоящем.
Учитывая, что вы находитесь в гештальт-центре, у вас есть базовое знание о гештальттерапии. Мы работаем на границе контакта, в терапевтических отношениях, с тем, что происходит, с тем, что представляется перед нами. И вот Гудман и Перлс пишут: настоящая ситуация всегда представляет собой пример всей возможной реальности. Она состоит из организма, его окружения и его потребностей. Конечно, можно задаваться обычными вопросами, которые касаются структуры поведения: какие отношения существуют между организмом и его окружением, и в какой момент этот организм оказывается в состоянии, когда уже не может удовлетворять собственные желания и потребности.
Такой способ отношения к опыту субъекта включает в себя понятие границы контакта, которое служит для определения любого контакта индивидуума, включая и терапевтический опыт. Мы встречаем организм и его окружение, переживающие опыт этого контакта в определенное время и в определенном месте. И когда пациент предстает перед нами как зависимый от навязчивого поведения, мы задаемся вопросом: что же хотел нам сказать этот пациент, предъявляя нам именно это? Что этот человек стремится получить здесь вместе со мной?
Мы считаем, что терапевтическое отношение — это отношение реальное и что можно работать, основываясь именно на реальности этой встречи, даже не делая обязательных ссылок на прошлое, на то, что было, какая была патология и так далее. Потому что, как писал Отто Ранк, психоаналитик, современник Фрейда, оказавший очень существенное влияние на работу и творчество Гудмана, терапевтическое отношение представляет собой реальный, подлинный опыт, в котором пациент реагирует в каждом случае в зависимости от присущей ему личной модели. И это, пишет Отто Ранк, обязывает нас рассматривать каждый случай особым, изолированным способом. Он говорит, что необходимо вырабатывать теории, предназначенные только для данного конкретного случая, и не пытаться применять их к следующему пациенту.
Но как достичь этого? Как можно работать здесь и сейчас? Каким способом можно подойти к обсессивному человеку? К тем, кто, как говорит Шор, французский психотерапевт, как только мы к ним приближаемся, начинают нам противостоять изо всех сил. Любой подход к ним эти люди воспринимают как личную опасность. Моя гипотеза заключается в том, что стыд является частью фоновой проблематики. И, как писал Жан-Мари Робин в одной из своих статей о стыде, даже если это покажется парадоксальным, терапевтическое отношение не является лучшим методом приближения к человеку, который испытывает глубокое чувство стыда. И тем не менее человек все-таки обращается к нам и просит о помощи. И с этим нужно что-то делать.
На мой взгляд, единственный способ, при помощи которого можно приблизиться к такому человеку, — это создавать ситуацию доверия. Это значит уважать опыт другого человека и любыми способами избегать того, чтобы делать ему стыдно. Больше двадцати лет назад в моей клинической практике был случай с женщиной, назовем ее Сара. Она обратилась ко мне по поводу обсессивной проблематики. Это была молодая женщина, у нее был жених, и я предложил, чтобы он не присутствовал на сеансе терапии. Вместо этого я предложил ему записать всю сессию на кассету. Я даже не прикоснулся к ней. И она ушла вместе с этим кассетником. Этот кассетник во время сеанса послужил гарантом ее безопасности. Через шесть сессий эта женщина прекратила терапию. Я был очень фрустрирован и обратился с этим случаем к своему супервизору. И тот помог мне понять, что вполне возможно, эта женщина переживала мой интерес к ней и к ее болезни как угрозу. И она сбежала.
Теперь я расскажу вам о структуре обсессивного поведения при помощи тех способов, которыми пользуются гештальтисты, чтобы объяснить сам момент контакта, то есть структуру четырех фаз: преконтакт, контакт, финальный контакт и постконтакт, а также функции Self: функцию Id, функцию Ego и функцию Personality. В преконтакте появляется некая чувствительность, которая создается либо самим организмом, либо окружающей средой. Это и называется базой функции Id. Это данная ситуация, данная возможность. Но обсессивный человек не может вынести этой смутности, этой неопределенности. У людей, подверженных обсессивному расстройству, импульс не является ни первым этапом, ни отправной точкой свободного определения. Скорее они воспринимают его как своего врага. Лакан говорит о них как о живых мертвецах.
Дальше мы увидим, что потребность должна быть идентифицирована. Это телесное ощущение должно быть узнано, признано и принято, чтобы можно было ориентироваться в мире. И вот функция Personality у этих обсессивных людей, у которых очень многочисленны проекции, проявляется в том, что их действия оказываются как бы фальшивыми действиями. В этом смысле обсессивные мысли и компульсии используют механизм проекции, как в фобии, когда проблема помещается в какое-то место, где самой проблемы нет. Для другого человека это не проблема. Автобус, в который хочет сесть человек, подавленный тревогой, сам по себе не проблема. Десерт, который беспокоит обсессивного человека и который он хочет как-то особым образом упорядочить, тоже не является проблемой сам по себе. Но одновременно именно эти вещи становятся частью проблемы. Единственный способ, который эти люди находят, чтобы выжить, — это перенести свою тревогу, свое возбуждение именно в это место. Вот почему в учебнике по гештальттерапии они названы фальшивыми действиями.
Вы видели фильм «Авиатор» с Леонардо Ди Каприо? Это почти картинный случай человека, подверженного обсессивной симптоматике. Каждый раз, когда он оказывается в какой-то непредвиденной ситуации, у него начинаются тики, ритуальные действия, какие-то повторяющиеся вещи. Вспомните сцену в ресторане, где он был с Эрролом Флинном, и туда пришли еще люди, которых он не приглашал. Это ситуация, которую он не предполагал: люди захватывают его территорию, его пространство. И более того, когда официант приносит тарелку, на которой все разложено по порядку, четко выровнено, кто-то берет один из кусочков и нарушает всю выстроенную конструкцию. И мы видим, какие усилия приходится совершать герою Ди Каприо, чтобы сохранить на лице невозмутимость, чтобы совладать с собой при виде этого. Он же хочет быть очень воспитанным, очень культурным. Здесь есть полярность.
Теперь возьмем Марию Шарапову. Когда ей идет подача, она делает одно и то же движение, снова и снова. Я бы сказал, что эти люди не просто выбирают это сознательно. Это их способ справиться с возбуждением и тревогой, которые они испытывают на корте. Если вы посмотрите, как играет Надаль, у него тоже есть свои ритуалы, хотя внешне он может выглядеть очень спокойным. Так вот, те функции, которые для Надаля и Шараповой являются своеобразным ритуалом, для обсессивного человека тоже выполняют определенную функцию.
Для человека, подверженного обсессивному поведению, это и плохо, и необходимо. Я бы хотел спросить вас: какие чисто ритуальные вещи свойственны вам самим? Что вы всегда делаете одним и тем же образом? Какую функцию выполняет этот ритуал? Пиаже говорил, что у детей есть магические ритуалы, ритуальные игры. И вы видите, что существует очень тонкая граница, очень тонкая линия, которая разделяет нормальное и ненормальное. Пиаже говорит, что эти ритуальные игры ребенка нужны именно для того, чтобы разрешить те проблемы, которые у него существуют в отношении собственного тела, собственной агрессивности, собственных страхов.
Например, ребенок может снова и снова играть в мытье, в очищение, в наведение порядка. Или, наоборот, в другой ритуальной игре он может «декапитировать» куклу, отрывать ей голову, перерезать горло. Это уже скорее связано с попыткой справиться со своей собственной агрессивностью. Или он играет в куклы, в путешествия, в расставания, в сепарацию, чтобы справиться со страхом расставания. Пиаже говорит, что ребенок не отдает себе отчета, зачем и с какой целью он это делает. Точно так же и человек, подверженный этой болезни, тоже не отдает себе отчета, для чего он это делает. Но функция всегда существует. И проблема заключается в том, что нужно найти эту функцию, которую он должен вспомнить. Что именно он замещает с помощью этого состояния? Что именно заменяет эта обсессия?
Существуют разные компортаменталистские техники, которые предлагают контролировать свои обсессии: не говорить, не делать, считать «один, два, три», заменять одну компульсию другой, более легкой, по сравнению с той, которую человек обычно предъявляет. То есть заменить компульсию на другую компульсию, которая дает ему смысл контроля. Но вопрос остается тем же: какую функцию это выполняет?
Есть французская пьеса Лорана Баффи, по которой был снят фильм, она называется «Ток-ток». Это история шести обсессивных пациентов, которые собрались в приемной психиатра. Доктор не приходит, потому что его самолет не вылетел из Франкфурта, и тогда они спонтанно устраивают себе групповую терапию. Каждый предлагает другому что-то в отношении его особой обсессии. Один не может наступать на швы между плитами. Другой все время проверяет, что у него в карманах. И так далее. Когда они образуют терапевтическую группу, они просят друг друга контролировать свои обсессии хотя бы в течение минуты. Все молчат, все стараются. Но в конце этой истории они действительно оказываются способны не переживать свои компульсии так, как раньше. Как им это удается? В какой-то момент одному из участников группы понадобилась помощь, и женщина, которая не могла пройти по шву между досками, совершенно неосознанно, чтобы помочь другому, сделала именно это. То есть она смогла переступить через свою компульсию ради контакта.
Одна из целей терапии состоит в том, чтобы человек увидел существующую между его мыслями и действиями связь, тот контакт между ними, которого раньше не замечал. Один из моих пациентов, гомосексуалист-католик, который ежедневно ходил в церковь, пришел ко мне на сессию и признался, что в церкви у него возникало желание потрогать за гениталии каждого из мужчин. Но потом выяснилось, что и меня он хотел схватить каждый раз, когда я ставил его в затруднительное положение. И в этом случае мы уже могли говорить о его гневе на меня.
Есть еще случай, о котором рассказывает Перлс, — пациент по имени Роберт Морфит. У него была проблема с «невидимостью»: он не видел мужчин, не видел женщин, и в то время, когда он их как будто не видел, у него возникали какие-то странные, шокирующие мысли. Он поделился этим с Лорой Перлс. А Лора, поскольку работала в подходе «здесь и сейчас», сказала ему: посмотри на меня. Посмотри на меня внимательно. Ты можешь меня описать? И он, как человек очень напряженный, начал описывать ее подробно. Но одну вещь он пропустил: он ничего не сказал о бедрах. Лора заметила: ты не говорил о моих бедрах. И тогда Роберт ответил, что у Лоры бедра слишком широкие.
Он не мог видеть в себе невозможное, несовершенное. Он требовал от других совершенства. Если он замечал, что у Лоры слишком широкие бедра, значит, он видел в ней что-то несовершенное. А в себе несовершенное он видеть не мог, потому что должен был быть совершенным, без каких-либо недостатков. Поэтому лучше было этого не видеть. Функция Personality у таких больных может говорить о человеке не только то, кем он является, но и то, кем он должен быть.
Поэтому на фазе контакта множество интроекций и проекций способствует тому, что поле сужается. Там, где в окружающей среде есть какие-то возможности, при помощи этих проекций и интроекций поле сужается настолько, что в нем остаются только те вещи, которые человек способен принять.
И вот мы переходим к фазе финального контакта, где уже можно было бы каким-то образом расслабиться и позволить себе более свободные действия. Но именно для таких людей это очень сложно, потому что они пытаются контролировать все. Для обсессивного больного это крайне трудно: он постоянно стремится все держать под контролем. А слияние предполагает огромнейшее доверие к другому человеку. Это значит отдать свою жизнь в руки другого, пустить другого в свою собственную жизнь, а самому проникнуть в его жизнь. Все это вводит элементы взаимного допущения: впустить кого-то с его собственными эмоциями, с его собственными чувствами, с моими чувствами по отношению к нему. Но как я могу проконтролировать этого другого?
Есть люди, которым нужно все разложить по полочкам. У них есть друзья на работе, друзья в школе, отдельно семья, отдельно теннисный клуб. У них есть возможность раскладывать вещи по отдельным коробкам. Им нужно всегда знать, что делать. Поэтому в терапии, когда мы пытаемся приблизиться к такому человеку и спрашиваем: «Что я могу сделать для тебя?», это уже воспринимается так, будто я засовываю палец ему в ранку, потому что это проникновение в его систему, проникновение в его мир.
И вместо того чтобы говорить: «Что я могу для тебя сделать?», лучше так не говорить. Надо говорить: «Что мы можем сделать с этим?» Это все равно будет сложно, но в формулировке должно присутствовать «мы»: что же мы можем сделать с этим? И это напоминает нам о том, что в реальности, вероятно, существует какая-то травма в его жизни. Потому что человек-эготист, а мы знаем, что эготизм — это вариант ретрофлексии, это максимальный самоконтроль. Он находится в модальности эготиста, чтобы как-то связаться с другим.
В его истории, как правило, было что-то разрушительное: когда ему нужно было сопровождение, его оставляли одного. Или, наоборот, это были люди, которые потеряли свое пространство. И в одном, и в другом случае его потребность, его желание, его чувство, его эмоция не находили никого, кто согласился бы их принять.
Работать с такими пациентами очень сложно. Нужно работать на доверие, обязательно выстраивать доверие в терапевтических отношениях. Нужно работать с его ретрофлексивными механизмами, нужно помогать ему увидеть, что его обсессивные мысли не случайны, что они появляются именно тогда, когда в его жизни создается какая-то конкретная ситуация. Это должно быть связано с жизненным опытом. Что происходило днем, сегодня утром, с кем ты был? Нужно прорабатывать недоверие. Нужно работать так, чтобы он встретился с тем фактом, что эти обсессивные мысли не возникают случайно, а появляются тогда, когда в его жизни есть конфликтная ситуация.
Часто у таких людей не было друзей, с которыми они могли бы поделиться своими заботами, переживаниями, чувствами. И я задаю вопрос: скажи, а вот с этими друзьями ты можешь поделиться своими невзгодами, своими переживаниями, своими чувствами? И в ответ слышу: а зачем это надо? Бесполезно. Зачем это надо?
Тогда я спрашиваю его: а здесь, в этой группе, ты хочешь что-то с кем-то разделить? И вот эти обсессивные больные очень критически относятся к эмоциональным проявлениям других людей. Они не воспринимают это как нечто подлинное. Но я помню первый день, когда один из них появился у нас. Он признался, что играет на фортепиано и обожает Бетховена. И тогда я предложил ему: а можешь ли ты передать нам свою страсть к Бетховену? Можешь ли ты назвать какое-нибудь его музыкальное произведение, которым ты восхищаешься?
И вот тут он смог это сделать. На его лице появилась улыбка. Он говорил нам о Бетховене, начал комментировать, что именно стоит послушать, какие увертюры. А потом, когда он написал свои воспоминания, он описал этот случай в своих мемуарах как именно тот момент, благодаря которому ему удалось изменить свои отношения с окружающими людьми. Это был случай, который приблизил его к другим, сблизил его с ними. То есть нужно придумать что-то такое, чем он мог бы поделиться с другими людьми.
И я закончу словами Роберта Морфита, сказанными после девяти лет терапии с Лорой Перлс. «Да, конечно, я не выздоровел. У меня по-прежнему остались те вещи, которые у меня были. Но у меня появился симптом, которого раньше никогда не было. Я получил опыт определенной тревоги. Это чувство до встречи с Лорой у меня никогда не появлялось. Симптомы, которые были, существенно уменьшились по своей интенсивности, по своей силе. Но, в принципе, я чувствую. Я живу.
Я понимаю теперь, что когда Лазарь родился, у него так же не работала одна нога, у него так же были редкие волосы, у него так же был дурной запах изо рта, как и перед его смертью. Но он знал, что он умер, а теперь он жив. И сегодня, когда я иду по улице, я могу смотреть на людей, на мужчину или на женщину, и чувствовать привязанность, чувствовать страх, чувствовать интерес или возбуждение. Лора и я совершили чудо. Я вернулся к жизни».
