Леню Равича представили как первого коллегу из Израиля. Многие уже читали его книгу «Забавные случаи на пути просветления», и поэтому его попросили немного рассказать о деятельности альдератейцев в Израиле, а потом — о своем подходе и о практике использования юмора в психотерапии и обучении. Договорились, что в середине будет небольшой перерыв для вопросов, а если останется время, можно будет сделать маленькое упражнение, связанное с юмором в психотерапии, чтобы немного попробовать то, что Леня делает и что будет на мастерской в среду, на воркшопе с шести до девяти.
Леня начал с того, что для него честь быть здесь. Когда он получил приглашение приехать в Москву, он сразу его принял. Дочь спросила его: зачем ты туда едешь? Он ответил: в моем возрасте нельзя ни от чего отказываться, потому что никогда не знаешь, будет ли у тебя еще один шанс это сделать. Каждый день — мой последний день, потому что однажды я окажусь прав. В этой шутке уже слышен его способ смотреть на жизнь: с юмором, но при этом совершенно всерьез.
Потом он сказал, что хочет немного рассказать о своей жизни, о том, как его путь привел его к гештальту и где он находится сейчас. Он родился в маленьком местечке в Коннектикуте, в Соединенных Штатах. Сначала он начал изучать театр. И произошло это почти случайно: он лежал в кровати, увидел слово «театр» и вдруг пошел в эту сторону, хотя совсем не предполагал этим заниматься. Потому что, как он говорит, если ты еврейский мальчик, то должен стать доктором, бухгалтером или юристом. Иначе нормальная еврейская девушка на тебя не посмотрит, и ничего у тебя не получится. Если ты придешь в дом к девушке, а ее отец спросит, чему ты учился, и ты не ответишь «медицина», то на тебя посмотрят очень неодобрительно. Его семья, конечно, ожидала, что он тоже станет врачом. Но, как он говорит, у космоса были другие планы.
Он записался на театр и матери об этом не сказал. Матери он сказал, что пойдет учиться, чтобы стать профессором, и она согласилась. После окончания колледжа его призвали в армию, а потом он переехал в Нью-Йорк, чтобы стать актером. Он стал шекспировским актером, и ему это очень нравилось. Но, как это часто бывает у актеров, были периоды, когда работы не было совсем, а значит, не было и денег. Зато у него уже была университетская степень, и поэтому он продолжил обучение в Нью-Йорке и решил подрабатывать учителем на замене: если учитель болен, звоните мне, я приду. За это хорошо платили — сто долларов в день. Он думал, что будет актером, а когда не будет ролей, а это происходило постоянно, будет преподавать. Но звонить ему стали каждый день: Бруклин, Бронкс, Квинс, Манхэттен. И неожиданно он обнаружил, что преподавать ему нравится даже больше, чем играть. И он, по его словам, возненавидел себя за это, потому что собирался быть актером, художником, а не учителем. Но космос, спираль, его внутренние проводники говорили ему: ты учитель.
Потом он вспомнил 1963 год, когда был убит президент Джон Кеннеди. Для него мир тогда рухнул. Он почувствовал, что Америка больше не его страна. Его президент умер, и он больше не мог там оставаться. Ему захотелось уехать куда-нибудь еще. Он пошел в японское посольство и сказал: я преподаватель английского, возьмите меня в Японию, посадите на рисовый коврик, только заберите меня из Америки, я буду преподавать где угодно. Ему ответили: нет, ты не гражданин Японии. Тогда он пошел во французское посольство и сказал: отправьте меня в винный район, только заберите меня из Америки, я буду преподавать английский во Франции. Там ему тоже ответили: нет, ты не французский гражданин.
Вечером он встретился с приятельницей. Ему было двадцать семь лет. Она спросила: а почему бы тебе не поехать в Израиль? Если ты поедешь в Израиль, у тебя будет бесплатный билет на самолет, шесть месяцев на изучение иврита, тебе не надо будет работать, ты будешь считаться старшим студентом и ни за что не будешь платить. Он сказал: замечательно. А где находится Израиль? Тогда еще не было айфона, как он шутит, и ему пришлось идти в библиотеку. Он попросил карту и стал искать Израиль. Он увидел Сирию, Ливан, Египет, Грецию, Турцию, но Израиль найти не мог. Тогда он начал искать в море. И действительно, слово «Израиль» было написано в Средиземном море, а стрелочка указывала на крошечное место на берегу, где эта страна должна была быть. Она была слишком маленькая, чтобы на ней уместилось само слово. И он добавляет: именно в Средиземном море многие люди и хотели бы видеть Израиль, но это уже политика, и в нее он сейчас вдаваться не будет.
На следующий день его внутренний руководитель снова сказал ему: бросай Америку, езжай в Израиль. Он не очень понимал, что сказать матери, но этот внутренний голос был сильнее всего остального. Он говорит, что его всегда приводили туда, где ему нужно было быть, и он следовал за этим без лишних вопросов. Ему было страшно, но он знал: если будет слушать, все будет в порядке. Он пошел в израильское посольство и сказал: дайте мне бесплатный билет на American Airlines. Мужчина в посольстве попросил его сесть и стал задавать вопросы. Ты что-нибудь знаешь об Израиле? Нет. У тебя там есть семья? Нет. Друзья? Нет. Ты знаешь иврит? Нет. А какая у тебя профессия? Я шекспировский актер. На это чиновник сказал: ну, там вы будете очень успешны. Леня спросил: откуда вы знаете? И тот ответил: потому что в книге Давида сказано, что Бог защищает идиотов.
Дальше он рассказал историю знакомства со своей женой. Его внутренний проводник сказал ему, что она будет там, и он стал ждать. Он услышал, как говорит какая-то женщина, и, даже не глядя на нее, сказал себе: это она. И тут возникла проблема: как подойти и познакомиться? Нельзя же просто сказать: добрый день, меня зовут Леня, вы моя жена. Он уже знал, что это его жена, но она-то этого не знала. Они начали разговаривать. Она жила в Иерусалиме и была в отпуске. Сказала, что завтра должна возвращаться. Тогда он предложил помочь ей с чемоданами и отнести их к автобусу. На следующий день он проводил ее, поднял чемоданы наверх, она села, и он подумал: возможно, я больше никогда ее не увижу, значит, надо сказать правду. И он сказал ей: я твой муж. Иди домой и скажи родителям, а на следующей неделе я приеду, познакомлюсь с ними и попрошу твоей руки. Она ничего не сказала. Не спросила почему, не сказала нет. Она просто сказала: хорошо.
На следующей неделе он поехал к ней. Семья была большая: восемь детей в маленькой квартире, религиозные люди. Но они приняли его очень тепло, и он почувствовал себя как дома. Он спросил ее отца, когда они могут пожениться, как можно скорее. Отец ответил: не раньше двадцать первого декабря. Леня спросил: почему? Тот сказал: потому что посередине Ханука, надо подождать. Они познакомились пятого ноября, а поженились двадцать первого декабря. Знали друг друга всего шесть недель. Но, как он добавляет, поскольку она была религиозной, знали они друг друга не слишком близко. Их первый сын родился в 1966 году. Сегодня он актер, продюсер и режиссер, и они вместе выступали в Израиле.
В 1967 году, когда сыну было всего шесть месяцев, началась война, известная как Шестидневная. После войны, двадцать первого июня, они решили поехать в Соединенные Штаты, в Бирмингем, штат Алабама, потому что там жила его сестра — единственный близкий человек из семьи. Его жена хотела стать psychiatric social worker, психиатрическим социальным работником, а он хотел быть учителем. И тут он описал, каким был Бирмингем, Алабама, в 1960-е годы. Там существовал апартеид: черные жили здесь, белые — там; был театр для черных, школа для черных, питьевой фонтанчик для черных, туалет для черных, а все остальное — для белых. Единственное место, где черный и белый могли оказаться вместе, — это лифт.
Когда он приехал в Алабаму, там не было белых мужчин-учителей. Все учителя были женщинами, потому что зарплата была настолько низкой, что это означало жизнь в бедности. Четыре с половиной тысячи долларов в год считались бедностью, а пять тысяч в год платили учителю. То есть если ты учитель, ты живешь в бедности. Но ему нужно было быть учителем, а не кем-то еще, потому что именно это, как он говорит, велели ему его проводники.
Потом он перешел к тому, как пришел к гештальту. Ему нравится гештальт за его гуманистический подход. Его сестра переехала в Новый Орлеан и пригласила его туда в гости. И в это время его внутренние голоса уже очень громко говорили ему: гештальт, гештальт, гештальт. Когда он приехал в Новый Орлеан, сестра познакомила его с женщиной по имени Энн Тичворт. Ему понравилась ее модель гештальта, потому что у нее были и пациенты, и обучение. А он сам не был психологом, он был учителем. И он решил: я вернусь в Израиль, возьму ее модель и буду преподавать гештальт. Я не психотерапевт, это моя жена психотерапевт, а я — учитель.
Вернувшись в Израиль, он захотел открыть институт под названием Gestalt Institute, почти ничего не зная о гештальте. Но он говорит, что не верит в то, что сначала обязательно нужно знать, а потом делать. Иногда нужно делать, потому что тебе сказали: делай. Он говорил своим проводникам: я не знаю гештальта. А они отвечали: замолчи и просто делай, что тебе говорят. Тогда ему пришлось искать человека, который действительно что-то знает о гештальте, потому что сам он не знал, что это такое. И он нашел женщину по имени Сьюзи. Он думал, что она знает гештальт, а она думала, что гештальт знает он. Так они и открыли первый институт гештальта в Израиле.
Тогда в Израиле не было никакого гештальт-института. Был один гештальт-терапевт в Иерусалиме и один в Тель-Авиве, но именно они стали центром, и к ним начали приезжать люди отовсюду. Потому что гештальт очень привлекателен, он очень человечен. Там не нужно лежать на кушетке, пока доктор записывает свои интерпретации. Это встреча, как у Мартина Бубера, встреча душ. Между терапевтом и пациентом нет принципиальной разницы. Вы оба находитесь здесь и сейчас, в самих себе, со своей осознанностью. Сам он не практиковал психотерапию в обычном смысле. К нему приходили большие группы, как эта, чтобы учиться, и он работал с ними интуитивно.
Однажды кто-то задал вопрос по теории. Он сказал: спросите Сьюзи, она знает гештальт. А Сьюзи сказала: спросите Леню. И тогда выяснилось, что каждый из них думал, будто знает другой. После этого они решили поехать в Los Angeles Gestalt Institute. Там в это время преподавали в Италии, и они поехали туда на две недели. Вернулись уже с чуть большим пониманием.
Потом Сьюзи однажды сказала ему: ты замечаешь, что когда люди приходят к нам учиться, они очень много смеются? И в смехе есть что-то терапевтическое. Он спросил: а почему они смеются? Она ответила: потому что ты смешной. Он удивился: а что я делаю? Она сказала: тебе лучше это выяснить, потому что то, что у тебя есть, терапевтично. Ты умеешь рассмешить людей. Это само по себе терапия. Ты помогаешь людям увидеть юмор в их собственной жизни. И ты можешь научить их самой важной вещи на свете: перестать относиться к себе так серьезно и научиться смеяться над собой. Потому что этот инструмент может спасти им жизнь, спасти их браки, спасти их детей. Они начнут понимать мир юмора и мир гештальта.
В 1993 году они объявили первый в истории двухдневный воркшоп по гештальту, юмору и смеху. И он честно говорит: я понятия не имел, что делаю. Но у него был театральный опыт. Было очень страшно, но его проводники не оставляли его в покое и говорили: ты должен это делать. Ты уже не можешь вернуться обратно в яйцо. Ты цыпленок, который вылупился. У тебя есть нечто, чему должен научиться весь мир. Никто больше этим не занимается, ты первый. Иди и изучай, в чем твоя смешность, и учи людей использовать это в своей жизни.
Тогда он поехал изучать laughter therapy, терапию смехом. Он отправился в Калифорнию и учился у психотерапевта по имени Аннет Гудхарт. Она учила своих пациентов смеяться и даже тогда, когда они говорили о самой глубокой боли, находить смех внутри этой боли. Потом он стал учиться в AATH — Association of Applied and Therapeutic Humor, Ассоциации прикладного и терапевтического юмора. Это люди в Соединенных Штатах, которые изучают юмор как исцеление. Он только что вернулся оттуда за два месяца до этой встречи и рассказывал, что семьдесят процентов людей, которых он встретил на конференции, перенесли рак, вышли из этого и теперь выздоровели. И они изучают юмор, потому что верят, что юмор и смех — это противоядие от тревоги, стресса, беспокойства, а именно это и есть болезнь. Болезнь не в еде, болезнь в мышлении.
После этого он начал преподавать гештальт, юмор и смех как курс для учителей. В Израиле учителя раз в шесть-семь лет получают sabbatical, возможность взять академический отпуск, и одним из курсов, которые они могли изучать, был его курс по гештальту, а также по гештальту, юмору и смеху.
На этом месте он решил остановиться, потому что уже провел слушателей через путешествие о том, как он был открыт посланиям — не родителей, не учителей и даже не жены. И тут он сделал важное отступление о своей жене. Она пришла к нему однажды, потому что изучала Винникотта и Self psychology. Она сказала: у меня есть статьи на английском, а я не могу читать по-английски, пожалуйста, прочитай их и скажи, что там написано. Он прочитал статьи по Self psychology и сказал: поздравляю, психотерапия наконец-то приближается к гештальту. Наконец-то вы, люди, становитесь человечными. И он добавил, что сказать такое чистому фрейдисту — это все равно что прийти к Папе Римскому и сказать, что Марии никогда не существовало.
Жена сказала ему: прекрати и отдай мои статьи обратно. А он продолжал: разве ты не понимаешь, что психотерапия, психоанализ наконец-то узнали правду о том, что такое терапия? Дело не в интерпретации. Дело во встрече двух людей в таком месте, где их никто никогда раньше не встречал, без фраз вроде «тебе не следует так думать» или «прекрати это». Терапия — это просто принятие и любовь к here and now, любовь к тому, что есть, и любовь к человеку, который находится перед тобой. Это подтверждение, которое в конце концов и становится исцелением. На это жена сказала ему: выйди отсюда.
Тогда он спел ей песню. А она ненавидит, когда он поет. Он говорит, что и другие вещи делает, чтобы ее позлить. И когда она сердится и начинает на него кричать, он спрашивает: а чего ты хотела? Она отвечает: я ненавижу, когда ты так делаешь, — и уходит. А он получает тишину и покой на две недели. И тут он вспомнил слова Махатмы Ганди: если бы у меня не было чувства юмора, я бы давно покончил с собой.
После этого он предложил остановиться, потому что оставалось около десяти минут на вопросы и, может быть, на небольшой опыт. Один из вопросов был таким: легче ли установить контакт с высшим проводником, чем прийти к той же точке со своей женой? Он ответил: да, легче, чем слушать жену. Но при этом добавил, что жена принимает его именно потому, что он заставляет ее смеяться. Они женаты уже сорок восемь лет, и без смеха они бы никогда не выжили.
Его спросили: как он объясняет, зачем мужчине нужна жена? Он ответил очень прямо: мой проводник сказал мне, что это мне нужно. Я все время получал послания, и они говорили: сейчас. Я не спрашивал, не говорил, что мне не нужна жена или что я не хочу. Они сказали: сейчас, она ждет. Она тебя ждет. Ему тогда было двадцать восемь лет, ей — двадцать четыре. Он говорит, что не знает, зачем это было нужно в рациональном смысле, но знает, что должен был жениться. Его проводники говорят ему, что надо делать, и если он этого не делает, происходит что-то ужасное. Он получает гораздо больше боли, чем та, которую может принести жена. Он может заболеть. И действительно болеет, когда их не слушает. Тогда тело начинает страдать от боли, и он заболевает. Любой, кто не слушает правду, начинает болеть. Это чувство, которое он знает по собственному опыту.
Потом он рассказал, что в старшей школе был очень плохим учеником, потому что его считали испорченным. Мама пришла в школу и спросила, в чем дело. Ей ответили: он слишком счастлив. А счастливый человек не может учиться, он должен быть серьезным. Мама пришла к нему и сделала ему первый подарок. Она сказала: Лен, я заслужила диплом от твоей школы больше, чем ты. Он спросил: почему? Она сказала: потому что я была в школе больше, чем ты. Его мать смеялась надо всем этим, потому что знала, что с ним все в порядке. И она знала, что школа — это ерунда. И что общество — тоже ерунда. Она знала еще одну правду: это была не его правда.
Он учился в старшей школе, где можно было заниматься по вечерам и куда принимали всех подряд. Единственный способ выжить для него был — быть троечником и смеяться. Он жульничал и набрал достаточно баллов, чтобы поехать в Бостон и получить степень бакалавра по английской литературе. Потому что он не мог сказать маме, что хочет учиться актерскому мастерству. Поэтому ему пришлось стать преподавателем английской литературы.
Когда он был в Бирмингеме, в Алабаме, он захотел получить магистерскую степень. Там был университет под названием Сэмфорд — не Стэнфорд, а Сэмфорд. Это баптистский религиозный университет. А он еврей. И он сказал себе: я буду у вас учиться. Без всяких сомнений, без всяких вопросов, я собираюсь учиться именно там. Он пришел в университет, а ему сказали: нет. Он спросил: почему? Ему ответили: у тебя только 78 баллов, а для поступления нужно 84. Но у него уже было внутреннее решение, что это будет его университет. Такие мысли приходят непонятно откуда.
И тогда он сказал им то, к чему совершенно не готовился. Он сказал: если бы Иисус Христос сидел на вашем месте, он бы меня принял. Он не знает, почему это сказал, но знал, что будет там учиться. Когда он произнес эти слова, он сам не знал, откуда они пришли. Его guide подсказывают ему, что говорить. Это не левое полушарие. Поэтому он любит гештальт: это не левое полушарие, это правое полушарие. И когда он сказал: если бы вы были Христом, вы бы меня приняли, — тот ответил: хорошо, но с условием. Так все и получилось. Потому что его guide говорил ему: учись, ты будешь там. У него уже было решение, что это его университет.
Если перестать все время это обдумывать и просто слушать, многое становится возможным. Стивен Спилберг ведет программу, где учатся режиссеры и актеры. Его спросили: если ты веришь в рай, и когда умрешь встретишь Бога, как ты думаешь, что Бог тебе скажет? И Спилберг ответил: спасибо, что ты меня слушал.
Он хотел сказать еще одну вещь. Он понимал людей, потому что знал, что именно им нужно услышать. Мама говорила с ним так, как ему было нужно. А потом отец приходил к его кровати и спрашивал: хочешь услышать шутку? И рассказывал что-нибудь очень сексуальное, а ему было шесть лет. Он понимал, что ему не нужно было бы это слышать, но все равно говорил: ха-ха-ха, папа.
Когда его отцу было около сорока двух лет, он заболел ужасной болезнью — хореей. Он не мог есть. Он хотел курить сигары и не мог. Лене было так стыдно. Он был в старших классах и не мог приглашать друзей домой. Он ходил на пляж, и отец приходил туда, и ему было очень стыдно. Он любил его, но ждал, когда тот умрет. И когда отец умер, ему было очень грустно, но одновременно он испытал очень сильное чувство облегчения. Он до сих пор очень его любит. Он был хорошим человеком. С ужасными шутками.
Его спросили, есть ли терапевты, которые не хотят принимать такой юмористический подход. Да, вначале это было очень трудно, потому что его называли клоуном, а не терапевтом. А терапевты, как считается, должны быть серьезными. Но есть такая вещь, как turning point: когда ты продолжаешь делать то, во что веришь, неожиданно весь мир начинает освещаться.
Был врач в Индии, Мадан Катария, который развивал смеющуюся йогу, и теперь она распространилась по всему миру. Потом был Пэтч Адамс — вы видели фильм? Это врач, который был уверен, что система неправа, и был убежден, что юмор и смех обладают исцеляющей силой. И в сегодняшнем мире, он не знает, как с этим в Москве, существуют больничные клоуны — люди, которые приходят в онкологические отделения и заставляют детей смеяться. Еще двадцать лет назад об этом невозможно было даже подумать.
Многие люди его неправильно понимали. Но у него не было выбора. Потому что иначе его внутренний начальник сказал бы ему, что он заболеет. Если бы он остановился и перестал их слушать, он бы сделал больным самого себя. Они уже прошли через это.
