Я могу сказать, что это тоже моя ответственность как ведущего нашей лекции — за образ жизни и нынешние условия, проявленные в моих личностных особенностях. Я не то чтобы пугаюсь, но напряженно отношусь к техническим средствам, которые запечатлевают мои слова. Потому что если что-то скажешь, потом уже не открестишься: можно было бы забыть, можно было бы сказать что-то не то, а тут камера сняла — и так и будет. Поэтому мне хотелось начать нашу сегодняшнюю встречу с этого признания.
Меня, если честно, пугала перспектива полтора часа сидеть перед вами и что-то рассказывать. Правда. Когда я смотрел на этот процесс — полтора часа что-то говорить, — мне становилось ужасно. О чем? Что может быть интересного? Как вы это выдерживаете? Я не знаю правил: мы сидим здесь полтора часа без перерыва или делаем какой-то перерыв через сорок минут? Я ничего про это не знаю. У вас, наверное, уже есть какой-то опыт. Кто-то был на предыдущей лекции? Ну вот, мне хочется немножко понять, как это происходит. Потому что с моего представления полтора часа невозможно слушать. В принципе нереально. Последние полчаса — это уже просто пустая болтовня, моя и ваша, просто waiting time. Поэтому, возможно, по согласованию с вами я даже предложу сделать какой-то трехминутный брейк минут через сорок. Это все, опять же, в зоне нашего взаимодействия. Если скажете: нет, сиди и плавно рассказывай дальше, — я буду сидеть и рассказывать дальше. Если к тому времени еще будет что рассказывать.
Второе, что для меня важно: я совершенно ничего не знаю про вас. Вернее, не совсем ничего. Какие-то лица я знаю, как-то идентифицирую как студентов института. Какие-то лица не знаю совсем. Не представляю, кто здесь в аудитории, какой степени готовности, включенности, подготовленности. Может быть, есть хотя бы несколько человек не из института, из внешнего поля, которые могли бы буквально по вспышке сказать про себя: чего вы, собственно, ожидаете? Чтобы я хотя бы примерно предполагал уровень того, о чем могу говорить. Это то, что мне было бы важно от вас. Ну и, наверное, больше ничего от вас не нужно.
Два слова о себе. Меня зовут Георгий Кушнир. Мне скоро пятьдесят. Я тренер КГУ и тренер Московского института, сотрудничаю с КГУ. Здесь я представляю поле КГУ, Киевского гештальт-университета. В прошлом я работал врачом, сейчас полностью работаю как психотерапевт. Моя основная деятельность — это работа практикующего психотерапевта, то есть у меня своя практика, работа с клиентами, и тренерская функция. Это, собственно, основные виды деятельности, которыми я занят. Я являюсь тренером разных уровней подготовки студентов: как начальных уровней, первой ступени, так и более профессиональных, второй ступени, специализаций.
Почему эта лекция? Честно сказать, я заявил эту тему полгода назад. На собрании спросили, какую лекцию я готов прочитать, и я сказал: про личностную трансформацию. Ну, про личность, если точнее. Потому что в тот период жизни я сам был в довольно непростом кризисном состоянии — профессиональном, личностном. Это было не очень устойчивое переживание себя в окружающем мире, и я искал основания: где и как что-то может измениться в моем самопереживании. Я предполагал, что это возможно только через какой-то трансформационный процесс, мой собственный, личностный. Поэтому этот вопрос для меня был интересен, и я его заявил.
Потом, в силу не знаю чего — то ли действительно эта личностная трансформация как-то случилась, то ли просто время прошло, то ли события окружающей действительности отвлекли, — кризис прошел, а тема осталась. И когда я заявлял эту тему, я думал: за полгода я точно подготовлю ее блестяще и расскажу вам так, что вы еще долго будете помнить. Но полгода прошло, а я очень ничтожно к этой теме приближался. И не могу сказать, что я готов прочитать ее вам вот так, по конспекту. Это тема скорее для меня тема размышления, дискуссии, проблематизации самого понятия. Насколько оно вообще включает в себя три составляющие, на которые полезно обращать внимание: личность, трансформация, психотерапия. Как эти понятия между собой согласуются? Что они в сумме собой представляют в моем видении?
То, что я вам буду говорить, — это не догма, не нечто, претендующее на абсолют. Это некоторые мои размышления. Поэтому я буду рад, если в процессе нашего взаимодействия или в какое-то определенное время будут звучать ваши реплики, отклики. У меня есть особенность: я не читаю лекции вот так. Это, пожалуй, чуть ли не первый мой опыт, когда я перед аудиторией читаю какую-то лекцию. Такого опыта у меня нет. Безусловно, лекционные кусочки я читаю на группах в процессе своего образовательного опыта, но вот так — это для меня, пожалуй, первый раз.
И я знаю за собой рефлексивно, что бываю очень заумным. И в этой заумности часть людей может начать думать, что с ними что-то не так, если они не понимают, о чем я говорю. Что со мной-то все хорошо, а с ними что-то не так, поэтому лучше ничего не спрашивать: видимо, он лучше знает, о чем говорит. Это неправда. Поэтому если вы чего-то не понимаете, если какая-то моя фраза или какое-то умозаключение покажется вам слишком сложным, странным, пугающим, не пугайтесь — сразу меня спрашивайте. Пусть лучше страшно будет мне, чем вам в этом контексте. Пусть я лучше пугаюсь ваших вопросов, чем вы будете пугаться своего непонимания. Многое из того, о чем я говорю и буду говорить, — это скорее контекст размышления, чем претензия на абсолютную правоту.
Еще я могу точно сказать, что вчера и особенно сегодня я переживал про эту встречу, волновался: что я такое, как я буду, какой план, где он. А вот пришел, сел перед вами и осознаю, что я спокоен. Почему-то. Не знаю почему. Может быть, какие-то лица у вас — я так проецирую — добрые. Может быть, я этим вас пугаю. Но я как-то проецирую, что вы ничего плохого мне делать не хотите. И мне хочется в это верить. Поэтому я чувствую себя достаточно спокойно.
Теперь мне действительно хотелось бы немножко про аудиторию. Буквально несколько подсказок. Поднимите руки, кто не из Леву. Скажите, кто вы, что вас сюда привело. Можно даже не представляясь по именам, потому что мы вроде не планируем обращаться лично, но хотя бы немного понимать, кто вы и чего ждете. Спасибо. Александр — интересует личностное развитие и рост здесь и сейчас, то есть вообще не из психологического поля. Есть много литературы по этой теме, читает, пришел на лекцию. Лена — психолог, интересует помощь, информация, хочется как-то заинтересоваться, потому что тема сейчас стоит остро. Юра — просто интересно услышать. Елена — приехала как клиент, для развития, для себя, для работы. Анатолий закончил университет, психолог, нравится смотреть лекции, изучать, познавать, делиться. Окей. Остальные, видимо, в той или иной степени находятся в поле, где я могу фантазировать, что слова, которые я буду употреблять, не будут совершенно чужими.
Ладно, начнем. Начать я хотел нашу лекцию таким кусочком. По-моему, этот кусочек стихотворения я уже читал перед воркшопом, который здесь на конференции проводил. Мне кажется, это стихотворение достаточно подходит для того, чтобы сделать ввод в тему, которую мне хотелось бы здесь актуализировать. Я сейчас улыбнулся, потому что... Сидите. И даже я не знаю. Тут папа. Я стараюсь не подогревать на это внимание. Это не должно иметь никакого мистического значения для нашего процесса. Это скорее некоторая метафора. Метафора того, чего, собственно, прогнозировать нельзя, чему можно только доверяться. И, доверяясь чему-то, я, собственно, начинаю.
Итак: трансформация, личность, терапия. Я думаю, с чего начать, с какого понятия. Понятие «личность» как таковое — довольно свежее понятие в истории человечества. Упоминания о таком определении, как личность, появляются, скорее всего, где-то в XVI–XVII веке. До этого такого определения вообще не было. То есть что такое личность? Мы не пользовались этим понятием, потому что оно нам было не нужно. Видимо, необходимости в личностном определении до этого времени не существовало.
Но, учитывая, что человечество живет вроде как дольше, чем с XVI века, как-то же люди жили. И что-то же с ними происходило. И как-то они встречались с миром, встречались с собой, встречались со сложностями, которые у них происходили. Я недавно слышал в какой-то из лекций, что психотерапия — довольно молодая и свежая наука, имеющая отношение только к началу прошлого века, то есть ей чуть больше или чуть меньше ста лет. Думаю, что это не совсем правда. Думаю, что она просто не называлась психотерапией. Но некоторый способ взаимодействия, помогающий трансформировать что-то и путем этой трансформации разрешать какие-то сложности, существовал давно. Были наши предки, у них, вероятно, тоже случалось что-то сложное, и были способы с этими сложностями обходиться.
Я задумался: что, собственно, отличает меня от моего предка, который жил, к примеру, пять, шесть, десять тысяч лет назад? В чем наша разница? Наверное, есть какая-то разница в антропологии. Может быть, он был ниже или выше меня, может быть, шире, может, у него черты лица были немного другие. Вероятно, объем черепной коробки был какой-то другой, потому что мозг — это же наша анатомо-физиологическая составляющая, которая, как говорят, очень сильно развивалась последние тысячи лет. Но думаю, что эта разница была не столь существенной и значительной внешне. Была, но не настолько существенной.
Что же тогда нас отличало? Почему мой предок не имел необходимости определять себя как личность? Я думаю — опять же, я буду говорить «я думаю», потому что я не жил пять-десять тысяч лет назад, — что можно предположить, как наши предки себя переживали. Сознание у них какое-то было. То есть сознание как некоторый процесс, способный разграничивать меня как меня и окружающий мир, который меня окружает. Ведь, собственно, сознание — это такой барьер, который появился у человечества для того, чтобы, или в связи с появлением которого, человечество как будто немножко отделилось от окружающего мира. Способностью анализировать, определять, прогнозировать, рефлексировать себя. То есть это некоторая граница, разделяющая мир.
У животного мира такая граница очень условная. Животные существуют в прямой связанности с окружающим миром и в полной зависимости от него. А тут появилась такая странная видовая конфигурация, как человечество. И я думаю, что человек, живший в древние времена, находился в мире, о котором почти ничего не понимал. Степень информированности и знания была очень небольшой. Что они знали? Они не знали даже, что Земля круглая. У них совершенно этого представления не было. Вообще они мало что знали. Они находились в очень близкой связи с природой, замечали феноменологию происходящего в окружающем мире, умели к этому относиться так, чтобы выживать, находить продукты питания. То есть их представление об окружающем мире определялось только тем, что они видят. И они пробовали как-то обозначать то, что видят.
Причинно-следственность, детерминация происходящего были для них не очень важны. Они действительно находились в потоке своего переживания здесь и сейчас. Время как будто не имело большого значения, потому что начальность и конечность — это были понятия, которые ими не определялись. С чего все началось и когда все закончится — это было не слишком важно. То есть такие понятия, которые для нас сейчас являются значимыми, экзистенциальными, определяющими нашу жизнь, как здоровье, рождение, смерть, — я предполагаю, для наших предков были естественными, само собой разумеющимися вещами, на которые специально никто не обращал внимания.
Но тем не менее, я думаю, что они все равно как-то определяли этот мир, особенно те его части, которым невозможно было придать логическое объяснение: гроза, землетрясение, наводнение, засуха, какие-то природные явления, живая природа, леса, озера — все, что было в поле их восприятия. Они не могли объяснить, с чего, почему и куда это пойдет дальше. Объяснений у них не было, а наличие этого надо было как-то объяснить. И мне кажется, это наличие объяснялось присутствием во всем какого-то духовного начала, какой-то божественности. Не божественности в нашем нынешнем понимании, а чего-то такого, что имеет свою силу, свою энергию, свою жизнь, но что я как будто не могу объяснить.
Поскольку между мной как живым существом и окружающим миром существует очень тонкая граница моего сознания, а у моего предка эта граница была еще тоньше, все происходящее с ним самим он тоже не очень определял. Что это, из чего это, как это — я думаю, это были вопросы, которые наши предки не слишком задавали друг другу. Это в большей степени опиралось на составляющую веры: веры в то, что во мне есть дух, в окружающем мире есть дух, и все мы этим духовным образом как-то связаны. И если вдруг с моим духом что-то происходит, то требуется какая-то помощь, какая-то внешняя поддержка.
И вот этот запрос на поддержку, как мне кажется, начал удовлетворяться специальным контингентом людей, которые каким-то образом — эмпирически, случайно, каким-то своим путем — вдруг нашли способ, как это внутреннее, душевное пространство, испытывающее дискомфорт, может быть поддержано. И появились шаманы. Шаманы, как мне кажется, не появились вдруг, как грибы после дождя. Я думаю, что они формировались постепенно как особая категория людей, которые помогали прорываться через сознание, через эту границу сознания, чтобы мое духовное начало каким-то образом соединилось с духовным началом окружающего мира. И в этом соединении, в этом союзе духовных начал становилось возможным изменение. Причем это изменение никто не мог прогнозировать. Вероятность того, что оно произойдет, была, но как именно — то ли человек умрет, то ли поправится, — никто не знал. Тем не менее шаманы старались организовывать такое пространство с помощью различных ритуалов, церемоний и других способов, где сознательная часть, эта граница, как будто немного перфорировалась, растворялась, истончалась. И тогда духовное начало, которое человек предполагал в себе, и духовное начало окружающего мира как будто соединялись. Так рождалось объяснение: духи-помощники, сопровождающие, враждебные духи. Все это объяснялось через борьбу, поддержку и прочее. И шаман транслировал, что, например, духи добра в тебя вошли, они сейчас действуют.
Знания передавались устно — через легенды, песни, ритуалы. Потом появились инструменты, ремесла, навыки, которые тоже начали передаваться, и уже не нужно было каждый раз учиться всему заново, с чистого листа. Затем возникли какие-то подобия письменности. Все это упрощало формирование представлений об окружающем мире. Человек все больше в нем ориентировался, искал смыслы, значения, и эти представления менялись. Земля уже не плоская, уже какая-то другая; уже не только на черепахах, но и на китах, или наоборот: черепахи куда-то исчезли, киты остались. В общем, этот процесс шел.
Мне кажется, и это, опять же, только мое мнение, что наиболее важную роль в появлении такого определения, как личность, сыграла религия. Действительно, прежняя духовность, представление о мире как о мире живых духовных начал, постепенно переставала срабатывать, потому что появлялись знания, появлялись определения. Но потребность в духовности оставалась и никуда не делась до сих пор. Религия тоже претерпела очень серьезные изменения. Она стала персонифицированной. То есть появилась личность, которая стоит в основе религиозного представления. Если брать христианство, то это личность Иисуса — человека и не совсем человека, но в общем такого, как мы с вами, божественного человека, чья жизнь была конечна. Да, она якобы продолжилась, но тем не менее его физическое существование закончилось. И закончилось оно за наши грехи.
Мне кажется, это ключевой момент, который постепенно, конечно не за одно поколение, внедрялся вместе с самим понятием религии и христианства. Если говорить о нашей славянской среде, то крещение произошло в X веке. И вот с этого времени мы только-только подошли к некоторому признанию конечности и к связыванию этой конечности с виной. То есть к мысли о том, что к конечности приводит грех, приводит нарушение. Это очень сильно повлияло на формирование сознания. Смерть стала пугающей, конечность стала враждебной. Путь избегания конечности — это безгрешность. Безгрешность невозможна, следовательно, я виноват в том, что я конечен. Это, по сути, основной посыл, который транслировался христианской идеологией.
И появилась терапия этого состояния — исповедь. Действительно, это некоторый способ справиться, пережить, потому что нести жизнь с грузом вины за то, что ты сам виноват в собственной смерти, крайне тяжело. С этим тяжело жить, потому что я что-то совершаю, а то, что я совершаю, определяется как нарушение, а любое нарушение — это шаг к моей смерти. Я сам делаю этот шаг. С этим трудно быть. И способ, которым предличности, уже почти сформировавшиеся в личность, с этим справлялись, — это исповедь. Исповедь как способ покаяния, извинения. Причем объектом извинения является некоторое духовное начало: мы извиняемся туда. И это извинение через переводчиков, через священнослужителей признается состоявшимся: ты уже прощен, уже все хорошо. Тебе как будто уже готово царствие небесное, некоторая бесконечность, бессмертие. То есть я как будто зарабатываю себе зону бессмертия.
Но при этом наука, представления, общество все больше развивались. Знаний становилось больше. Появлялись способности отделяться и существовать отдельно, опираясь на собственные навыки, знания, способы обращения с окружающим миром. Возникали инструменты, технические средства, которые действительно помогали человеку существовать не только в связанном обществе, но и отдельно. Общество становилось не столько взаимозависимым, сколько индивидуалистическим. Упор начал делаться на индивидуальную особенность человека. И вот здесь уже стало появляться понятие личности.
Личность — это уже продукт социальной жизни. Это не просто человеческое существо, а некоторая социальная маска, социальный панцирь, социальная личина в обществе. Ведь само слово «личина» имеет очень древний корень. Это определение маски, которую актеры носили на сцене. Отсюда же — лик, личина. И, собственно, тот же корень имеет слово «личность»: это маска, с которой я появляюсь в мире. Именно по этой маске окружающий мир воспринимает меня и выносит обо мне некоторое суждение.
И вот эта личина как будто уже перестает быть маской, которую можно снять, а начинает прорастать в меня. Я уже становлюсь этой личиной, этой личностью. Я подумал, что, возможно, здесь действительно есть такой смысл. Может быть, я и не могу полноценно развить семантику этого слова, но мне нравится эта мысль: лик, лич, а дальше — как будто некий остов. Я помню из своего медицинского прошлого, что «ост» связано с костью, со стержнем. И тогда личность — это как будто лик, который стал структурной частью меня.
Вот в этом месте развития человечества и начинает появляться определение личности. Это уже не столько мое духовное начало, которое, по сути, никак не изменилось. Со времени моего предка до меня, сидящего перед вами, этот внутренний процесс — непонятный, духовный, необъяснимый — никак не изменился, в этом я абсолютно уверен. А вот его обрамление, его граница, которая отделяет этот внутренний процесс от происходящего в окружающем мире, стала безмерно большой. У меня есть достаточно устойчивое представление о себе. У меня есть огромное представление об окружающем мире, я знаю о нем много, в отличие от моего предка. Я определяю этот мир, нахожу ему объяснения, выстраиваю причинно-следственные связи, прогнозирую будущее.
И я как будто стремлюсь — или, по крайней мере, в какой-то момент развития человечества точно стремился — к божественности. Я думаю, что это стремление к совершенствованию знаний, представлений, самого себя сильно связано с персонифицированным религиозным содержанием. Если божественное начало было человеческим, если Бог был человеком, то, в принципе, и я могу стать Богом, если я человек. Если у него получилось, то что мешает мне? Нужно просто развиваться, совершенствоваться. Из поколения в поколение, изо дня в день я совершенствуюсь, и в этом совершенствовании, вероятно, могу достичь своей божественной сущности.
И именно в этом стремлении к совершенствованию, мне кажется, начали появляться определения, связанные с понятием личности. Личность — это некоторый социальный конгломерат внутреннего неясного процесса и того образа, который формируется. Причем формируется он очень любопытным образом. Личность — это не мой собственный продукт. Моя личность — это не то, за что только я один отвечаю, не то, какой личностью я являюсь исключительно по своей воле. Это продукт совместного творчества окружения и меня. В этой встрече окружения и меня формировалась моя личина, моя маска, которую я не воспринимал как маску, но которая, в общем, является некоторым оформлением меня. И это оформление дальше уже становится тем, что мы называем личностью.
Новая терапия возникла, как мне кажется, в момент очень резкого, очень быстрого техногенного перехода. Тогда, по сути, и появилась терапия Фрейда — терапия причинности и следствия. Если со мной сейчас происходит что-то не то, значит, этому есть какая-то причина. Главное — найти причину, главное — дать этой причине правильное определение, и тогда все, что со мной происходит, может быть изменено. На это, собственно, и были направлены первичные психоаналитические работы.
Я думаю, что нам сейчас повезло. Хотя, может быть, и не повезло — не знаю. Но как людям, живущим сейчас, нам досталось жить в переходе. У нас вообще дофига переходов в жизни. Я недавно даже улыбнулся, подумав об этом. Кто еще может похвастаться таким количеством исторических переломов? Моя бабушка говорила: «Я революцию помню, войну помню». А я тоже могу много чего сказать, хотя я еще не бабушка. Я помню Советский Союз, помню развал Советского Союза, помню девяностые, одну революцию помню, вторую революцию уже помню, и сейчас вообще непонятно что происходит. Не при мне не соединили, но при мне много чего произошло. Мне будет что рассказать внукам — сколько всего случилось за этот кусочек времени.
И я могу еще сказать, что находился в процессе перехода из одной парадигмы личностного определения, возможно, в какую-то другую. И эта другая парадигма мне сейчас кажется более симпатичной. Я не могу сказать, что точно уверен в ее существовании как оформленной теории, но мне она видится как информационная парадигма. Когда уже непосредственное влияние и даже передача знаний как будто не очень нужны, потому что само информационное поле начинает формировать человека. То есть не общество формирует личность в прямом контакте с другим человеком, не социальные отношения как таковые, а я формируюсь как личность в информационном поле.
Это действительно любопытно. В столкновении с сетью, с играми, с какими-то цифровыми пространствами я ведь не всегда знаю, с кем я общаюсь. Я встречаюсь с некоторым образом, который человек мне транслирует. Я, правда, не могу здесь делиться личным опытом в полной мере, но слышал от других людей, что в играх, в знакомствах, в социальных сетях люди представляют себя так, как хотят себя представить. И их воспринимают именно по этому представлению, а не по какому-то их собственному, непосредственному присутствию. Хотя мне уже сложно сказать, где здесь собственное определение. Кто он — тот, кто представляется в социальной сети, в играх, в этих сетках, где он почти супермен, выигрывает, побеждает, самый крутой боксер, который всех победил? А если его поймать за компьютером, то что он собой представляет? Это может быть очень удивительно: какое-нибудь щуплое, дрожащее, бледное и нездоровое существо. А в информационном поле он вот такой — мощный, яркий, значимый. И все воспринимают его именно таким.
У меня последнее такое впечатлительное потрясение было, когда я услышал в новостях про какого-то задержанного сепаратиста по кличке Топаз и увидел его фотографию. Ну какой это Топаз? Какой Топаз, блин? Топаз — это же что-то большое, яркое, драгоценное. А тут — совсем не то. Но в информационном поле он, видимо, именно таким себя представляет. И, возможно, даже таким себя переживает. По сути, это очень любопытная трансформация личности в информационном поле.
Я пока не знаю, какой будет феноменология этого процесса. У меня еще не было личной встречи как у терапевта с клиентами, которые находились бы в таком сильном диссоциативном разрыве между представленным образом себя и реальным контактированием с окружающим миром. Потому что, как бы там ни было, я пока не слышал, чтобы от этих представленческих встреч рождались реальные дети. Виртуально — вполне возможно. Думаю, что там уже есть какие-то семьи, они воспитывают каких-то виртуальных детей, там уже может быть масса представлений, почти галлюцинаций в этом информационном поле. Но реальных детей от этих контактов я пока не слышал, чтобы рождалось. Поэтому я фантазирую, что потребность в реальном взаимодействии у людей все-таки есть и, наверное, навсегда останется. Где-то все равно будут контактировать личности.
И здесь я прогнозирую зону сложности. Потому что когда какой-нибудь Топаз встретит в этом информационном поле какую-нибудь Галадриэль, и там, в этом пространстве, они идеально подходят друг другу, то при личной встрече может возникнуть серьезная проблема. И, возможно, именно из этой зоны сложности кто-то из них потом обратится в терапевтическое пространство за помощью.
Хотя, слава богу, пока еще не так массово. Но даже в виде терапии я понимаю, что и сам делаю вклад в эту, не побоюсь этого слова, подмену. Потому что наши скайп-консультации — это ведь тоже зона подмены реального контакта каким-то виртуальным общением. Вроде бы человека не видишь по-настоящему, и я бы не рискнул сказать, что доступа к нему, к его душе, совсем нет, но то, что этот доступ крайне сложный, — это правда. И возможность личностного изменения без встречи душ, мне кажется, находится под очень большим вопросом.
Если посмотреть на сегодняшний день, то я думаю, что личностное формирование очень сильно связано с процессом сопровождения, с оформлением того духовного начала, которым является каждый младенец. Я абсолютно уверен, что младенцы, которые рождаются сейчас, практически идентичны тем младенцам, которые были пять, десять тысяч лет назад. Если их сравнить, то, в принципе, это один и тот же неоформленный процесс. Как тогда, так и сейчас. У них есть это духовное, божественное начало, которое не имеет ни определения, ни знания, ни представления об этом мире.
Когда мы находимся в младенчестве, в только что начавшейся жизни, мы ведь ничего не знаем про этот мир. У нас нет никакого знания ни про мир, ни про себя, ни вообще ни про что. Мы даже не знаем, чего хотим. Мы просто не можем этого знать. У нас нет знания, нет сознания, и поэтому мы находимся в абсолютном слиянии с окружающим миром. Мир и я для младенца — одно и то же. У него нет разделения себя и мира. Я даже не знаю, разделяет ли он вообще что-то. У него действительно нет представления, что он и мир — это разные вещи.
И вот в этом процессе полного слияния с окружающим миром появляются важные формирующие фигуры — родители. Они и начинают как будто бы оформлять этот процесс во что-то, что, конечно, больше всего подходит им самим: с их ожиданиями, с их представлениями, с их опытом, с их стремлениями, с их возможностями. Они начинают этот процесс формировать. С того момента, когда ребенок попадает в объятия матери, можно сказать, и начинается его личностный рост. Потому что его безграничный процесс начинает как будто биться о стенки, которые создает мама. Это единственные безопасные стенки: руки, грудь, тело. И, ударяясь о них в своей неоформленности, этот процесс постепенно начинает организовывать зону представления о себе.
Не сразу, постепенно, он начинает формировать свои границы. Это можно представить как некоторую сеточку. Есть безграничный процесс, почти как некая субстанция, которая способна тут же растечься. И вот, попав в ограждающее пространство родительского внимания, отношения, любопытства, эта безграничная субстанция вынуждена как-то формироваться. В этом формировании возникает первичная, может быть, еще очень крупноячеистая сетка.
Родитель начинает транслировать какое-то отношение к этому процессу, и через это отношение младенец — хотя это еще далеко не личность — начинает формировать представление о себе, о своих потребностях. Потому что действительно: как ребенок узнает, что он хочет кушать? Ведь когда он родился, он этого не знает. Ему просто как-то. Я даже не знаю, хорошо ему или плохо — он еще не мыслит в этих категориях. Ему как-то, и это «как-то» рождает его проявление: крик, движение, напряжение. И вот окружающий мир приближается к нему с нежностью, любовью, берет его, дает ему что-то в рот, и что-то течет внутрь него. И от того, что туда течет, ему становится по-другому. Это «по-другому» более комфортно, чем то, что было до этого. Он расслабляется, успокаивается, затихает, засыпает.
И из этих различий в своем состоянии ребенок постепенно начинает формировать узнавание своих потребностей. Если у меня такое состояние, то, вероятно, я хочу именно этого. То есть потребностный процесс, который существует у личности, — это не те потребности, которые у нас всегда уже были внутри в готовом виде. Мы не рождаемся с оформленными потребностями. Вернее, мы рождаемся с предпосылками потребностей. Они в нас бурлят, но оформляться в потребности они могут только во взаимодействии с окружающим миром, при достаточно точном угадывании того, в чем сейчас нуждается этот неоформленный процесс.
Если это угадывание совпадает, что переживается как расслабление, удовольствие, приятное состояние, тогда потребности начинают угадываться более точно. Ребенок точнее начинает дифференцировать, в чем он нуждается, что ему необходимо, какова его потребностная часть. Паутина становится все более плотной, и эта паутинка уже является некоторым представлением формирующейся личности: в чем она нуждается, что ей нужно.
Дальше начинается очень любопытный процесс. Сформировав эту паутинку, эта предличность, формирующаяся личность, стремится расширяться в мире. Но уже не так, как раньше — безгранично, а в некоторых границах себя, как некоторый способ двигаться по направлению к миру. Это связано с появлением функций передвижения в пространстве, поиска чего-то. Личность начинает организовывать свою потребностную часть с действием. То есть у личности ничего нет само по себе — есть некоторое действие, стремление куда-то, к окружающему миру, встреча с чем-то.
Если личность поддержана в этом процессе, у нее начинает формироваться представление о себе как о той, которая имеет право на потребности, на желания, на возможность их предъявления и достижения. Но окружающий мир не всегда поддерживает личность в том, чтобы она двигалась. Потому что очень часто звучит что-то вроде: «Нельзя. Стой. Я тебя люблю. Ты куда от мамы? Ай-яй-яй. Ты уже не любишь? Все, мама тебе уже не нужна? Ну иди». То есть этот процесс, который удерживает формирующуюся личность, как-то относится к ее импульсу. И если он относится неподходящим образом, то у личности начинает формироваться другое представление о своих потребностях и о способах их достижения.
И это представление довольно часто ограничивает личность в том, чтобы вообще присваивать себе право на потребности, на возможность их заявлять, на возможность продвигать их куда-то в мир. Что, в свою очередь, в будущем сильно повлияет на профиль этой личности, на ее характер. Это и есть то, что мы потом, как психологи, назовем личностными особенностями.
Дальше личность опять двигается. В процессе исследования и расширения окружающего мира она начинает упираться в некоторые невозможности, в некоторые ограничения, которые никаким образом не преодолеешь. И это тоже процесс, который очень важно сопровождать. Это признание ограниченности мира: что мир, правда, не безграничен, не все в нем доступно, не все возможно. И я, как окружающий тебя объект, тоже имею некоторые ограничения. Я не абсолютный. В чем-то я могу быть очень подходящим, а в чем-то — неподходящим.
И чувства, которые личность начинает переживать в связи с этим ограничением, тоже очень важно как-то поддерживать. Хотя это бывает очень стремно. У меня сейчас дочке два и три, и это жутчайший возраст, правда жутчайший. Я не очень помню, как это было со старшим сыном. Похоже, я тогда был в не очень осознанном возрасте, когда сопровождал его период формирования личности, и не сильно помню, что там происходило. А сейчас я переживаю это как настоящий вызов себе.
Дочка делает мне такой вызов, когда любую зону ограниченности, которая возникает в ее процессе освоения мира, сопровождает ревом. И как ее в этом месте поддерживать, в этом столкновении с ограничением, я не знаю. Я тут же признаю, что моя собственная личностная ограниченность, к сожалению, не очень подходит к этому периоду ее жизни. Не очень подходит. Я достаточно хорош, я точно понимаю это и про свои терапевтические сильные стороны, и вообще про себя: я правда хорош в поддерживании. Но в процессе ограничения я очень жесткий, категоричный. Мне хочется, и я понимаю, что сейчас у нас с женой начинают возникать конфликты, потому что я говорю: надо бить ребенка. У нее уже сил нет это слышать. Я понимаю, что это мой эмоциональный отклик, я не хочу ее бить, но я не знаю, как по-другому с ней справляться. У меня такой личностный процесс: я не выдерживаю, когда мои границы вот так проламываются, или даже не проламываются, а когда на них идет сильный напор тем способом, против которого я просто не вижу инструмента. И вот как ее в этом месте обнять, как ей сказать: да, ты расстроилась, — я правда не знаю. Но тем не менее формирующаяся личность встречает такую сложность и нуждается в правильном сопровождении.
Если это правильное сопровождение произошло, то личность начинает достаточно адекватно переживать и свои потребности, и то, что она хочет, чтобы случилось, и некоторые ограничения, и невозможности. При этом ни мир не виноват, что это так, ни я от этого плохим не становлюсь. Но, к сожалению, людей из всей популяции человечества, которые достигают такого уровня личностного развития, на сегодняшний день, по статистическим исследованиям, всего лишь 2–4%. Все остальные как раз там, где их как-то папы воспитывали ремнем, криком, непринятием и всеми другими способами. То есть контингент людей, которые будут нуждаться в нашем терапевтическом сопровождении, не иссякнет ни за нашу жизнь, ни вообще. Я думаю, и нашим детям еще хватит. Если вы их как-то планируете в психологию, в общем, хватит им работы еще на многие-многие поколения. Потому что, учитывая, как я сейчас, со своей, как я считаю, достаточно большой осознанностью, калечу своего ребенка, я, в общем, готовлю ее. Кому-то попадется хороший клиент в свое время. Я не могу иначе, правда, но я понимаю свою зону ограниченности в сопровождении формирования той личности, которая переживала бы себя в разной степени гармонично.
Этот процесс, первичная характерология, первичная личностная особенность, по исследованиям разных авторов, где-то к трем годам завершается. Три-четыре годика — и это уже почти личность. Это еще не абсолют, но уже очень многое сложилось. И вот из этого моего неоформленного первичного процесса переживания во взаимодействии с окружающим миром, с этим социумом, сначала родительским, потом, может быть, более широким, все равно формируется некоторый панцирь. И, в общем, все было бы хорошо, и никто бы к нам на терапию не приходил, потому что этот панцирь, который формируется, — это и есть личность, которая формируется, — это максимально подходящий способ для данного индивидуума, чтобы выжить. По-другому он формироваться не мог. Ни одна личность не могла быть сформирована по-другому.
То есть это некоторый продукт, который, если он уже выжил, если он уже достиг личностного возраста, является единственным путем, который был для него возможен, чтобы к этому опыту прийти. Это максимальное творческое приспособление, если говорить языком гештальта. Личность — это максимальный результат, который мог сформировать этот процесс для того, чтобы выжить. Поэтому нет никаких упреков, виноватости, недостаточности. Это максимально эффективный результат формирования такой личности. И было бы здорово, если бы эта личность в этих сформированных условиях и оставалась всю свою жизнь. Тогда бы никаких вопросов не было ни к психотерапевтам, ни к миру, ни к чему. Но жизнь устроена так, что она все время движется, изменения постоянно происходят. Они постоянно существуют.
И личность, которая достигла некоторого состояния, некоторого места, некоторого процесса, претензии на индивидуализацию, то есть когда я вроде бы становлюсь отдельным, уже не связан с мамой, ни с семьей, по крайней мере не связан буквально, уже даже претендую на то, чтобы самостоятельно зарабатывать, я вроде бы как некоторая индивидуальность, — попадает в изменившиеся условия окружающего мира. Что-то в этом мире не совпадает с тем опытом, который сформировала эта личность. Что это значит? Какие могут быть пути формирования личности?
Если окружающий мир семейного процесса был угрожающий, пугающий, неподдерживающий, и личность сформировала единственный способ выживания как некоторую ограниченность от окружающего мира, то есть спрятаться от него и не сильно с ним контактировать, потому что опыт, который был в формировании этой личности, — это опыт скорее угрожающий, могущий привести к моему уничтожению, — то мой способ был сформировать такую личность, которая стремится уходить из зоны контакта. И вот такая личность попадает, допустим, в коллектив, где через день какие-нибудь гулянки, встречи, дискотеки, еще что-то. Как такая личность может в этом процессе существовать? Она не может существовать. Ее способ — переживать весь мир как угрожающий, а здесь мир приглашающий. Значит, либо выйти из этого контакта и потерять работу и все прочее, что чаще всего такие личности и делают, либо попробовать как-то приспосабливаться по-другому.
Или, например, личность, которая все время привыкла следовать потребностям другого человека: забота, предугадывание потребностей, и свой личностный процесс она организует только в связи с кем-то. Только рядом, только будучи с кем-то в близости, я могу переживать себя как самодостаточного человека. И вдруг такая личность теряет в силу каких-то обстоятельств этот объект заботы. Конечно, она может попытаться найти замену, начать заботиться о ком-то другом, а может действительно встретиться с некоторым внутренним конфликтом, из которого одним из путей будет поиск трансформации. То есть изменения происходят тогда, когда личность уже не может переживать себя полноценно прежним способом, когда есть какие-то изменения, правда личностного самоопределения.
Тут еще важна способность к рефлексии, способность к самоанализу, самоуправлению, к такому взгляду на себя. Это одна из составляющих категории личности. Все мы разные, нет одинаковых предельных личностей, нет одинаковых пап и мам, это понятно. Но способность к рефлексии важна для личности. И тогда возникает вопрос: из чего происходит изменение? Как оно происходит? Мы знаем, что процесс, который внутри, по большому счету неизменный. Но процесс, который связан с таким вместилищем вероятных или даже определяемых потребностей, — это некоторая моя личностная оболочка, сложенная из моих представлений, из моего опыта, из системы знаний, из философских представлений. Она складывается в уникальную комбинацию, которая и определяется как моя личность. Это комбинация внутреннего процесса и накопленного опыта.
И как эта личность может измениться? Можно, конечно, поместить ее радикально в другую среду — в тюрьму, например. Я не говорю, что сама личность от этого станет счастливее, но ее конфигурация изменится. Радикально другая среда может способствовать изменению. Эта конфигурация будет претерпевать давление — и внешнее давление, и внутренние выборы: что-то менять, что-то не проявлять, от чего-то отказываться. Такая личностная конфигурация может измениться. Веселый, открытый, добродушный человек, попав в радикально другую среду, через длительное время может действительно личностно измениться, стать замкнутым, нелюдимым и так далее. Это возможно. Но вроде бы терапия по такому пути не идет. Она идет по какому-то другому пути.
И вот здесь, если мы как терапевты или будущие терапевты формируем свое представление о личности как о некоторой устойчивой, достаточно устойчивой конфигурации, то интересно, что существуют разные взгляды, подходы и представления о влиянии на эту конфигурацию. Часть терапевтической работы, причем довольно успешной, и той работы, которой занимаюсь я и многие мои коллеги, — это некоторая рихтовка этого внешнего кокона. Что я имею в виду под рихтовкой? Есть какое-то убеждение, есть какое-то представление, есть какая-то форма организации опыта, и терапевтическая работа так или иначе всегда связана с некоторым влиянием на личностные изменения.
Это влияние возможно, и не только с моей точки зрения. Я недавно читал других авторов, в частности Роджерса, гуманистическое направление, и он очень близок к моему представлению о том, что вообще происходит в процессе личностного изменения. Он описывает процесс изменения личности в терапии и даже выделяет несколько стадий этого изменения, по-моему, семь стадий личностного изменения. Я вам сейчас все их не приведу, потому что не помню. Но главное — это первая стадия, когда, собственно, к терапии не обращаются. Когда переживание собственной конфигурации настолько устойчиво, что проблемы вообще не являются чем-то, что затрагивает меня. Это некоторые внешние враги, с которыми просто надо что-то делать, как-то их решать. Личностно я к этому не имею никакого отношения.
Личность себя как себя практически в этом процессе не переживает. Она переживает себя некоторым объектом, который запрограммирован на выполнение какой-то функции. То есть доступа к переживательной части у такой личности вообще нет. Чувственный опыт для мира в принципе недоступен. И такие личности не обращаются за помощью в терапию. Это масса людей, у которых все нормально, все хорошо, все в порядке, и свои вопросы они решают функционально. Даже если у них возникают сложности, они решают это тоже функционально: забухал, сауна, девки, еще что-то. То есть все как-то функционально. Но доступ к переживанию вообще отсутствует. Это личности, которые не переживают, а решают. Надо порешать вопросы — они порешают. Что-то плохо — пошли порешаем. На разных уровнях такие личности существуют, и оттуда они и действуют. Это личности, у которых проблем в принципе нет: они решают.
А второй уровень, уровень такого личностного переживания, который уже приходит к нам, — это те, кто как будто бы начинает что-то чувствовать. Зона дискомфорта уже как будто бы присваивается как зона моего дискомфорта. Мне дискомфортно. Это каким-то образом уже первично связано со мной. Но чувственные процессы все равно объективизируются. У меня есть страх, у меня была депрессия, мне было плохо — как нечто, что вроде бы и имеет ко мне отношение, но все-таки не мое. Вот оно у меня было, и я хочу, чтобы его не было. Заберите у меня печаль. Сделайте что-то с моим страхом. Я не хочу больше переживать это раздражение. Это такой уровень, когда личность уже немножечко что-то присваивает, но все еще достаточно далеко от этого.
Последующие стадии являются стадиями возвращения личности опыта переживания. Потому что, с моей сегодняшней точки зрения и с точки зрения некоторых коллег, с которыми я согласовывал свое видение, личностная трансформация идет не по пути «структура — новый опыт или изменения — новая структура». Обычно у нас это принято именно так: как будто одну структуру заменяют на другую. Но процесс личностной трансформации скорее идет по пути от структуры к процессу. Когда восприятие меня как личности в мире все меньше переживается как объективизированное, структурное, функциональное, а больше воспринимается как переживательное, как процессуальное. Как я — не просто существующий, а бытующий и непосредственно переживающий себя в мире сейчас.
Это тот момент, когда я как будто получаю доступ к непосредственному процессу жизни себя в данном мире, в данном месте, в данной ситуации. Это связано с опытом близости к самому процессу переживания себя непосредственно сейчас, который никогда не является и не может являться абсолютно структурированным, а существует только как процесс изменения, движения и развития. То есть я как личность только в том случае достигаю какой-то вероятной гармонизации, удовлетворения, когда перехожу от переживания себя как структурного к переживанию себя как текущего, процессуального. И это возможно только тогда, когда я присваиваю себе опыт моего Id как опыт формирования моего переживания сейчас в этом мире.
Когда мой чувственный процесс, который меня наполняет, дает мне возможность быть, когда я, опираясь на эти чувственные переживания, разрешаю себе существование в этом мире в том виде, который для меня максимально подходит. То есть когда мои чувственные процессы не столько ограничиваются поиском определенной формы, сколько разрешаются течь без поиска формы — в том виде, в котором они хотят быть прожиты в данный момент. И только этот процесс переживания является процессом того, что называется истинным «Я». Потому что истинное «Я» никогда не статично, истинное «Я» процессуально, оно все время движется. И это движение как раз и определяет протекание чувственного опыта, переживательного опыта, формирование отношений, формирование действий, формирование взаимодействия. Это постоянно изменяющийся процесс, он никогда не останавливается.
И разрешение себе быть процессом, который не прогнозируем. Я никогда не знаю, как я поступлю в следующий момент, я никогда не знаю, как другой поступит в следующий момент. Я разрешаю миру впечатлять меня, впечатляться миром и впечатлять этот мир. И я не знаю, какое будет следующее движение. Я не знаю, какое будет следующее движение мое. Я этого никогда не знаю. Если я разрешаю этому процессу таким образом организовываться и сам вкладываюсь в организацию этого процесса, это максимально подходящий и вероятностный путь, на котором мое существование в этом мире может найти наиболее подходящие способы и формы моего бытия.
Если здесь появляется вопрос, связано ли это с интересом, то я не думаю, что это только интерес. Это правда разрешение течь процессу моего переживания, чувственного опыта, ощущенческого опыта, организации моего потребностного состояния и способности с ним появляться в этом мире. То есть когда я становлюсь не просто конструктором, а некоторым процессом — процессом, который не ограничен, а скорее все время свободен. Возможность задать вопрос, возможность как-то отреагировать, чем-то откликнуться — все это связано с тем, что внутри постоянно что-то меняется. И тогда встает вопрос: как я могу с этим изменением появляться в этом мире?
В отличие от рождения, когда полная ответственность за процесс находится у окружающего мира, здесь как раз возникает процесс моего собственного выбора — встречаться с этим миром, впечатляться им и организовывать каждым новым кусочком жизни новый опыт. Ни один опыт не является абсолютным, ни одно знание не является окончательным, ни один концепт не является непогрешимым. Все меняется. И тем, кто может это менять, являюсь я. Я оказываюсь способным к этому постоянному формированию и к способности отказаться от этого формирования. То есть формирование и отход от него, формирование и отход — это постоянное течение. И если я как будто возвращаюсь к этому процессу течения, только в этом случае личность получает некоторый шанс быть максимально гармоничной в окружающем.
Это все красиво звучит, и тогда возникает вопрос: что может для этого сделать терапевт? Потому что если ко мне приходят с позицией «все нормально, давай порешаем мои проблемы», то что дальше? Как дальше это организовать? Как дальше мое бытие рядом с человеком может помогать именно такой личностной трансформации? Если говорить о размышлениях, то наталкивание на размышления и заворачивание процесса внутрь саму конфигурацию не меняет, не истончает. Потому что возможность изменения вообще, само по себе изменение, в моем представлении очень похоже метафорически на пластилин: есть пластилин зеленый, есть пластилин красный. Пока они существуют отдельно, они остаются зеленым и красным. Но когда их смешивают, в объеме это как будто тот же объем, а по сути уже возникает нечто иное.
В месте встречи происходит какое-то мое, правда, личностное изменение. Это очень непростой процесс. Терапия для меня — не фокус. Это действительно очень непростой путь сопровождения личности в организации таких условий, при которых вот эта стенка как будто начинает слоиться, опадать, и рискует появиться то внутреннее, что можно метафорически назвать младенцем. Как будто он рискует вылезти из всего этого и встретиться с миром, представителем которого являюсь я. И я — другой мир, не тот, который когда-то организовывал его личность. Другой в том смысле, что могу, может быть, точнее, ближе, более подходящим образом совпасть с его реальной потребностью в этот момент, чтобы наши души как будто чуть-чуть соприкоснулись.
И это то, что действительно организовывается терапевтом такими ступенчатыми процессами: формирование какой-то безопасности, где можно правда расслабиться. И это не одна встреча. Когда приходит другой и говорит: «Решаем», — постепенно вдруг становится понятно, что сюда можно приходить, и за то, что он не решает, ему ничего не будет. И что я его встречаю с восприятием его сложности, его непростоты, с отношением к его процессу — не с идеей изменения, а с идеей разрешения ему быть с этим процессом.
Когда эта стеночка немного истончается, у человека появляется удивление от каких-то переживаний. Я помню одного клиента, человека около сорока лет, с высоким постом в какой-то топ-менеджерской структуре. Он впервые на терапии вдруг сказал: «Ух ты, а что, оказывается, есть грусть?» Человек почти сорока лет впервые определил, даже не в связи с собой, а вообще определил, что существует такое чувство, как грусть. Это еще даже не доходило до всего остального спектра чувств — стыда и подобных переживаний, которые у него вообще отсутствовали в картине мира. Была некоторая функция, которую надо решать: надо выполнять жизненные задачи, что-то делать. Зачем тут грусть, какие-то переживания? Надо делать, трудиться. И вот он впечатляется этим, с какой-то грустью и даже в некотором шоке, что где-то есть грусть, и, возможно, там, где она есть, она может быть его.
И то, чем я могу появляться рядом с ним, — это только чем-то вроде родителя, самопредъявлением своей собственной грусти, своими собственными переживаниями, которые у меня в данный момент рядом с ним, по отношению к нему, сейчас переживающему что-то, что он даже не знает, что переживает. Как будто я занимаюсь тем процессом, которым надо заниматься с младенчиком: показывать ему собой, что это есть. А дальше я начинаю двигаться в зону включенности, интереса: а как это у тебя, а что это с тобой, а что там происходит? И если он начинает что-то пробовать переживать, я даю ему поддержку: да, ты можешь, я как-то помогаю тебе в этом, я вижу тебя в этом, мне нравится, как ты это делаешь.
И в этой зоне поддержки он начинает двигаться. И в какой-то момент он действительно может даже влюбиться в меня, пережить это как «Боже, ты такой». И тут неважно сказать: «Нет, я не такой, я другой». Он может очень сильно расстроиться по этому поводу, сказать: «Как? Нет, не может быть, я тебе не разрешаю быть другим». И мне надо устоять в том, что да, к сожалению. А как же мне тогда быть? Так было хорошо с тобой, с тобой было так замечательно, мы так много прожили, я так много про себя узнал рядом, а тут ты говоришь, что ты не со мной — как мне дальше быть? И тогда остается сказать: я в тебя верю, у тебя все будет хорошо.
Идти в это место, которое действительно является местом такой встречи, истинной встречи переживаний с верой, но именно переживаний, а не знаний, — мне кажется, это по большому счету ничем не отличается от процесса терапии, который был у наших предков десять-двадцать тысяч лет назад. Добраться до этого просто тяжелее: личностная конструкция очень устойчивая, очень жесткая, очень непростая. И встретиться по-настоящему становится все сложнее и сложнее. Но эта встреча возможна, поэтому мы и занимаемся терапией.
Наверное, это основное, чем я хотел с вами поделиться в этой встрече, в этой лекции: терапия — это не технический процесс рихтовки, подправки. Это процесс позволения через себя появляться душе другого, рисковать появляться душе другого. Потому что только тогда, когда эти души — и я называю душами не в религиозном смысле, а в таком истинном, переживательном ключе — встречаются, только в этом месте возможно какое-то личностное изменение.
И здесь не обойтись без тех аспектов, о которых говорят терапевты. Даже если я не очень согласен с гештальтерапией в некоторых формулировках, невозможно без таких понятий, как перенос и контрперенос. Невозможно без них в терапии. Важно осознавать их — это правда. Мне как терапевту важно понимать, каким образом сейчас организован этот процесс, что я сейчас нужен ему как папа. Нужен. И что я могу делать?
Если, допустим, ко мне приходит клиент тридцати пяти лет, у которого был очень негативный опыт отцовского сопровождения, приведший к такой личностной организации, в которой он чувствует себя неуверенно, очень тревожно, очень стыдливо и в связи с этим сильно ограничен, и он говорит мне: «Как жаль, что у меня не было такого отца», — то если я отвечу ему так, как нас учат: «Я не твой отец. Как ты увидел, что я твой отец?» — какая личностная трансформация тогда будет? Я-то знаю, что я не его отец. Я это знаю. Я не подхватываю контрперенос и не говорю: «Да, сынок, правда. Меня не было в твоем детстве, но теперь я есть». Я не играю в добро. Я осознаю, кто я есть. Но ему важно, чтобы я был для него тем, от кого он сейчас пробует делать что-то, чего раньше не делал.
И если это действительно двигает процесс, если, когда я спрашиваю, зачем он сюда приходит, он говорит: «За этим. Я прихожу именно за этим, чтобы получить тот опыт, которого у меня не было», — то речь идет не об опыте, пропитанном письменами и инструкциями, не о чем-то, что можно просто выдать в готовом виде. Это опыт, который можно только пережить. Когда человек говорит: «Я этого не умею делать», — и смотрит на тебя, привычным образом ожидая, что сейчас услышит: «Ты не умеешь? Слабак». Потому что именно так к нему относился мир, и поэтому он никогда не говорит, что чего-то не умеет. А тут он рискует сказать, что не умеет, и слышит в ответ что-то вроде: «Ты знаешь, а я тоже этого не умею».
Для него первый год это был шок. «Как ты не умеешь? А как же ты дожил?» — «Вот так и жил». И тогда возникает удивление: «Ух ты, так, значит, может быть такое, что этого можно не иметь и жить? Или не уметь и жить?» И я говорю это честно, потому что я правда этого не умею. Не потому, что мне надо так сказать. Если бы я умел, я бы сказал: да, я это умею, я это могу. Если не умею — значит, не умею.
