Дорогие друзья, коллеги, я рад, что здесь сейчас полный зал. Благодаря сотрудничеству нашего факультета с Московским институтом гештальтерапии у нас есть уникальная возможность принимать здесь Боба Резника, одного из ведущих гештальт-терапевтов мира, с лекционно-ознакомительным материалом. В частности, у нас будет просмотр этих фильмов. Я очень рад, что Боб смог к нам прийти и выступить перед вами. Спасибо.
Я не понял, что вы сказали, но вы улыбаетесь, и это уже приятно. Наверное, это было что-то приятное. Я хочу поблагодарить Алексея Сергеевича за приглашение и Мишу Лехтелева за организацию этой лекции и видеопоказа и приглашаю всех посмотреть. Сколько людей здесь знакомы с гештальтерапией? В общем, хорошо. Окей, первый фильм — это фильм об активности. Первые три минуты будут обо мне, а следующие двадцать восемь минут — о гештальтерапии. Дальше будет два терапевтических фильма, то есть демонстрации реальных сессий.
Фильмы не редактированы. Это реальная запись такой, какой она была, без купюр, без какого-либо «фотошопа», то есть все происходило именно так, как вы увидите. Они записаны в режиме реального времени, с реальными людьми, работающими над своими реальными проблемами. Там нет сценария и нет актеров. Мне не требуется так много говорить, потому что, собственно, многое я уже сказал в фильме. Но я открыт к любым вопросам, комментариям и разным точкам зрения после того, как вы увидите фильм. Я надеюсь, вы в курсе, что фильмы на английском с русскими субтитрами. Для тех, кто говорит по-русски. Вопросы можно будет задать после фильма. Окей.
Первый фильм — это работа с молодой женщиной, ей немного за тридцать, русская девушка. Сейчас увидите. И это не про мою активность. Моя активность там была в тот момент, когда я спросил ее: как бы тебе было, если бы ты болела и умирала? Моя роль в этой сессии — поддержка и некоторое сопровождение ее в том, как она естественно раскрывается. Когда клиент сам себя открывает, раскрывает себя естественным образом, роль терапевта — быть рядом и оставаться на этой линии, не мешать. Вместо того чтобы думать, что бы еще спросить, важнее позволить человеку присутствовать и открывать себя в своей собственной линии.
Эта сессия очень отличается от второго фильма, где терапевт, наоборот, очень активен. И это не очень обычная сессия, потому что такое нечасто возникает в ходе летних тренинговых семинаров. Если вы работаете в госпитале, в тюрьме или в частной практике, вы вполне можете получить клиента или участника группы, который ничего не хочет. Он говорит: я здесь оказался, потому что жена меня сюда прислала. Или: я здесь, потому что судья сказал, что мне надо быть здесь. Или: меня заставили родители. Но, как правило, люди не идут на воркшопы и тренинги, если они совсем ничего не хотят. Поэтому это настолько необычно, когда кто-то приходит и ничего не хочет.
Это иллюстрирует важный вопрос для терапевта: как вы можете иметь диалогические отношения, если второй партнер, ваш клиент, вообще недоступен и не заинтересован ни в каком диалоге? «Я ничего не хочу. Не разговаривайте со мной. Мне от вас ничего не нужно. Оставайтесь там». Как вы можете быть диалогичным с таким человеком? И именно на этом я сосредоточен. Очень интересно, как это нежелание чего бы то ни было становится предметом работы.
То, что выглядит как помеха для работы, на самом деле и является самой работой. То, что мы чувствуем как сопротивление, становится главным предметом работы. Если что-то является помехой, или я воспринимаю нечто как форму сопротивления со стороны клиента, это и есть предмет работы. Мы переключаемся на этот процесс как на основной. То, что является помехой для работы, и есть сама работа.
После фильма обсуждение перешло к тому, что произошло с клиенткой дальше. Она потом позвонила по-английски и сказала, что лечение было хорошим, и два года спустя ее друг все еще был жив. Что было потом, я уже не знаю, потому что год назад у меня не было новой информации. Но они были связаны. У нее также есть возможность, если ей это интересно, исследовать все это глубже, подробнее и более исторически в какой-то другой сессии. Но для этого она сама должна быть заинтересована.
Прозвучал вопрос: если клиент не хочет, чтобы вы показывали ей, что ее забота о других была приобретена в детстве, почему вы не говорили с ней об этом прямо в сессии? Ответ был такой: она умная молодая женщина. Она заметила, что делает со своими друзьями то же самое, что делала со своей мамой. Это осознавание и есть терапия. Даже если это началось, когда ей было два или три года, это уже археология, а не терапия. Если она захочет, она сможет исследовать это больше в другой сессии, но только если сама будет в этом заинтересована.
Если клиент не из психологической или педагогической среды, будет ли это работать так же? Иногда да, иногда нет. Например, знаком ли вам такой способ заботиться о чувствах другого человека, когда вы держите рот закрытым, умалчиваете, не говорите о себе? То есть я могу сказать: здесь есть что-то важное, но только вы знаете, что именно это будет. Знаком ли вам такой способ заботиться о чужих чувствах или переживаниях путем умолчания, замалчивания себя? Здесь есть что-то важное, но только вы знаете, что это.
Дальше обсуждалась сама динамика процесса. Эта женщина не хотела быть в центре, но по ходу всего процесса она становилась все более и более важной. И весь фокус группы оказался на ней. Она изменила групповой процесс и превратила групповую ситуацию в свой индивидуальный терапевтический процесс. Это не была группа терапии как таковая. Это была тренировочная группа индивидуальной терапии в групповом формате. И если бы группа прервала этот процесс, мы бы обратили внимание на группу. Ее трудность в том, чтобы выйти, конечно, связана с другими людьми. Кто мы есть — это всегда связано с нашим отношением к миру. И ее характерологический способ оставаться в остановке мешает саморегулированию.
Потому что саморегуляция иногда означает выйти, а иногда — войти. Когда вы спите, вы саморегулируете себя, чтобы спать. Когда вы устали и полны энергии, вы саморегулируете себя, чтобы выйти. Если вы бодры, полны энергии, то в подходящий момент вы выходите в мир с чем-то. Нет правильного направления для саморегуляции. Self-regulation — это движение внутрь или наружу ради восстановления баланса организма.
Затем был вопрос о ее родителях и их взаимоотношениях. Как сложился ее характер в детстве? Почему она не могла предъявлять себя, свои потребности? Как влияние родителей и среды сформировало ее характер? Ответ был очень определенный: у меня нет ясного ответа, потому что я там с ними не был. Если бы меня это интересовало, мне нужно было бы выяснять ее феноменологию как ребенка. Не то, что увидела бы камера, а то, как она сама переживала этот опыт, будучи маленьким ребенком. Какое значение она придала этой тяжелой грусти? Какое значение она придала тому, что был Холокост и что ее родители в нем выжили?
Мы не можем получить объективную картину ее детства о том, как именно вели себя родители. Даже если мы начнем это выяснять, мы все равно узнаем только ее феноменологию. Нет никакой объективной реальности, которая была бы доступна ребенку как нечто внешнее и нейтральное. Мы имеем дело только с ее реальностью. Если бы она привела свою маму, тогда у нас была бы еще и реальность ее мамы, и это мог бы быть полезный диалог двух феноменологий. Но то, что мы вспоминаем, независимо от того, насколько ясно или точно, — это все равно те значения, которые мы сейчас придаем тому, что вспоминаем. Это не объективная реальность.
Собственно, она ни разу не сказала, что родители говорили ей: «Твои потребности не важны». Это она сама так решила. Ее внутреннее решение могло звучать так: мои родители прошли через такие ужасные испытания, как я вообще могу чего-то хотеть — например, велосипед? Это невозможно. Поэтому нам, терапевтам, не нужно выяснять, что именно делали родители. Нам нужно работать с тем, что есть. И это все, что у нас есть. Мы не можем найти фильм, который покажет, что они сделали или сказали. Мы можем работать только с тем, как она это переживала и какое значение этому придала.
Когда вопрос снова возвращался к тому, что, возможно, она боялась, что родители ее обидят, ответ оставался тем же: в чем именно вопрос? Если вопрос в том, как именно вели себя родители, чтобы она не могла предъявлять свои потребности, то у меня нет четкого ответа. Я там не был. Если бы меня это интересовало, мне нужно было бы исследовать ее феноменологию как ребенка, а не реконструировать некую внешнюю объективную картину. Не то, что увидела бы камера, а то, как она переживала этот опыт, будучи маленькой девочкой. Какое значение имела для нее тяжелая грусть в семье? Какое значение имел Холокост и выживание родителей? Именно это и составляет материал терапии.
Еще раз подчеркивалось: мы не можем получить объективную запись ее детства. Мы можем получить только ее реальность. И даже если воспоминание кажется ясным и точным, это все равно нынешнее значение, которое человек придает прошлому. Она не говорила, что родители прямо запрещали ей иметь потребности. Это было ее собственное решение в ответ на переживаемую реальность: мои родители так страдали, что мои желания как будто невозможны. Поэтому не нужно искать скрытую объективную правду о том, что делали родители. Для терапевта важно то, что есть сейчас в переживании клиента.
В какой-то момент переводчик добавил, что у Боба нет никаких специальных впечатлений об университете как таковом. У него есть переживания, которые есть прямо сейчас: благодарность Алексею Сергеевичу за приглашение и за то, что все было так чудесно подготовлено к его приходу, и благодарность мне за то, что эта идея возникла и была организована. Он также ценит, что здесь, похоже, есть свобода задавать вопросы, а не просто повторять какие-то правильные ответы о том, что он думает. И если кто-то из присутствующих — студенты или выпускники этого университета, то это говорит ему о том, что университет поддерживает различия и предоставляет массу возможностей. А это ему нравится.
Потом был вопрос о том, как клиентка, которая не позволяла себе выйти в круг, все-таки вышла. Какой механизм ее поддержал, как она это сделала? Было замечено, что в сессии больше фокус был на том, как она останавливает себя, чем на том, как она поддерживает себя в том, что уже вышла. Ответ был такой: она сказала, что проходила через это уже много недель. И это были последние два дня девятидневной программы. Поэтому мне стало интересно, почему она так все это спускает, почему удерживает себя. Потому что, опять же, очень необычно приехать на двенадцатидневный воркшоп, заплатить столько денег и все это время говорить, что ты это спускаешь.
На следующий день был еще один фрагмент, который здесь не был показан. Он относится к утренней группе, где она размышляет и решает, что все-таки хочет работать. То есть ее выход не был одномоментным чудом. Это был процесс, который продолжался, и в какой-то момент она приняла решение включиться в работу.
С моей перспективы было несколько моментов, когда я фокусировалась на ее силе и возможности. Когда она говорит: «Я не способна, я не успешна в том, что вы предлагаете», я отвечаю: «Ты уже здесь». Она продолжает себя переживать именно так, и я спросила ее: «А как ты все-таки здесь оказалась? Как ты будешь рассказывать своим родным о том, что ты вышла, если ты все-таки это сделала? Какие значения ты придаешь тому, что это уже произошло?» И она сразу поняла, о чем я, собственно, говорю. Но сказала это очень тихо: «Это большой шаг».
Я ее немного в этом месте еще перехватила. Я показала ей, как она это делает, когда говорит, что это большой шаг. Там есть некоторое смущение. Но смущение не всегда плохо. Иногда чуть-чуть смущения — это даже хорошо. Однако в большей картине, в большей модели терапия все-таки фокусируется на прерывании.
И здесь возникает более общий вопрос: что происходит, когда мы начинаем с точки убеждения, что человек является саморегулирующимся? Фрейдистская модель, которая базируется на медицинской модели, скорее основана на идее патологии, на том, что нечто патологично, что что-то непременно нарушено, что характер структурного устроения неправильный. Мы же скорее основываемся на зрелой модели. Мы говорим о том, что может быть прерывание функционирования здоровой зрелой модели, но в самой структуре нет ничего плохого.
Спасибо, что переводили. Спасибо большое.
