Добрый день. Сегодня мы предлагаем вниманию любителей гештальта шестнадцатую, завершающую лекцию цикла «Введение в гештальтерапию». Этот материал задуман не как нормативный, где будет сказано, что, как делать и почему, а скорее как дискуссионный: как повод для размышления и развития, для продвижения в отношениях с гештальтподходом, с миром и с пониманием того, что такое психотерапия.
Есть общая идея, которую гештальтподход берет почти как лозунг: изменение происходит в отношениях. Это неизбежно: человек все время находится в отношениях с чем-то — с миром людей, животными, картинами, книгами и так далее. Он контактирует с этим, на контактной границе что-то происходит, и каждый опыт действия в отношениях что-то меняет в человеке и, возможно, в окружении. Оставим за кадром философский вопрос о том, меняется ли, например, что-то в картине Шишкина с сосновым лесом и медведями, когда на нее смотрит зритель, или изменения происходят только на стороне человека. Но поскольку мы не мыслим себя вне отношений с окружающим миром, можно сказать, что изменения действительно происходят в отношениях.
Что это означает для меня как для гештальттерапевта? Если я думаю именно о терапии, а не только о гештальт-методологии и анализе происходящего с людьми с помощью гештальт-моделей, то мне нужно приложить эти идеи к сессии, которая организуется между мной и человеком, сказавшим: «Я клиент, ты терапевт». Или когда я, будучи клиентом, говорю кому-то: «Ты будешь моим терапевтом». Этим мы создаем отношения.
Но что мы будем делать в этих отношениях? Почему после этого что-то станет лучше? Просто сказать, что мы установим терапевтические отношения, в них будет происходить развитие и в итоге человеку станет лучше, — верно, но слишком общо. Любая терапевтическая модель прямо или косвенно отвечает на вопрос, что именно происходит в терапии и благодаря чему возможны изменения. Этим и создается ее уникальность.
Мы создаем некое поле. Я сейчас рассказываю, а вы слушаете меня в записи, и этот рассказ все равно становится частью наших отношений. Так вот, что специального мы делаем в этом поле? Другой человек попадает в него, поддерживает с нами беседу, а мы поддерживаем беседу с ним. Мы присутствуем телесно, двигаемся, наблюдаем движения другого человека. Иногда мы предлагаем эксперименты: просим встать, подойти, отойти, сделать что-то, попробовать. Сейчас многое происходит онлайн, но даже в таком ограниченном формате можно кое-что предложить человеку сделать. И возникает вопрос: на что мы ставим акценты и почему происходят изменения?
Конечно, люди обычно приходят на сессию не для того, чтобы жизнь стала хуже. Они хотят избавиться от страдания или изменить что-то к лучшему, потому что их не устраивает нынешний способ отношений с миром: им тесновато в этом панцире, как черепахе тесно в собственном панцире. Сессия чаще происходит в кабинете, за закрытыми дверями, но не обязательно: это может быть прогулка в парке или разговор в иных, более или менее подходящих условиях. Важно, что в этой паре, если речь об индивидуальной терапии, происходит нечто отличающееся от обычной жизни.
Я попробую сказать о нескольких идеях, которые кажутся мне важными и которые я как терапевт стараюсь держать в голове. Я, вероятно, консервативна и следую мысли, что, когда мы в кабинете, нас трое: я, мой клиент и гештальт-методология. Возможно, Фриц Перлз этого не говорил, но мне было бы приятно, если бы это было так. Для меня важно, что я могу опираться не только на собственный житейский опыт, на чувствительность или нечувствительность к тому, что происходит между мной и собеседником. Я выбираю, что делать или чего не делать, опираясь также на методологию. От этого спокойнее.
Прежде всего я буду думать так: если мой собеседник сообщает о напряжении, душевной боли или страдании, это означает, что в его отношениях с миром, со мной или с какой-то ситуацией происходит нечто одновременно желанное и дефицитарное. Боль и напряжение я рассматриваю не как то, от чего нужно просто избавиться, а как то, что намекает, пусть и не прямо, на потенциал движения в отношениях.
Эта мысль не так проста. Человек говорит: «Я устал, мне больно. Я хочу уйти из этих отношений — с человеком, предметом, миром, ситуацией, — потому что мне в них дискомфортно». Наивный психолог скажет: «Он хочет уйти из отношений, и тогда ему станет комфортно». Но менее наивный человек, не обязательно психолог, подумает: между этим человеком и данным местом, предметом, другим человеком или ситуацией происходит что-то настолько важное и ценное, что переживать дефицитарность и собственные чувства становится невыносимо. Поэтому человек и хочет уйти — чтобы избавиться от боли.
Будет ли правильным сразу сказать: «Да, вы хотите уйти, конечно, уходите»? Вероятно, это опрометчиво. Скорее мы будем думать, что человек чего-то очень сильно хочет в этом пространстве, месте или отношениях, но сейчас это недоступно ему — из-за ошибки или сложившейся композиции отношений. Он сильно переживает эту недоступность и потому хочет уйти.
На практике это означает, что я буду стараться создавать такую атмосферу, в которой мой собеседник, во-первых, чувствует и замечает себя; во-вторых, замечает свое побуждение в отношениях со мной или в ситуации, о которой рассказывает; и, в-третьих, видит не только побуждение, но и движение, которое сам совершает в этих отношениях. Не движение предметов относительно него, а его собственное движение по отношению к предметам и людям окружающего мира.
Это вовсе не банально. Предположим, вы просите собеседника посмотреть на окружающую обстановку, выбрать предмет, который ему симпатичен или, наоборот, неприятен, и спрашиваете: «Чего вам хочется?» Человек отвечает: «Я хочу, чтобы эта ваза на столе была поближе ко мне». Он сохраняет себя в позиции наблюдателя, но описывает как будто субъектное поведение вазы: она должна приблизиться. А можно предложить другой акцент: «Какое ваше движение возникает изнутри? Что вы хотите сделать?» Подумав, человек, возможно, скажет: «Протянуть руку к вазе». Это разные истории. В одном случае в центре оказывается судьба приближающейся вазы, в другом — мое движение к объекту, после которого я, возможно, передвину вазу.
Такой, казалось бы, игрой слов мы перемещаем внимание на вопрос, кто здесь субъект и главное действующее лицо. Мне нравится само выражение «действующее лицо»: тот, кто действует, кто движется. В этом почти все наши маленькие тайны. Мы поддерживаем у человека предположение, что он существует, что он является источником побуждения, имеет интенцию в ситуации, может совершать движение и осознавать себя в нем.
Кажется, что это слишком мало, что методология должна была бы подробнее описывать множество конкретных ситуаций. Но можно ограничиться этим небольшим, почти примитивным списком. С чем у человека складываются отношения? С чем-то во внешнем мире, с самим собой как с телом, с собственными мыслями — и, вероятно, еще с чем-то, что не всегда сразу удается назвать. Изменения происходят в отношениях: человек может изменить себя в отношениях со своими мыслями, получить новый опыт, изменить себя в отношениях с событиями, с внешним миром или с телом.
Слово «новый опыт» здесь особенно важно. Изменение — это результат получения нового опыта и его интеграции. Перлз на одном из семинаров, пытаясь кратко объяснить свою позицию, сказал, что есть три зоны сознания: внешний мир, то, что внутри, и то, что в голове, — средняя зона. Это нельзя назвать строгой теорией, но эмпирически такая схема иногда помогает сориентироваться.
Человек может что-то сделать в отношениях или не делать. Если он рискует что-то сделать, мир меняется. Поэтому я могу просить клиента: «Попробуй вслух сказать то, о чем ты мечтаешь. Поставь перед собой пустой стул, обратись к нему». Внутренняя речь — это одно, а произнести что-то вслух, обращаясь к чему-то, пусть даже к объекту, — другое. Можно попробовать не уходить внутрь себя, а двигаться наружу.
Одна моя собеседница после сессии сказала: «Я честно думала, что мне надо сначала успокоить тревогу, а потом уже вступать в отношения с людьми». Может быть, это и хорошая идея. Но если я о чем-то беспокоюсь, то, возможно, тревога — это моя энергия для действия. Можно начать действовать и ориентироваться по тому, что будет происходить между мной и окружающими людьми: в работе, которую я мечтаю поменять, в отношениях, которые сейчас развиваются, в моих пробах и контактах с миром.
Для этой собеседницы признание того, что мир существует и что вступать с ним в отношения рискованно, оказалось живой и плодотворной мыслью. Она была позитивным человеком, внимательно читала многое в интернете и честно пыталась сначала успокоить себя: диетами, медитациями, остановками. Но это не получалось, потому что энергия жизни двигала ее, а она понимала это движение как избыточное волнение, которое надо устранить.
Есть еще несколько важных конструктов, которые мы держим в уме, думая не только о том, что происходит в наших отношениях, но и о том, что происходит в душе и физиологии собеседника, когда он пробует сделать что-то по-новому. Мне очень интересны темы, связывающие телесное движение и речь как знаковую систему. Начиная со старых идей Ивана Петровича Павлова о двух сигнальных системах — двигательной и знаковой — и заканчивая современными исследованиями, где указывается, что существует интервал между тем, как человек телесно понимает, осознает, чего хочет, и тем, как он начинает понимать и думать об этом словами.
Поскольку мы вербальные терапевты, связь телесности и речи, безусловно, находится в области нашего активного внимания. Как практик я много раз замечала, насколько физиологично то, что мы делаем. Когда я прошу человека действительно сделать что-то, чего он раньше не делал, можно наблюдать яркие физиологические эффекты, связанные с опытом, который бывает не столько личностным, сколько телесным. Иногда это производит впечатление волшебства.
Например, если человек впервые говорит вслух то, что прежде только думал, он может заметить вегетативные проявления, почувствовать, как по телу проходит дрожь. Когда вместо «Я придвигаю к себе вазу» он говорит: «Я двигаю руку», «Я протягиваю руку», он может заметить, что буквально телесно что-то начинает перестраиваться. По сути, конечно, перестраивается не просто тело, а что-то в голове. Можно строить много моделей того, как в онтогенезе, от младенчества до взрослости, складываются сложные кооперации между личностью и телесными физиологическими процессами. Это очень интересно, но оставим такие модели для специализированных лекций и обсуждений.
Пока достаточно заметить, что создание нового опыта всегда волнительно. При этом перестраивается не просто мысль, которую можно повернуть так или иначе: перестройке подвергаются все уровни — от системы биологических настроек организма до системы социальных привычек и социальных связей.
И последнее: изменения происходят в отношениях, и эти отношения касаются как социально-групповых взаимодействий с миром, так и внешнего физического мира, телесных привычных настроек, в которых регуляторная система психофизиологии поддерживает саму себя, а также личностных мыслей, установок, воспоминаний, травм, моделей, которыми мы пользуемся, и размышлений о себе и мире. Все это находится в динамическом взаимодействии.
