Добрый день. Сегодня я хочу предложить вашему вниманию 15-ю лекцию из цикла 16 лекций о гештальтерапии. Эта лекция посвящена теме эксперимента.
Я некоторое время размышляла, как лучше рассказать об эксперименте, который мы используем в гештальтерапии, и пришла к выводу, что говорить об этом надо коротко. Лет десять назад я написала статью, где обсуждала разные виды эксперимента; она есть в сети, и, наверное, я снова размещу ее онлайн на канале «Альманаха Гештальт Панорама». Но общее впечатление в лекции дать необходимо.
Во-первых, само слово «эксперимент». Если размышлять о его происхождении, то в английском оно близко к слову experience, то есть «опыт». Однако по-русски «эксперимент» звучит психологически не очень приятно: кажется, что это эксперимент над кем-то, некоторое испытание, возможно, даже злобное или разрушительное действие, которое требует выносливости или проверяет свойства того, над кем экспериментируют.
Но эта область значений нам совсем не нужна, когда речь идет об экспериментах в гештальтерапии. В некотором смысле в современном гештальт-подходе эксперименты даже вышли из моды. Они отчасти дискредитировали себя из-за не очень умелого или корректного использования. Часто можно увидеть гештальт-сессию, где два человека просто разговаривают и разговаривают. Я сама как терапевт иногда тоже просто разговариваю, особенно в последние годы, когда стало много онлайн-работы и делать эксперимент труднее.
Однако сама суть гештальт-подхода ориентирована на непосредственное проживание, на то, что живо. Возможность совершить эксперимент непосредственно в опыте сессии очень полезна. Я попробую рассказать о некоторых вариантах таких экспериментов, прокомментировать, когда они хороши, уместны или, наоборот, менее уместны. Не пытаясь охватить все возможное, я сделаю лишь несколько намеков.
Прежде всего, в гештальт-подходе декларируется принцип ответственности и осознанности. Поэтому эксперимент, который кажется уместным в терапии, должен происходить только из добровольного любопытства, по желанию самого клиента. Вовлечение человека в эксперимент, которого он не хочет, создание экстремальных условий, где он вынужден участвовать в действии, может быть интересно в некоторых случаях, но в терапевтическом отношении бессмысленно. Нам важно, чтобы это было осознанно и добровольно, чтобы человек мог сказать: «Я хочу попробовать сделать что-то».
Если человек вовлечен в процесс, где он кубарем влетает в ситуацию против своей воли, это может быть интересно в тренингах, связанных с социальной чувствительностью, социальной сензитивностью, выносливостью и так далее. Но это совершенно не подходит для терапии, где в первую очередь идет работа осознавания. Значит, первое — добровольность.
Второе — чтобы человек был в себе, в осознающей позиции. Это важная часть, потому что человек может в азарте, в ходе захватившей его проекции или не очень чувствуя себя говорить: «Да, да, да, я сейчас попробую». Но его душа как бы несется впереди, а ум отстает от тела. Тогда действие, которое он будет совершать, может больше напоминать отыгрывание, acting out: ситуацию, когда человек, сам того не замечая, воспроизводит автоматизированные действия. С точки зрения осознанности такой эксперимент будет не слишком полезен.
Итак, нужны ответственность человека, то есть его добровольность, его воля, способность к ответу, способность responsibility — в этот термин мы вкладываем несколько более узкое содержание, чем просто ответственность за что-то, — и осознанность. Тогда эксперимент реален.
Эксперименты можно проводить разными способами. Можно сделать эксперимент диагностическим: предложить клиенту сделать что-то, что он обычно делает, но медленнее и более осознанно. За счет замедления, а иногда и остановки это действие может оказаться полезным и насыщающим.
Может быть эксперимент собирающий: мы пробуем собрать все поле опыта клиента, составить своего рода ментальную карту. Это тоже хорошая работа. Или можно провести эксперимент, связанный с непосредственной пробой нового действия: попробовать сделать то, чего человек никогда не делал.
Если внимательно прислушаться к этим вариантам, легко заметить, что они распределяются по трем областям цикла контакта. Последний вариант — сделать нечто новое, чего человек еще не делал, — относится, вероятно, к третьей фазе, финальному контакту. Вариант, когда собирается информация и составляется нечто вроде ментальной карты, относится к первой фазе контакта. Диагностическая проба может быть и на первой, и на второй фазе, на фазе контактирования.
Терапевт может выбирать эксперименты по своему усмотрению. Это интересное заявление, которое я много раз встречала в старой гештальт-литературе. Там говорится, что эксперименты берутся из разных областей: из драматизации, телесного эксперимента, арт-методов. Терапевт свободно подбирает их и использует для собственных целей. Я встречала утверждение, что у гештальт-подхода нет собственных экспериментов: мы берем те, которые нам нравятся, и приспосабливаем для своих задач.
Иногда это создает странную ситуацию. Я предлагаю клиенту эксперимент, а он говорит: «О, я знаю, это арт-терапия», или: «Я знаю, это расстановки по Хеллингеру», или: «Я знаю, это психодрама». Он видел похожие действия в одном из этих методов и автоматически приписывает прием определенному направлению, чем запутывает и себя, и терапевта. Меня как гештальт-терапевта это, во всяком случае, запутывает, потому что эксперименты и пробы мы используем в сессии очень специальным образом, под задачу, которая возникает именно в данный момент.
Я слышала такую версию: эксперименты нельзя придумывать заранее, потому что они должны рождаться из разговора, из поля, в котором происходит сессия. Это прекрасная идея. На практике, конечно, я и сама составляла списки удачных экспериментов, читала такие списки и, грешным делом, пользуюсь домашними заготовками.
Как это может выглядеть? Допустим, клиент рассказывает о чем-то из своей жизни: «Вчера дома я разговаривал со своим братом, а наша мама наблюдала за этим». Терапевт может сосредоточиться на том, что происходит между ним и клиентом, и спросить: «Что вы сейчас переживаете, когда рассказываете об этом?» То есть: что происходит между нами здесь и сейчас?
Но терапевт может поступить иначе: предложить поставить несколько стульев, обозначив ими пространство и разные фигуры, смоделировать пространственные отношения, то, как эти люди общаются. Можно предложить клиенту буквально поговорить разными персонажами, побыть каждым из них. Тогда эти персонажи начинают разговаривать.
Бывает, что клиент перечисляет что-то словами, но тело в этом не участвует. Мы просим: «Покажите это жестом, телом». Не всякий клиент, кстати, согласится. Тогда возможны разные ухищрения. Например, я могу сказать: «Конечно, вы человек спокойный, сдержанный, но представьте, что великий актер пантомимы показывает ваши чувства. Как бы он двигался?» Такие кавычки делают действие более легким.
Сейчас, когда много приходится разговаривать в виде картинок на мониторе, я невольно ищу более художественные приемы. Можно попросить человека пофантазировать, как это сделал бы актер, или предложить амплификацию через художественное произведение: какая музыка выразила бы эту идею, какое стихотворение, какое произведение изобразительного искусства передало бы то, что вы переживаете или чего хотите в данный момент.
Такие небольшие эксперименты оживляют тело и ум, позволяют вернуть то, что утоплено или засушено в словах, в естественную область — область порождения чувств и выразительности тела.
Не секрет, что нейрофизиологи и нейропсихологи, которые исследуют процессы принятия решений и организации опыта, говорят о заметном интервале между принятием решения и моментом, когда это решение становится доступно словам. Указывают на интервал от сотен миллисекунд до десятков секунд: тело уже показывает направление, а потом человек подхватывает это своим словесным умом. Я не могу привести прямые ссылки на эксперименты, поэтому сошлюсь лишь на то, что так говорят ученые. Но и из практики можно заметить: зачастую жест опережает слова и более полно выражает то, что они пытаются передать.
На этом построен ряд экспериментов гештальт-терапии, которые я сейчас не могу показать, потому что они требуют нескольких людей. Например, в гештальт-группе можно сделать групповую скульптуру. Допустим, человек говорит: «Меня раздирают три мысли: я хочу поехать в отпуск на юг, хочу сделать ремонт на даче и хочу наконец дописать книгу». Видно, что, когда он говорит о книге, у него одно выражение лица, когда о даче — другое, а когда о юге — третье, что-то теплое. Пока он думает одну мысль, вторая уходит в фон.
Давно придумано, что можно попросить трех участников группы расположиться как групповая скульптура: позами, движениями, жестами соотнестись друг с другом и выразить эти три идеи. А затем предложить человеку походить между ними, почувствовать себя между ними. Если вам доводилось участвовать в таком эксперименте, вы знаете, как неожиданно в голову начинают приходить удивительные новые мысли. Как будто из плоского мира попадаешь в трехмерный. Это очень впечатляет.
На этих же эффектах иногда построено целое терапевтическое направление. Например, такой эффект используется в расстановках, в системно-феноменологическом методе, в расстановках по Хеллингеру. Но сам прием известен очень давно. Трудно сказать, кто его придумал первым. Иногда мне кажется, что его уже знали режиссеры и актеры старых трупп времен Шекспира, а психологи просто заимствуют эти прекрасные приемы у художников.
Вспомним Шекспира: разные персонажи на сцене начинают двигаться и соотноситься друг с другом. Актеры разных амплуа по-разному говорят, двигаются, начинают чувствовать друг друга. Актеры времен Шекспира редко бывали грамотными, редко умели читать. Они запоминали свои роли, и эти роли достраивались прямо на сцене. Именно поэтому шекспировские пьесы так удобны для постановки: можно просто сыграть по ролям, и уже получается нечто интересное. Они как будто не были заранее придуманы и переданы актерам для заучивания по тексту, а скорее представляют собой записи того, что получилось в результате репетиций, игры отношений, сценического действия. То, что на бумаге иногда кажется длинным или скучным, оказывается восхитительным, когда происходит в реальном пространстве, времени и на сцене.
Это небольшое историческое отвлечение. Безусловно, впервые я увидела такие приемы в психодраме много лет назад, и они меня пленили. Это один вид амплификации: внутренний монолог превращается в пространственный мир отношений и связей.
Есть и другой вариант эксперимента. Допустим, я говорю терапевту, а в группе это тоже может быть эксперимент: «Сейчас я не чувствую себя уверенно, не могу обратиться к людям. Мне кажется, что я всем помешаю, если прямо обращусь к ним, отвлеку от их дел, или что мне откажут». Терапевт говорит: «Давай вместе пройдем по кругу, и ты обратишься к каждому участнику группы», — или к нескольким участникам, при каких-то других условиях.
Я пробую взять человека за руку, прямо обратиться, попросить его сделать что-то или произнести прямое заявление: «Я имею право на свое место». Вроде бы чепуха, наивная театральность, наигрыш, как будто это пусто. Но если эксперимент хорошо подготовлен и сделан с чувством, люди годами вспоминают его как момент очень волнительного опыта. Они пережили нечто, что прежде не рисковали пережить, потому что контейнирующее, сохраняющее поле группы и прямая поддержка терапевта позволили рискнуть и что-то сделать. Такой опыт оказывается важным и чувствительным, а затем фрагментами интегрируется во множество разных ситуаций.
Терапевтические приемы, по сути, тоже являются экспериментами. Допустим, клиент говорит: «Я не знаю, какие у меня сейчас чувства. Я не привык говорить о чувствах». Я как терапевт спрашиваю: «Какую погоду напоминают вам ваши чувства? Какая погода у вас на душе?» Предположим, дождь, снег или солнце.
Человек вздыхает и говорит: «Я бы сравнил это с черными скалами и морем, бушующим внизу». Я сразу вспоминаю романтические стихи Гейне или другого автора XIX века, возможно, даже слишком экзальтированные. И понимаю, что он сказал мне о своих чувствах. В этом эксперименте он нашел возможность амплификации, возникло повторение между мной и им, и это стало нашим специальным языком. Он, наконец, произнес вслух нечто неназываемое.
Совершенно не всем людям хочется называть чувства. Это не всегда уместно. Иногда нужно передать нечто, для чего сразу не подберешь слов: настроение, состояние души. Можно поступить иначе: предложить взять лист бумаги и несколько цветных мелков — желтый, синий, красный — выбрать что-то и нарисовать.
Человек смотрит на мелки, на меня, на бумагу, выбирает, допустим, желтый и рисует. Это уже эксперимент, потому что он проделал большую работу: как-то спросил себя, выбрал один цвет из нескольких, что-то отпечатал на бумаге. Вопрос не в том, чтобы по рисунку художественно определить, какие у него были чувства. Вопрос в том, что в момент, когда он делал эту каляку-маляку, он уже совершил эксперимент, то есть получил некоторый experience, перешел от молчания к действию, от скрытого переживания к поступку.
Другой пример — работа с двумя спорящими фигурами. Одна может говорить: «Я хорошая вещь, я приношу своему хозяину релаксацию, энергию. Работа с когтями — это я». Другая отвечает: «Я приношу своему хозяину деньги, славу, продвижение». Мы просим клиента поочередно идентифицироваться то с одной, то с другой фигурой. При этом понимаем, что это временно образованные фиксации. Затем спрашиваем человека: что он сейчас понял, что осознал, пока эти две фигуры спорили между собой?
Иногда это называют борьбой противоположностей. Идея не новая: в одной из старых книг мне встречались опубликованные диспуты, например диспут между справедливостью и добротой. Что важнее — справедливость или доброта? Справедливость говорит: надо действовать справедливо. Доброта говорит: надо действовать милосердно. Пока приводятся аргументы, становится понятнее поле тем и поле фигур, задействованных в этой теме. Но ни одна из этих фигур не является главной: это повод для человека проявить себя, свои мотивации, свои чувства.
При этом эмоции не обязательно полярны. Например, радость и грусть — это не просто противоположности. Когда мы говорим о функциях Self и Personality, можно сказать иначе: когда я радостный — это нечто совсем другое, чем когда я грустный. Какой я в каждом из этих состояний, кем являюсь, кем себя считаю?
В гештальт-подходе есть несколько обычных экспериментов, которые терапевту важно уметь предлагать клиенту: встреча, работа с полярностями, присвоение проекций. Например, человеку предлагают выбрать игрушку или предмет и сделать монолог от первого лица. Я беру случайный предмет, похожий на четки, и можно сказать от его имени: «Я деревянный предмет, купленный как сувенир. Сейчас я в руке у Лены. Может быть, я здесь совсем вспомогательный элемент, но мне важно, чтобы меня заметили».
Потом терапевт спрашивает: какие из этих слов, какие определения вы можете соотнести с собой? И человек может сказать: «Да, я Лена, и мне важно, чтобы те мелочи, которые я сообщаю сейчас, были замечены». Это бывает интересно.
Есть эксперименты, связанные с телом. В них мы просим заменить слова телесным выражением или, наоборот, найти что-то в теле и выразить это словами. Допустим, человек говорит: «Я не знаю, что сейчас со мной происходит. У меня нет никаких чувств, только что-то сдавливает в груди». Терапевт спрашивает: «На что похоже то, что у вас в груди?» Человек отвечает: «Это что-то вроде ежика, который свернулся клубком».
Терапевт может подумать: ежик колючий, наверное, это неприятно. Человек не хочет прямо говорить о своих чувствах, но как-то замаскировал их в теле. Тогда терапевт предлагает: «Нарисуйте этого ежика или сделайте монолог от его имени». Клиент говорит: «Я ежик, я колючий. Захочу — расправлю иголки, захочу — подожму. Я могу быть более нервным, могу быть более острым». Пока клиент так говорит, он постепенно разговорится и может заметить: «Я действительно сейчас могу быть колючим». А затем сказать: «У меня уже нет ощущения напряжения», — хотя при этом он машет руками, телесно выражая то, что раньше не мог назвать.
Мы только прошлись по самой окраине темы. Эксперименты могут состоять в том, что новое действие само становится экспериментом; могут быть диагностическими: «Попробуйте сделать, как обычно, и давайте понаблюдаем, что при этом получается». Бывают эксперименты, в которых внутреннее становится внешним, где происходит амплификация.
Гештальт-терапевты очень внимательно относятся к движению корпуса и тела. Допустим, человек сидит неподвижно, зажав тело, но внутри что-то происходит: тянет, мелькает, есть напряжение, а внешне тело остается спокойным. Терапевт просит показать это движением: подобрать движение корпуса, мышц рук, ног, найти некоторую целостную экспрессию.
Часть людей не очень хорошо осознает свое тело. Они привыкли воспринимать его как подпорку для головы — словно старинный скульптурный бюст: голова есть, все вроде понятно по выражению лица, а дальше только подставка. Так некоторые люди относятся к собственному телу. Мы же предлагаем попробовать сделать это целиком: почувствовать, опираются ли они на ноги, ощутить спину, заметить дыхание. Иногда это производит на человека очень сильное впечатление.
Главное в эксперименте — то, что он происходит в настоящем моменте. Когда я, как терапевт, говорю клиенту: «Скажите мне это прямо, мне, как Лене», — это эксперимент. Когда я прошу представить на моем месте человека, о котором клиент думает, и сказать мне так, словно я этот человек, — это другой эксперимент. Мы всеми силами поддерживаем настоящий момент, чтобы достичь той целостности, в которой движение, переживание и речь оказываются более или менее соединены. Такое соединение помогает осознанности.
Эксперимент всегда должен быть добровольным и основываться на любопытстве клиента. Иначе он может стать информативным для терапевта, но будет мало полезен для осознанности самого клиента. В гештальт-терапии особенно важны принципы осознанности и способности к ответственности.
Эксперимент может происходить в индивидуальной терапевтической сессии, где используются игрушки, пустые стулья, предметы, сам диалог терапевта и клиента. Он может происходить и в группе, где мы опираемся на подыгрывание участников, на живые отношения — например, на прямой спор участников, игру или драматизацию. В общем, добро пожаловать в мир живых приключений эксперимента.
