Добрый день. Сейчас я хочу предложить вашему вниманию четырнадцатую лекцию из цикла шестнадцати лекций по гештальтерапии. Она посвящена достаточно сложной теме: связи эмоций и работы гештальттерапевта.
Очень часто я слышу от коллег, что задача терапевта — помочь человеку раскрыть свои чувства, помочь ему развернуть свои чувства в отношениях. Как будто это простая и ясная задача. Я встречалась даже с таким мнением: достаточно начать говорить о чувствах — и дальше всё будет хорошо. Вот придут на терапию два человека, мальчик и девочка, и, если девочка прямо скажет о своих чувствах, а мальчик расскажет о своих, всё у них наладится. С другой стороны, считается, что некоторые люди просто не умеют говорить о чувствах, а терапевт их этому обучает. Это правда. Но всё ли здесь так просто?
Мы знаем примеры, когда человек говорит о своих чувствах, рассказывает о том, что переживает, но лучше от этого не становится. Например, клиентка говорит на группе: «В прошлый раз мы много обсуждали, что надо говорить близким о своих чувствах. Я вчера сказала мужу всё, что накопилось у меня за двадцать лет моих чувств к нему. Он сказал, что больше не будет пускать меня на занятия с психологами». Что это было? Она действительно сказала о том, что переживала. Но в чём подвох? Она пришла к нему и рассказала всё, что накопилось. Он слушал, запечалился, а потом сказал: «Всё плохо, не буду с тобой иметь дела». Получается, её чувства не сделали ничего хорошего.
Коллеги рассказывают и о других случаях: человек после консультации поссорился с друзьями, потому что психолог сказал, что нужно говорить близким о своих чувствах. Клиент сказал о своей злости, об агрессии. Психолог обещал, что, если выразить агрессию и не сдерживать её, ситуация улучшится. Но получилось совсем не так.
Представим некоторое устойчивое равновесие в отношениях с миром: ничего особенного не происходит, нет выраженной эмоции. Но вот человек увидел медведя. Можно отреагировать с любопытством: «Ой, кто это?», приблизиться, рассмотреть. А можно испугаться: «Ой-ой-ой, я тебя боюсь». Или рассердиться: «Ты чего тут делаешь? Я тебя прогоню». Ситуация изменилась, появилась дельта между прежним состоянием покоя и равновесия — и развилась эмоция.
Я буду ссылаться на концепции Томкинса. Эмоция имеет две природы. Во-первых, она выполняет информационную функцию: что-то произошло, и нужно сориентироваться. Во-вторых, она выполняет функцию энергизации: появляется интенсивность переживания, возбуждение, энергия. Для нас, как для гештальттерапевтов, ситуации возбуждения энергии особенно ценны. По сути, мне нужна не эмоция сама по себе, а путь к интенции, к побуждению; путь, на котором человек замечает себя и проявляется в отношениях. Он может сказать, чего хочет, от чего отталкивается, что хочет получить от мира или что хочет отдать миру.
Для тех, кто привык просто называть всё эмоциями, это может звучать странно. Однако представьте такую фразу: «Моя мама была очень эмоциональным человеком. Если у неё появлялась какая-то эмоция, она не проходила несколько дней. Мы с братьями и отцом забивались в угол, старались вести себя тише и ждали, пока мамины эмоции разрешатся». По сути, собеседница, вероятно, говорит не об эмоциях, а о застывшем эмоциональном или аффективном состоянии. Здесь вообще есть трудность с терминами, поэтому я буду приводить житейские примеры.
Проблема, видимо, была в том, что мама уже не замечала ни близких, ни изменившуюся ситуацию, ни то, что происходило вокруг. Она раз за разом воспроизводила некоторое состояние, уже оторванное от контекста и контакта. Она находилась не в контакте с окружением, а только в контакте с собственной физиологией, с зацикленностью и повторяемостью физиологического состояния. Но называла это эмоциями.
Удивителен контекст, в котором прозвучали эти слова. Моя собеседница печалилась, но не решалась плакать. Когда в разговоре она всё-таки дала волю слезам — и на это были причины, — она сказала, что должна остановить себя: «Я знаю, что проявлять эмоции нельзя. Если эмоции будут проявлены, начнёт происходить что-то ужасное». Она перенесла на себя наблюдение, сделанное в детстве: смотрела глазами, слушала ушами, видела, что делала мама, и взяла это как нечто фиксированное.
Итак, если человек в данный момент переживает эмоцию, это значит, что процесс контакта прошёл от первой фазы возбуждения внутри себя ко второй фазе — ориентации во внешнем мире. Возникают ориентация, набор энергии, некоторая форма контактирования. Поэтому эмоция отражает либо начало остановленного порыва к миру, либо впечатление от мира, которое человек получил. Что-то происходит в моих отношениях с миром.
Иногда нужно прямо сказать другому человеку о том, что происходит: «Я взволнован встречей с тобой. Здравствуй, я рад тебя видеть». Но эмоцию можно и просто выражать как нестабильность: «Мне плохо» или «Мне хорошо». Это будет некоторое вертикальное переживание. Такой человек говорит: «О, я в восхищении!» или «Ой, я в унынии, мне плохо!» Оржас удачно назвал такие переживания вертикальными: они не вступают в отношения с другим.
Человек может находиться в восхищении и в моём присутствии, и без меня. Если это диалог «Я — сопровождающий», я скажу: «У вас такие сильные чувства», а он ответит: «Да-да-да, я в восхищении». Но если я спрошу: «А что ты посылаешь мне в связи со своим восхищением?», он может очень удивиться: «Подожди, а ты здесь существуешь? Ты просто свидетель, на твоём фоне мне приятно сказать, что я восхищён. Но это не сообщение для тебя, это для меня самого, для мира, для космоса».
Иное дело, если человек говорит: «Я хочу сказать тебе о своём восхищении, я надеюсь, что ты его разделишь». Тогда можно спросить: «А что ты сейчас чувствуешь ко мне?» Возможно, это любопытство. Возможно, потребность в слиянии, в соединении. Здесь даже не так просто подобрать название эмоции: скорее, это призыв к соединению. Эмоция оказывается только частью переживания, в котором можно заметить движение к другому.
Или мы делаем такой эксперимент. Человек говорит: «Я так зол, я так зол, у меня такое напряжение, не знаю, что происходит». Я спрашиваю: «Что ты чувствуешь?» Он отвечает: «Я чувствую эмоцию, у меня эмоции в душе». Я предлагаю: «Скажи в эксперименте: “Вася, я на тебя злюсь”». Он говорит: «Вася, я злюсь, ты плохой». Потом выдыхает: «Фух, мне стало легче». Но это ещё не всё. В течение одной-двух минут нужно обязательно спросить: «А чего ты, собственно, хотел от Васи? Что хотел от него получить? Что хотел ему отдать?»
Он может ответить: «Я хотел, чтобы Вася со мной дружил. А он теперь со мной не дружит: пошёл с другими товарищами на рыбалку, а меня не пригласил. Я обижен на него». Тогда становится понятно: он хочет дружить, дружба отвергнута, ему печально, он злится. Начинается развитие темы отношений.
Я спрашивала об эмоциях не для того, чтобы человек просто слил свои эмоции, а для того, чтобы он выразил возбуждение и смог сказать словами о своей интенции, о побуждении, адресованном другому человеку. Это достаточно стандартный ход для гештальттерапии. Хотя ряд авторов упрекают экспрессивные методы: терапевт, использующий их, будто бы подначивает, подзуживает клиента. И это не бессмысленное замечание.
Вспомним случай, когда терапевт сказал человеку: «Вырази свою агрессию близкому». Герой взял и выразил. Но что он хотел? Осознавал ли, что именно побуждает его, что порождает агрессию? Кстати, агрессия — не эмоция. Этот вопрос остался за кадром. Терапевт, вероятно, был недостаточно осторожен. Можно было спросить: «Скажи, чего ты хочешь от этого человека?» Агрессия могла разрушить некоторую корку в отношениях, но после этого обязательно должно появиться сообщение: что ты хотел выделить, что хотел получить?
Сырые чувства — это такой аффект, который никак не связан с контактами. Контактные чувства — это чувства, которые дают основу для развития отношений с другим человеком; предполагается, что есть моё волнение, моё побуждение к другому и желание чего-то от него. Если у человека сильный гнев или сильные чувства, можно спросить: «Чего тебе слишком мало от этого человека? Или, может быть, чего слишком много?» Это говорит о чём-то важном в отношениях человека с ситуацией и с другими людьми.
Мне удобно пользоваться дифференциальной теорией эмоций. Некоторые авторы до сих пор ссылаются на циклическую теорию эмоций, которую, в частности, поддерживает Дековец. В ней говорится, что одну эмоцию можно заменить другой. Это действительно идея пятидесятых годов и более раннего времени. Заметно, например, что человек испытывает ужас, но его ошибочно могут подтолкнуть к злости. Его просят выразить злость, он злится — и вроде уже не испытывает ужаса. Отсюда возникают популярные советы: «У вас плохое настроение — замените его на хорошее. У вас негативные чувства — замените их позитивными». Но в этой идее есть нечто странное: как будто у вас жираф, а вы можете просто заменить его на медведя. Почему бы не управлять эмоциями таким образом?
Эксперименты и теория Томкинса о девяти базовых аффектах, работы Пола Экмана шестидесятых и семидесятых годов, в том числе его монография «Природа эмоций человека», поддерживают дифференциальную теорию эмоций. Она мне ближе. В ней речь идёт о том, что эмоция состоит из трёх компонентов. Во-первых, есть биологический, физиологический компонент. Современные работы по психофизиологии и эндокринологии также связывают эмоциональное состояние с эндокринологией и ложатся в копилку этих гипотез. Во-вторых, есть двигательный компонент. И, в-третьих, когнитивный компонент.
То есть есть некоторое возбуждение, энергия; есть движения, соответствующие отношениям; и есть когнитивное название эмоции. Чтобы эмоция существовала в том виде, в каком мы её понимаем, должны сойтись все три компонента. Это вполне логично. Мы видим актёров на сцене, играющих драматический спектакль, можем сидеть на галёрке и даже без возможности разглядеть мимику по движениям догадаться, что они имеют в виду. Зеркальные нейроны — открытие девяностых годов — подтвердили, что, наблюдая движения, мы догадываемся о том, что происходит с другим человеком. Но сама дифференциальная теория эмоций появилась ещё в шестидесятые годы.
Когнитивная часть тоже важна. Есть много экспериментов, показывающих, что человека можно запутать или, наоборот, помочь ему разобраться. Например, если человек испытывает ужас, а мы говорим: «Наверное, ты сердишься», он может запутаться и подумать: «Может быть, я действительно сержусь». Я помню случай: дама получила информацию о возлюбленном. Она считала, что единственная у него, а оказалось, что уже год была в отношениях вторым номером. Она узнала это случайно и была шокирована. Её психолог решила, что она сердится, обижена, и помогала ей выходить в гнев. Она выражала гнев, стучала кулаком, говорила в воображении.
Иногда человек говорит: «Вроде я не знаю, у меня всё нормально». Тогда я спрашиваю: «Кто вызвал ваше чувство? Кто вас огорчил, раздражил, испугал?» Я связываю переживание с кем-то или чем-то вовне. Возьмём девочку и медведя: они находятся по разные стороны. Я спрашиваю: «Кто вас испугал? Вы сейчас дрожите». Она отвечает: «Меня испугал мишка». То есть она оказывается связана с мишкой в общем поле: увидела мишку, удивилась, испугалась.
Обратите внимание: сейчас я использовала более развёрнутую форму. Она увидела глазами фигуру, удивилась, испугалась. Она совершила акт контакта: увидела, обработала увиденное и что-то пережила. Более простой вариант звучит так: «Мишка меня испугал». Мы связаны с мишкой, и на первом этапе это может быть большим прогрессом: становится ясно, что мои чувства с чем-то связаны.
Но на следующем этапе этот прогресс уже может оказаться регрессом, если человек всё время говорит: «Мишка меня испугал» — и не может сказать: «Я увидела мишку, мы были в общем пространстве, мишка что-то сделал, а я испугалась». В более развёрнутой ситуации есть система отношений, ожидания и система действий. Моё чувство последовало после действия другого. Это уже более развёрнутое отношение с полем, а не просто утверждение: «Мишка меня испугал».
Почему это важно на втором уровне? Потому что я могу спросить: «А что произошло для вас? Чего вы ожидали от мишки?» Допустим, она скажет: «Я думала, что он домашний, что его можно погладить, а он оказался диким, злобным — и я испугалась». Здесь уже есть система отношений, ожидания в этих отношениях, прогноз развития событий, коррекция этого прогноза и так далее. Поэтому я буду внимательно относиться к словам и к тому, чтобы были «я» и «ты», диалог, два действующих лица.
Не забыли ли мы чего-нибудь в этой лекции? Я обращаю внимание на то, чем мы завершаем: мы обсуждаем не эмоции как таковые, а движение к контакту, движение с возможностью развития и совершенствования отношений.
Возможны ли аффекты? Да, возможны. Перлс об этом не пишет, но эксперименты, сделанные уже после выхода книг «Теория гештальттерапии» и «Агрессия», в середине пятидесятых годов показали, что можно локально, с помощью непосредственной механической стимуляции мозга, вызвать тот или иной аффект. Помните истории, оставшиеся в литературе, про удовольствие: бедная крыса умирала от голода, потому что нажимала и нажимала на клавишу, на рычаг, который поставлял мозгу некоторый стимул. В другом случае внедрённый в мозг электрод вызывал тоску или ярость.
Грустно думать о том, что можно простимулировать определённое побуждение электрическим током в конкретных участках мозга или, например, съев что-то. Но это эмоции, не связанные с контактом, а некоторое общее возбуждение организма. Допустим, знаменитый английский актёр, Ким, кажется, по фамилии, выработал для себя определённую диету. Если ему нужно было играть воина, накануне он заказывал ужин с говядиной. Если купца — со свининой. А если героя-любовника — с бараниной, потому что заметил: в зависимости от сорта мяса у него появляется разное настроение. Он был человеком тонким и наблюдательным. Я не предлагаю повторять этот эксперимент, но такая театральная легенда есть.
В этом смысле его состояние, общий тонус зависели от биохимии. Можно сказать, что это связано с контактом желудка с бараниной, говядиной или свининой, но это уже материи, выходящие за пределы моей работы как терапевта. Я буду всегда спрашивать: что-то произошло вовне, и что-то произошло в вас в ответ — почему вы чувствуете сейчас такие чувства? Это коряво по-русски, но я всё время буду думать о том, что есть несколько персонажей, что человек находится среди других людей.
И ещё одно важное сообщение: просто сообщить о чувствах — это половина дела. Нужно задать себе вопрос: а что я хочу, чтобы сделал другой человек? Если я сообщу ему о своих чувствах, на что я рассчитываю? Что я хочу, чтобы он услышал? Что я хочу, чтобы произошло у него в голове?
Вот я скажу: «Мишка, ты мне нравишься, я тебе симпатизирую». Чего я хочу? Я хочу, чтобы он откликнулся и повернулся ко мне. А допустим, Жираф говорит: «Мишка, ты мне нравишься, я тебе симпатизирую», — а Мишка пугается и убегает. Жираф удивляется: «Почему же он испугался? Я же сказал ему о том, что чувствую». Что произошло? Он говорил не о чувствах, связанных с поведением Мишки в данный момент, а вообще о своих чувствах, влечениях и побуждениях, связанных с Мишкой как с концепцией: «Мишка, я вообще хочу с тобой играть». Чувствуете разницу?
Когда-то давно мне случилось видеть двух персидских котов. Это были чудесные коты, братья, жившие в очень благополучном, гламурном доме, где за ними хорошо ухаживали: у них были мисочки, бантики. Один был светлее, с розоватым оттенком, второй — темнее, серовато-голубоватый. Они были похожи: у персидских котов такие мрачные, почти самурайские морды, кажется, будто они всё время сердятся.
Один кот был сам по себе и не очень любил людей, а второй хотел с ними играть. Но, когда он подходил к людям, у него была такая злобная на вид мордочка, и ему отвечали соответственно. Это не было выражением его морды, это была его анатомия. По движениям хвоста, лап, корпуса я видела, что он не злой: он хочет поиграть, хочет приласкаться. Но в ответ он получал реакцию не на свои движения, не на свой контактный жест, а на выражение морды, на представление о нём как о котике, созданное его внешностью.
Мне кажется, эту ситуацию легко распространить на людей. Ему отвечали не на его действия: не «Ты хочешь приласкаться — давай я с тобой поиграю», а на внешность, на собственное мнение о его внешности. Это странная история, но он умер раньше: прожил на год меньше, чем его брат, хотя их одинаково кормили и условия жизни были одинаковыми. Возможно, он был огорчён тем, что его побуждения всё время оставались нераспознанными: он получал эмоции не к себе, а к чему-то, имеющему к нему отношение.
Поэтому та дама, которая наконец сказала ему обо всех своих чувствах, или человек, который просто выразил эмоцию своему другу Васе, но не сказал Васе, чего он от него хочет, возможно, выбрали не самый хороший путь. Сообщение об эмоциях пробивает ледок между людьми, но после этого требуется движение контакта. Если движения контакта нет, получается что-то очень детское. Например, ребёнок говорит: «Мама, я сержусь, мне плохо». А мама отвечает: «Ой, я вижу, что с тобой происходит. Ты хочешь есть».
