Добрый вечер. Сегодня я предложу вам продолжение наших лекций, посвящённых гештальттерапии. Тема сегодняшнего дня — поле и диалог. Наконец, на девятой лекции мы добираемся до этого замечательного пункта. В первых восьми лекциях мы рассматривали человека в отношении с полем, с окружением; говорили о том, что человек находится в отношениях, что Self организуется в активности отношений и сам является их частью. Но мы как будто деликатно делали вид, что вокруг есть люди или окружение, которые участвуют в активности нашего главного героя, не особенно вдаваясь в то, как именно они участвуют.
Вообще люди, наверное, с самого рождения находятся в отношениях. Если сравнить человека и черепашку: есть много видеозаписей того, как маленькая черепашка вылупляется из яйца, быстро бежит к морю и плывёт. Она мало обращает внимание на других черепашек: её собственное дело и собственная ответственность — добежать до моря мимо чаек и других хищников, желающих её съесть. В её генетической программе как будто не заложено вступать в отношения.
Если же вернуться к людям, мы обнаружим, что с самых первых секунд рождения, когда с вдохом и выдохом раздаётся первый крик младенца, довольно быстро наступает момент, когда этот крик понимается матерью как сигнал, на который нужно откликнуться. По сути, с того момента, когда крик оказывается понятым как призыв к отклику, можно начинать отсчёт истории отношений. Трудно представить человека, хотя фантасты с удовольствием о таком пишут, который существует один, сам из себя развивается, исключительно из собственного опыта познаёт мир. Человек находится во взаимных отношениях, в relations, если употребить английское слово.
За эту получасовую лекцию мы не сможем охватить все явления, происходящие во время отношений, а только на них намекнём. Если творчески думать об этом, придётся сказать, что человек и создаёт отношения, и является их продуктом, и пребывает в них. Мы помним из теории поля, что потребности принадлежат полю, хотя человек понимает их как собственные; они определены тем полем, в котором он находится. Эмоции и переживания тоже являются отчасти событиями самого человека, но в некотором смысле — событиями поля.
Помните аргумент из одной из лекций: если человек идёт по лесу, где нет других людей, но есть активная среда, стимулирующая его мышление, он как будто успокаивается. Однако большинство из нас при этом разговаривает само с собой. И это плавно переводит нас к теме диалога. Минимальный вариант общения — диалог, то есть двое. Конечно, диалоги бывают разными, не все одинаково полезны, приятны или развивающи. По форме их можно насчитать несколько десятков.
Например, существует армейский диалог: командир говорит подчинённому «иди», а тот отвечает «есть» и делает то, что приказано. Во флоте обязательно, чтобы тот, кому отдан приказ, повторил его. Штурман говорит рулевому: «Право руля», а рулевой отвечает: «Есть, право руля». Формально это диалог: два человека поговорили. Но здесь происходит однонаправленная передача информации.
Если представить, что в армейской или, тем более, флотской ситуации штурман говорит: «Право руля», а рулевой отвечает: «Я вас услышал, вы сказали: “Право руля”, но у меня встречный вопрос: почему право, а не влево?» — мы увидим коммуникацию в одном направлении и коммуникацию в ответном направлении. Они как бы встречаются. Это комично и не принято, но я намеренно нарушаю правила, чтобы подчеркнуть: диалог приобретает другой характер. Один человек сделал послание, второй его усвоил, переварил и сделал встречное послание, заинтересовался.
В терапии мы тоже имеем варианты прямого распоряжения, например в директивном гипнозе: терапевт отдаёт команду, а реципиент её воспринимает. Но в диалоге современной гештальттерапии мы рассчитываем на то, что между терапевтом и клиентом есть пространство, которое может быть по-разному организовано. Это не просто обмен репликами, а особые события, происходящие в поле.
Вспомним феноменологию. Например, человек говорит терапевту: «Мой руководитель меня пугает». Это вполне обычное сообщение, но в гештальтподходе терапевт, возможно, слегка перефразирует: «Наверное, вы пугаетесь, когда ваш начальник что-то делает». Что здесь произошло? Сообщение «мой начальник меня пугает» указывает на общее поле, на связь между действующими лицами, на то, что они находятся в некоторых отношениях. Знает ли начальник, что он пугает, — остаётся за кадром. Возможно, он даже не знает, что находится в отношениях. Но говорящий об этом знает, и его высказывание указывает на связность событий поля и его переживаний.
Плюс этого высказывания в том, что оно признаёт наличие связи. Минус — в том, что говорящий как будто исчезает из поля. Есть его чувства, но они спроецированы и переданы начальнику: начальник есть, он пугает, а меня как будто нет. Но как только возникает вопрос «кто я?», появляется ответ: я тот, кто испугался. Начальник пугает, а я испугался. Тогда есть и второй человек, и я.
Вспомним молитву гештальтиста, к которой мы обращались в лекции о молитве гештальтистов. Там предлагается определённая симметрия позиций «я» и «ты»: я делаю своё, ты делаешь своё; у тебя есть побуждения и мотивы, у меня есть побуждения и мотивы; «я» — это «я», «ты» — это «ты». Мы можем встретиться, а можем и не встретиться, промахнуться. Если вспомнить предыдущую лекцию о прерывании контакта и цикл контакта, то кажется, что это не имеет прямого отношения к диалогу. А может быть, имеет самое прямое: если один человек движется в контакт и второй движется в контакт, они могут встретиться. Если же один движется в контакт, а второй находится в некотором прерывании контакта, возможны самые разные комбинации.
Бывает диалог, в котором собеседники помогают друг другу выразиться. Поле тогда организовано своеобразно: больший акцент ставится на индивидуальный момент. Терапевт оказывается фоном, свидетелем и сопровождающим. Безусловно, он определённым образом организует поле, но это поле несимметрично.
Для сравнения представим другую картинку: два персонажа условно симметричны, они обращены друг к другу, и между ними что-то происходит — как пламя или дымок костра. Но рисунок статичен, и мы не знаем многих вещей. Они говорят одновременно, хором? Или сначала один послал сообщение, второй его получил, переварил и в свою очередь послал отклик? Или один послал сообщение и ничего не чувствует, а второй принял и сразу отразил его — либо отразил не сразу?
Здесь важен комментарий, отсылающий к Дэниелу Стерну и Бостонской группе, измерявшей время одномоментности. Во всяком случае, для детей было определено: если посыл и отклик укладываются в три секунды — всего в три секунды, — ребёнок переживает это как одно событие. Если проходит больше трёх секунд, событие переживается как последовательное. Это можно проверить и на взрослых: если люди находятся в одном поле, в одном пространстве, их отклик, конечно, занимает меньше трёх секунд. В последовательном варианте я принимаю информацию, ухожу в себя, слышу, думаю, обрабатываю, ориентируюсь, снова выхожу к миру и обращаюсь к другому.
А вот ещё один вариант: каждый из двоих как будто сам по себе, но между ними существует общее поле. Возможно, они поют хором, а возможно, это дуэт. В дуэте не обязательно исполнять одно и то же, но общее пространство между участниками точно есть. Они обращены к публике и, возможно, не видят, а только чувствуют друг друга, чувствуют общую атмосферу.
Я вспоминаю терапевтическую консультацию, в которой собеседница рассказывала историю. Сначала я даже не поверила своим ушам, а потом поверила. Она говорила: «Я раздумываю, не развестись ли с мужем. Мы совершенно не знаем, что делать вдвоём. Но нам очень трудно это сделать, потому что все считают нас хорошей парой. Когда мы среди других людей, на нас смотрят как на идеальную пару». Сначала я подумала: ну да, если люди так хорошо вместе. Потом сообразила, что со стороны их видят как идеальную пару. Возможно, им скучно друг с другом именно потому, что они развёрнуты к другим людям и очень хорошо смотрятся вместе.
Стыдно сказать, но я подумала даже о кучерах в туристических городах, которые катают посетителей на лошадках. Они стараются подобрать двух похожих красивых лошадей, чтобы туристы охотнее арендовали коляску, катались и фотографировались. Но не факт, что этим лошадям приятно находиться друг с другом в общем поле.
Есть и другая комбинация: между людьми не просто что-то вспыхивает. Возникает отклик. У одного что-то происходит в теле, у другого тоже что-то происходит в теле, и что-то происходит между ними. Можно предположить, что, обращаясь к другому, человек что-то чувствует в себе, готовясь к речи, откликаясь, пробуждаясь. Второй, услышав его, тоже каким-то образом возбуждается. Есть постоянный фон телесного и эмоционального переживания, а есть компонент, возникающий от услышанной реплики. И возникает вопрос интенциональности: ответить ли, уйти ли в себя, разместить ли свою контактную границу рядом с другим человеком или, наоборот, завернуться в неё.
Иногда встречается более редкий вариант: один человек смотрит куда-то, а второй смотрит ему в спину. При этом оба очень чувствуют, что со стороны их видят вместе и что они образуют странноватый диалог. Есть и некоторое окружение. Возможно, между ними есть линейность, но со стороны видно, что их двое. Допустим, один говорит: «Я тебя люблю», а второй отвечает: «Я люблю другого». И между ними всё равно происходит что-то важное.
Иногда такое можно увидеть не только в трагических ситуациях, но и в отношениях детей и родителей. Родитель как будто находится сзади, а ребёнок — впереди. Ребёнок говорит: «Солнышко», а мама отвечает: «Это ты моё солнышко, сыночек» или «дочка», создавая подхватывающее эротическое отношение. Но мы помним, что диалоги родителей и детей построены по совсем другим эмоциональным и коммуникационным законам, чем диалоги двух равных — например, сиблингов, товарищей или ровесников.
Наконец, два человека разговаривают, что-то чувствуют, между ними есть общее поле, а вокруг есть другие люди, которые отчасти это поле создают. Это могут быть реальные или воображаемые люди. Мы всегда окружены ими, всегда опираемся на некоторые коммуникационные нормы — осознаём мы эти нормы или просто действуем так, как нам естественно. Реальное или виртуальное присутствие других людей очень меняет ситуацию.
Те, кто ведут терапевтические сессии, знают: сессия в терапевтической группе, когда терапевт и клиент что-то делают в середине круга, совершенно отличается от сессии, которая тоже проходит в кругу, но клиент остаётся на своём месте, а терапевт подходит к нему. Они ведут диалог не в центре круга, а как бы сбоку. И это совершенно не то же самое, что диалог один на один за закрытыми дверями кабинета.
Поэтому начинающие терапевты иногда оказываются в сложной ситуации. Они спрашивают: «Можно посмотреть на терапевтическую сессию?» Я отвечаю: «Нет». Они говорят: «Почему? Я буду тихо сидеть в углу». Но самим присутствием они изменят поле, изменят ситуацию. Тогда спрашивают: «А можно посмотреть из-за зеркала?» — из-за одностороннего зеркала Гезелла. Тут возникает другая этическая проблема. Если клиент соглашается, чтобы его видели или снимали на видео и затем рассматривали запись, это, наверное, можно допустить. Но сессия всё равно будет другой, потому что клиент знает, что его видят.
Другой участник диалога иногда становится лишь тем, кто участвует в создании фона. В житейской практике это бывает довольно глупо. Я часто слышу от знакомых: «Меня используют как уши. Подружка звонит, час висит у меня на ушах, рассказывает о себе, и её не остановишь. Она совсем не интересуется моим мнением. Если высказать своё мнение или как-то отреагировать, она только обидится или рассердится». Остаётся поддакивать, кивать, говорить: «Угу».
Здесь можно послать привет Роджерсу, который, наблюдая этот феномен у людей, разработал тактики активного слушания. Один из вариантов — просто кивать и давать понять, что вы слышите. Тревожный человек, чувствующий себя одиноким, хочет, чтобы его кто-то услышал, и это используется в совершенно прагматических целях. Точно так же обучают социальных работников и даже продавцов в магазинах: существует персональный подход к покупателям, потому что покупатель, слыша, что продавец его понял, охотнее и менее критично соглашается на покупку. Некоторое время назад это прямо называлось тренингом партнёрской беседы.
Немного отступая в сторону, вспомним, что Роджерс, уже будучи человеком в возрасте, стал сотрудничать с одним из известных ассистент-центров и предложил применять тактики, разработанные для терапевтической коммуникации, слегка модифицируя их для деловых ситуаций. Из этого появились некоторые модели переговоров, медиации и тренинговые проекты для продавцов — для более приятной беседы с покупателями. Но пока оставим эту линию в стороне.
Наверное, это только первый этап. Потом людям хочется такого диалога, в котором есть чувства, отношения и фон; диалога, в котором присутствуют переживания, телесные переживания, общая атмосфера, что-то, выраженное словами и откликом. Один услышал, пережил, откликнулся; другой услышал этот отклик на себя, воспринял, пережил, откликнулся. Создаётся интересное поле, пространство, в котором что-то может происходить.
Старые авторы, писавшие о диалоге в гештальттерапии, говорили: терапевт не создаёт изменения, он создаёт условия, в которых будет происходить изменение. А как он создаёт условия? В общем-то, разговаривает. В нашей практике гештальттерапии не очень принято много телесных прикосновений. Мы делаем небольшую работу с телом, но основное — это диалог. По разным естественным причинам мы разговариваем словами, реагируем чувствами, говорим об этих чувствах словами, показываем их жестом. Мы находимся в активном диалоге и стараемся быть ближе именно к такой его версии.
Какие специальные вещи терапевт может делать или, наоборот, не делать во время этого диалога? Во-первых, он может понимать человека, собеседника перед собой, как субъекта или как объекта. Субъекта — как агента, уникальное человеческое существо, обладающее волей, чувствами, побуждениями и переживаниями. Или как функционал.
Вспомним Сократа и сократический диалог. Как Сократ вёл свои беседы? Он как будто беседует с учеником, но пользуется сообщением ученика для того, чтобы развернуть богатство собственной мысли. Ученик спрашивает: «Учитель, а правда, деревья всегда зелёные?» Сократ отвечает: «Нет, деревья бывают и зелёными, и жёлтыми, а зимой у них облетают листья», — и на наивном вопросе ученика развёртывает разнообразные аспекты темы. Возможно, предполагается, что ученику это будет интересно и полезно.
Хотя на практике мы знаем: если мы наивно спрашиваем, а нам в ответ рассказывают что-то умное, то, с одной стороны, возникает почтение, даже умиление. С другой — чувствуешь, что не ты породил эту мысль. Многократные исследования показывали, что люди помнят собственные мысли и собственные высказывания, а не так уж хорошо запоминают то, что им говорили снаружи.
Вижу ли я перед собой человека или объект? Допустим, человек говорит: «Я ехал по дороге на велосипеде, мне попался камень, я упал, ушибся и испугался». Если я спрашиваю: «Ты потом доехал до конца?» — я, вероятно, ставлю акцент на функции, на предметной части мира. Если же я говорю: «Ты ушибся? Ты испугался? Какие мысли пришли тебе в голову?» — появляется «ты» как источник мыслей, переживаний или телесного опыта. Тогда я в большей степени вижу перед собой субъекта и транслирую это в коммуникации.
Например, женщина говорит: «Мой муж поздно возвращается вечером, и я нервничаю по этому поводу. Я говорю ему строгие слова, что он не должен так поздно возвращаться». Предположим, я как консультант набираю побольше воздуха и отвечаю: «Ну зачем же вы так? У него могут быть свои причины, это не значит, что он вас не любит. Мужчины могут задерживаться на работе, у него могут быть свои обстоятельства, вы могли бы относиться к ним с уважением». Что я делаю в этот момент? Я оставляю за кадром чувства собеседницы и ставлю акцент на объективные, содержательно понятные обстоятельства жизни.
Если же я захочу поставить акцент на важности собеседницы, я спрошу: «Что с вами происходит, когда вы его ждёте?» Тогда мой собеседник становится главным действующим лицом, а его субъектность, его агентность выходят на первый план.
Герри Йонтьев — авторитетный для гештальттерапии автор, которого наконец перевели в прошлом году: его основную книгу и несколько статей, часто цитируемых западными коллегами. Книги довольно старые, они относятся к 80-м — началу 90-х годов. Он предлагает обратить внимание на четыре важных пункта терапевтического диалога в гештальттерапии. Эти пункты ориентированы на то, чтобы терапевт уделял внимание полю, созданному пространством между людьми. Контексты пока оставим в покое: целую лекцию нужно посвящать тому, как культурные контексты, нормативы и отнесённость к социальной группе влияют на диалог. Это отдельная история, возможно, для другого цикла лекций.
Первый пункт — приверженность. Терапевт оставляет за скобками важные для себя дела и убеждения, находится в общем поле с клиентом и даёт понять собеседнику, что он надёжен, что на него можно рассчитывать, что он никуда не денется. В обычной жизни люди часто думают: скажешь что-нибудь не то — собеседник развернётся и уйдёт. Человек может постыдиться, испугаться, застесняться сказать важные вещи, даже не просто произнести то, что уже на языке, а вообще доформулировать их, чтобы не потерять связь.
Поэтому приверженность очень важна. Терапевт словами и поведением даёт понять: что бы ни произошло, мы будем здесь. Клиенту не нужно специально заботиться о том, чтобы удерживать меня. Это не значит, что я не буду реагировать, но это уже другая история.
Второй важный пункт — присутствие: быть в настоящем, present, как сейчас используется это слово. Реагировать чувствами в настоящий момент, слышать, присутствовать, быть не где-то там и не где-то тогда, а именно здесь — телом и душой, переживая то, что переживается. Не отвлекаться. Это довольно простой пункт, но люди очень хорошо замечают, здесь ты или не здесь.
Однажды я слушала человека, который долго что-то рассказывал, и стала вспоминать книгу, прочитанную накануне. Книга даже была профессиональная, так что у этого как будто было моральное оправдание. Я смотрела во все глаза, слушала, кивала, и мне казалось, что я даже применяю технику активного слушания. Вдруг собеседник сказал: «Вы меня не слушаете, вы не здесь». Я сказала ему правду.
Терапевт может чувствовать телом, что что-то возникло. Он может сказать правду: «Хотя это не моя ситуация, она затронула меня вашими чувствами». Это будет правдой. В самораскрытии нельзя говорить неправду: во-первых, это заметно, во-вторых, бессмысленно. Даже когда терапевт делает интерпретацию — здесь мы немного заходим на поле психоаналитиков, — он в некотором смысле занимается самораскрытием, раскрывает свои мысли.
Какие ещё бывают варианты? Не самый удачный вариант — когда терапевт в ответ на сообщение собеседника говорит: «А у меня тоже была такая ситуация». Иногда это полезно, но иногда полезнее сказать об ассоциации с музыкальным произведением или стихотворением, о визуальной фантазии, которая пришла в голову, о некотором размышлении или вопросе.
Допустим, клиент рассказывает о своих отношениях в детстве с мамой, а я знаю, что его отец был жив и доступен. Я думаю о полярности и спрашиваю: «А что в это время делал ваш отец, как он к этому относился?» То есть я частично размещаю в нашем общем поле свою мысль, своё размышление. Самораскрытие вообще бывает очень интересной вещью.
Что мешает диалогу со стороны клиента и со стороны терапевта? Со стороны клиента может быть много обстоятельств: не до конца сформулированные чувства, привычка думать о себе как об объекте, а не как о человеке. Я много раз сталкивалась с тем, что люди достигают вполне зрелого возраста — им уже двадцать-тридцать лет, — но не имеют опыта прямого, горизонтального обращения. Они привыкли говорить о себе, своих чувствах, планах и мыслях, но при этом как будто немного находятся на работе. Им трудно открыть сердце.
Тогда диалог становится несколько формальным. Человек относится к себе как к объекту и к другому — как к объекту. Бывает, что он просто не привык. Бывает, что не смеет дать отклик: побуждается чувствами, но даже не считает возможным их проявить. Мы ещё обсудим, почему это происходит.
Терапевт тоже может быть затруднён в диалоге, если отвлечён чем-то, стесняется или побаивается клиента, плохо различает собственные чувства или не решается о них сказать. Ему может казаться, что он разрушит клиента. Хотя как можно разрушить другого человека? Можно как-то разрушить или изменить поле отношений между нами, но словом нельзя напрямую разрушить другого человека. Можно, повторюсь, неудачно создать поле.
Возможна последовательность: один сказал, другой услышал. Возможен и единомоментный отклик, когда на первый план выходят телесный отклик и общее поле. Это два по-разному организованных диалога. Если взять цикл контакта между клиентом и терапевтом, то на разных его фазах — то, что мы пытались обсуждать в шестой лекции, — могут поддерживаться разные формы диалога. Это зависит от нескольких обстоятельств и от того, как я как терапевт двигаюсь к контакту.
Харам Симонс говорил в чудесной видеолекции на нашем ресурсе «Гештальт Панорама», что не надо вытягивать клиента к контакту. Мы можем ждать его и быть готовыми: если он двинется нам навстречу, поприветствовать его, сказать welcome, откликнуться. Для меня это важная опорная идея. Я не буду говорить человеку: «Смотри на меня, говори мне о своих чувствах», потому что это будет глупо.
Однажды я слышала такую немного наивную ситуацию на учебно-тренировочном занятии. Один человек изображает клиента, другой — терапевта. Терапевт сразу спрашивает: «Как вас зовут? Чего вы от меня хотите?» А клиент отвечает: «Мы с вами ещё не знакомы, я ещё не знаю, чего я хочу». Это был очень интересный и точный ответ. По сути, ещё не создалось общее поле, не было послания, не было переживания.
Иногда клиент и на второй, третьей, четвёртой встрече ещё не видит терапевта, воспринимает его только как фон — важный фон, на котором может развернуть себя. Это тоже нормально. Но драгоценный момент встречи остаётся для нас приятным ориентиром.
Концепцию диалога мы будем дальше развивать применительно к телесности, теории Self, разным формам организации контакта, границам и прерыванию контакта. Здесь важно вспомнить Бубера и его идею диалога «Я — Ты», где «Я» с большой буквы и «Ты» с большой буквы, как опорную идею для размышлений о том, что происходит у клиента и терапевта, как работают осознанность и уверенность во время диалога.
Предлагаю вам попрактиковаться: посмотреть, когда в организации диалога вы мыслите себя как объект, а когда — как субъект; когда другого человека мыслите как функцию, а когда — как субъекта. Что происходит, когда встречаются два чувствующих существа? Как вы это переживаете, рискуете или не рискуете, какие условия вам нужны, чтобы по-разному включаться в диалог?
