Восьмая лекция из серии шестнадцати лекций по гештальтерапии — в некотором смысле экватор. Она посвящена довольно сложной, проблемной и дискуссионной теме: прерыванию контакта и циклу контакта. В общем, это продолжение предыдущей, седьмой лекции, посвящённой циклу контакта. Я постараюсь уложиться в тридцать минут и рассказать, как я это понимаю, безусловно отсылая к большому количеству источников, которые стоит прочитать тем, кто более или менее серьёзно занимается гештальтерапией.
Начнём с простой вещи. Если я встречаю человека, с которым собираюсь разговаривать и устанавливать контакт, я довольно легко замечу: он со мной в общем поле или он где-то не совсем здесь. Он разговаривает, переживает сильные чувства, действует, дышит, существует в предметном мире, существует во времени — и в то же время чуть-чуть не здесь.
Например, ко мне подходит знакомый человек, я говорю ему: «Здравствуй». Он отвечает: «Здравствуй» — и делает комплимент: «Сегодня ты так хорошо выглядишь». А у меня плохое настроение, и он этого не видит. Он вроде бы здесь, разговаривает со мной, я его слышу, он совершает некоторый вежливый акт. Но одновременно он где-то не здесь и не сейчас. Где он?
Или я беседую с человеком, и он вдруг говорит: «Ой, у меня сейчас рука заболела». Я понимаю, что он чем-то взволновался в нашем разговоре, хотя, может быть, был взволнован и до него. Но как будто часть нашего совместного опыта исключена из происходящего: он где-то в себе, не здесь, не со мной. Хотя, безусловно, он со мной: я могу понять его, когда он говорит о физической боли, и он может понять, что я его поняла. Но в некотором смысле он всё-таки не здесь.
Это наблюдение не новое. Пёрлс много лет назад описал несколько типов таких выходов из контакта, которые называли interruption, прерыванием. Человек как бы куда-то убегает. Он продолжает быть живым, чувствующим, с ним происходит много хороших вещей, но он где-то не здесь. Пёрлс достаточно решительно, в духе середины XX века, описал типажи прерывания контакта.
Само выражение «прерывание контакта» предполагает, что что-то шло и вдруг прервалось. Для начала рассмотрим те типы, которые назвал Пёрлс. Он был человеком практическим и описывал типажи людей; это было модно в середине XX века, да и сейчас тоже модно, только на другом уровне. Сейчас мы говорим скорее не о клинических типажах, а о разных удобных для нас классификациях.
Первый тип — человек-проектор. Он проецирует: всё время видит не только тебя, но и что-то ещё. Например, во мне он видит свою бабушку, дедушку, знакомых или кого-то из своей фантазии. Второй тип — человек-интроектор. Интроекция проявляется, когда человек беседует вроде бы со мной, но одновременно говорит: «Я должен», «Мне необходимо». Он как будто действует вместе с некоторыми правилами, которые проглотил, расположил внутри себя и которым следует.
Есть также человек конфлюирующий, сливающийся. Он как бы не вступает в контакт, потому что у него нет границы. Согласно старым идеям, в контакт вступает человек в те исключительные моменты жизни, когда его Self активно, когда функция «я», его функционирование полно. Это тот, кто действительно здесь и может встретиться со мной, а я — с другим человеком, когда я полностью функционирую.
Поскольку это лекция и я не знаю, в каких обстоятельствах её слушают, мне трудно говорить, что я вступаю в контакт с кем-то из слушателей. Но я стараюсь быть здесь и сейчас, по крайней мере в контакте с этим текстом. Надеюсь, он покажется вам интересным.
Слово «конфлюенция» связано со словом «флюиды». Оно сейчас уже не так привычно, но как красиво звучит: «флюиды». Конфлюирующий человек не может вступить в контакт, потому что он одновременно везде и нигде.
Четвёртый прекрасный тип — ретрофлектор. «Ретро» означает как бы «назад». Он побаивается или по другой причине не может двигаться вперёд и делает самому себе то, что начинало направляться к другому. Семьдесят лет назад были описаны эти типажи, и они узнаваемы. Если мне нужно сделать популярную лекцию по гештальтерапии, я расскажу о них — и аудитория скажет: «Да, да, да, мы знаем таких людей, мы их встречали».
Более того, можно предложить присутствующим примерить на себя, какой из этих четырёх вариантов им чаще всего близок. И оказывается, что не так трудно найти у себя некоторую привычку, обычай, привычный способ действовать в ситуации, когда есть волнение и движение в отношениях.
Однако узнаваемость нас обманывает. Кажется, что всё уже ясно, а на самом деле, как только что-то кажется очень ясным, стоит задуматься: почему мне это кажется ясным, как это вообще устроено? Строго говоря, вполне обычное дело — иногда соединяться с миром, иногда действовать исходя из ранее полученного и присвоенного опыта, не слишком размышляя. Иногда совершенно необходимо сначала как бы прикинуть, приписать миру или человеку какие-то свойства, возможности, роли: без этого невозможно сориентироваться. Нужно же откуда-то брать варианты, которые потом будут сравниваться и обрабатываться, которые станут поводом для ориентации. Мы обсуждали это в шестой лекции, вспоминая точку творческой нейтральности, индифферентности, Фридланда.
Тем более иногда полезно остановиться: контролировать происходящее, исключать движение. Очевидно, это естественная форма человеческой регуляции. И здесь начинается самое трудное: нужно провести границу. Возможно, она не настолько точна, как граница между ступеньками лестницы. Может быть, она заметна скорее как граница между облаками. Точную линию провести нельзя, и это всегда мешает нашим описаниям.
До определённого момента всё это — самое обыкновенное дело. Мы ведь не двигаемся по миру монотонно, а идём шагами: один шаг, второй. Так же и психически мы устроены не как монотонно звучащий мотор внутреннего сгорания: мы организуем активность некоторыми циклами. Поэтому приостановки, паузы, переформирования естественны. Но вдруг мы, не заметив этого, переходим границу — и это уже прерывание: мы как бы останавливаемся, оказываемся чуть-чуть не здесь.
Те, кто замечал у себя этот феномен, знают: когда восстанавливается свобода контакта, подвижность и гибкость — не в смысле того, как берёза гнётся по ветру, а в смысле способности переходить, двигаться, чувствовать, — можно даже удивиться, что тебе примерещилось.
Некоторые современные авторы стали отказываться от концепции прерывания контакта, чтобы не оставаться в этом смутном месте: всё-таки это обычное дело или некоторое уклонение от чего-то? Пусть эта дискуссия пока останется такой. Я хочу показать современную идею, которую развивает Маргарита Испанеева-Лопа. Она предлагает рассматривать каждый вид прерывания контакта не как нечто вроде «прервался, плохо поступил», а как домен, интегрирующий физиологию человека, его когнитивные возможности и возможности контакта.
Каждый из этих доменов включает способность полностью присутствовать на контактной границе, воспринимать себя и другого, различать себя и другого, иметь смелость оставаться в некоторой неопределённой ситуации.
Конфлюировать, сливаться — с точки зрения специфического возбуждения на контактной границе — означает переживать себя частью среды, не дифференцировать себя и среду. Этот домен связан с эмпатией, с возможностью эмпатии. Но его риски — запутанность, плохое различение: где я, а где не я. Из-за этого встреча может быть затруднительной.
Я не во всём соглашусь с Маргаритой. Мне кажется, что человек при прерывании контакта, безусловно, продолжает жить, думать, чувствовать. Его физиология работает, мозг работает, он разговаривает с людьми, совершает социальные действия. Но он как будто находится в некотором невротическом пузыре. Слово «невротический» я здесь употребляю для красоты, а слово «пузырь» передаёт саму идею. Помните картинки с шариком, в который помещают хомячка: он бежит, шарик катится. Хомячок, безусловно, бежит и вроде бы перемещается в пространстве, но всё-таки чуть-чуть не здесь.
Это для меня существенно, потому что поле, в котором находится человек при прерывании контакта, чуть-чуть отличается от поля окружающих. Из-за этого он всё время фрустрируется. В некотором смысле прерывание контакта позволяет человеку сориентироваться, уйти в себя, приостановиться. Но одновременно, отказываясь от риска движения в контакте, он сначала выигрывает энергию, а потом начинает её проигрывать.
Теперь интроицирование. Маргарита предлагает говорить о домене интроицирования. Его особенность — способность давать названия, определять то, что пока неопределённо, делать это достаточно радикально. Обычный человек пользуется готовыми названиями: надо быть в школе хорошим учеником, надо быть вежливым, надо стараться быть членом общества.
Некоторые интроекты даже не могут быть названы словами. Я говорю для литературных целей, что человек должен или обязан что-то делать, но по сути это некоторое целостное ощущение, интегрирующее телесный, эмоциональный и когнитивный опыт. Важнейший навык этого домена — обучение: способность учиться, интроицировать, брать готовые вещи. Например, выучить таблицу умножения или посмотреть в справочнике, как готовится пицца.
Риск здесь связан с депрессией в том смысле, что интроекция — это остановка. И название, и обучение всегда находятся в прошлом. Мир меняется, и любые прошлые знания чуть-чуть устаревают.
Проецирование — это, безусловно, возможность кинуть себя в мир. «Кинуть» — очень хорошее слово: закинуть взгляд, ещё не имея опыта, создать некоторый предопыт. Ты начинаешь действовать на основании предположения. Трудно представить, как действовала бы человеческая психика без способности предугадывать ближайшее будущее или прикидывать, что перед тобой. Думаю, это есть и у животных: судя по поведению, они явно присматриваются и что-то прикидывают.
Навыки, связанные с проецированием, по Маргарите, — воображение, открытость, смелость. При этом вопрос о том, что окажется «на самом деле», — философский. Риск здесь описывается острым клиническим термином: параноидальный опыт, то есть способность видеть то, чего уже никто не видит. Не будем говорить о совсем печальных историях психоза, когда человек видит за окном инопланетян, предлагающих покататься на летающей тарелке. Но некоторая упёртость и заранее созданное мнение тоже не самый приятный вариант опыта, особенно если вы сталкиваетесь с этим у другого человека. Для самого человека это, кстати, может быть удобно: мир становится простым и ясным.
Ретрофлексия. Помните ретрофлектора: он упёрся, всё время зажимается, останавливается, напрягается. В некотором смысле это хорошая вещь: ты опираешься на себя, заключён в самом себе и имеешь дело с самим собой. Ты не слишком вступаешь в контакт с другими людьми.
Классический пример ретрофлексии: я рассердилась на работе и вдруг чувствую напряжение в мышцах. Или даже начинаю как-то сжимать себя. Удивительная вещь. Мне удобнее показать это на примере кошечки. Кошечка хотела прыгнуть на стол, хозяйка вовремя её остановила. Кошечка нервно идёт драть когтеточку. Она дерёт когтеточку, то есть в некотором смысле переносит свой гнев. А представьте, если бы кошка начала сжимать сама себя. Это была бы совсем ретрофлексия.
Маргарита указывает здесь риск одиночества и мании величия: я один, и больше никого нет. Это тяжёлая вещь. Ретрофлексия хорошо описана не только в гештальтерапии, но и в других подходах — под другими названиями. Есть даже мнение, что все истории о соматических телесных симптомах являются результатом ретрофлексии. А если расширить взгляд, можно смело сказать — это я уже добавляю от себя, — что любые странные симптомы могут быть результатом какой-то ретрофлексии: поведенческие, соматические, аффективные и любые другие.
Наконец, есть ещё один пункт, одна строчка, которой не было у Пёрлса: эготизм. Это слово того же корня, что и эгоизм, то есть связано с Ego, с собой.
В цикле контакта прерывание находится в очень интересной области — на переходе от второй фазы к третьей. В прошлой лекции мы рассматривали четыре этапа: два этапа подъёма энергии и два этапа её расходования. Первый этап — предконтакт, когда человек начинает как бы собирать поле и формируется фигура его внимания. Вторая часть — ориентация в пространстве. Энергия добавляется уже за счёт того, что человек раздражается, волнуется: посмотрел один вариант, другой, третий, как бы кидает внимание и возвращает его к себе. Потом он переходит к третьему этапу.
Можно предположить, что прерывания контакта располагаются в этом цикле не случайно. Есть наблюдения, и это даже считается доказанным: первые два механизма — конфлюенция и интроекция — больше связаны с предконтактом и фок-контактом. Человек ещё не приступает к ориентации в мире, а опирается либо на слияние с миром, либо на готовые формулы. А проекция и ретрофлексия, точнее, проецирование и ретрофлексирование, наблюдаются на второй фазе цикла контакта, когда человек ориентируется в ситуации.
Что это значит для нас и как с этим быть? Начнём не по порядку фаз цикла контакта, а как-нибудь попроще. Допустим, мы распознали в диалоге с человеком прерывание контакта: спрашиваем его про Фому, а он отвечает про Ерёму. Что это за прерывание? Проекция. Человек имеет дело не с нами и не с нашим вопросом, а находится где-то в другом месте.
Напомню идею, в которой я как профессионал уверена: прерывание контакта наступает не от хорошей жизни. Человек разволновался либо ещё до встречи со мной, либо уже во время встречи, и ему трудно двигаться дальше по циклу контакта, к встрече. У него нет на это энергии или возможности, и он как будто переходит на запасной аэродром.
Это часто можно заметить прямо в разговоре. Человек словно скачком переходит в некоторое дополнительное состояние. Только что он был здесь, разговаривал, потом вдруг — раз — и действует уже по-другому. Мы поддерживали беседу, нам казалось, что есть общее поле, и вдруг его ответ оказывается не в плане моего вопроса. Я спросила про Фому, а он ответил про Ерёму.
Или я беседую с человеком, задаю ему вопрос, который кажется уместным, он отвечает. Потом возникает маленькая пауза, и вдруг он говорит: «Ой, у меня заболела рука, что-то заболела рука». Я никогда не забуду один такой эпизод. Это было на учебном тренинге, во включённой супервизии, лет пятнадцать назад. Супервизором был Харр Симмонс. Во включённой супервизии можно остановить терапевта, и он меня остановил как раз в тот момент, когда я набрала воздух, чтобы спросить: «А что вам говорит ваша рука? Что она хочет сообщить?»
Он спросил: «Ты хочешь сейчас обратиться к руке или к человеку?» Вопрос был поставлен достаточно радикально. В таком контексте мне пришлось остановиться, и эта остановка означала, что я отказалась от некоторой проекции. Я уже решила: «О, как интересно, рука заболела, это знак, это сигнал, она о чём-то хочет мне сообщить». Конечно, это была проекция.
Я пришла в себя и подумала: конечно, я хочу обратиться к человеку. Посмотрела на лицо собеседника — и оказалось, что до этого я даже не смотрела ему в глаза, а была где-то в своих конструкциях. Тогда я спросила: «Наверное, что-то задело вас и так разволновало в нашем разговоре, что у вас даже заболела рука?» Он посмотрел на меня и сказал: «Да. Наш разговор по ассоциации напомнил мне, что мама сейчас в больнице. У неё плановое обследование, но я за неё очень волнуюсь».
Получается, мысль, ассоциативно связанная с нашим разговором, была неуместна в его сюжете: мы обсуждали совсем другое. Она пробежала, возник мышечный импульс — и заболела рука. Но удивительно, что как только собеседник рассказал о маме, рука перестала болеть. Этот ретрофлексивный домен рассыпался.
Я могла спросить: «О чём говорит твоя рука?» Возможно, рано или поздно рука сказала бы про маму, а может быть, и не сразу. Не знаю, это была бы другая история, другая вселенная. Я хочу сказать, что прерывания контакта существуют, их можно наблюдать во время диалога, и они всегда связаны с тем, что поле между нами как-то редуцируется, часть его оказывается затемнённой.
Человек неосознанно, целостным действием переходит в дополнительную форму существования. Она сохраняет ему энергию и целостность: он немного выходит из общего поля, и за счёт этого энергия экономится. Но в долгосрочной перспективе начинает накапливаться напряжение. Если человек долго проецирует, ретрофлексирует или действует по интроекту, он словно отстаёт на несколько тактов от музыки мира, немного сбивается во времени и пространстве. Ему становится всё труднее, всё больше энергии уходит на поддержание этого прерывания контакта, и он просто устаёт.
Так же, как человек бывает утомлён болезнью, он может быть утомлён своими отношениями с миром. Если он проецирует, то видит, что ему отвечают не так, как он ожидает, что-то не так получается в отношениях. Если действует на основании интроекта, а всё выходит по-другому, поступают сигналы неблагополучия. Накопление напряжения заставляет человека ещё больше пользоваться тем же механизмом адаптации: он ещё больше устаёт. Поэтому помогать человеку — не такая простая работа.
На каждое прерывание контакта ещё в старину, то есть в 50–60-е годы, были придуманы приёмы. Они хороши скорее для мастер-класса, чем для индивидуальной терапии. В терапии важнее само наличие прерывания контакта, которое я вижу и чувствую в диалоге. У себя его обычно замечаешь уже потом, когда восстановился и думаешь: «Господи, что же это было?»
Возьмём интроекцию. Например, человек говорит: «Я должен всегда быть вежливым», — и смотрит отсутствующими глазами. Затем рассказывает: «Вчера шёл по улице, ко мне пристали хулиганы, и я должен быть вежливым». Чувствуется напряжение. Возможно, он оказался неадаптивен по отношению к хулиганам: может быть, не стоило быть вежливым, а может быть, как раз стоило, вопрос остаётся открытым. Фактически он сообщает мне о некоторой готовой конструкции мира и о том, что что-то не так.
В 60–70-е годы терапевт мог бы сказать: «Давайте подумаем: этот вчерашний эпизод с хулиганами и ваша формула “нужно быть вежливым” не напоминают ли вам что-то? Может быть, что-то из детства, из давнего опыта? Какая-то сцена появится. Просто отпустите память, и, возможно, придёт воспоминание или часто повторявшаяся ситуация».
И вдруг человек говорит: «Да, прямо вижу сцену: я, мой папа, он сурово смотрит на меня и говорит: “Надо быть вежливым”». Дальше в духе драматизации, как тогда было принято, можно было разворачивать эту сцену, поддерживая нашего героя, чтобы он выразил чувства и мысли. Пёрлс даже говорил о не очень аппетитном деле: нужно выплюнуть интроект, заново прожить то, что было непрожёванным проглочено. За счёт этого восстанавливаются дыхание и свобода контакта.
Иногда такая сценка завершается тем, что становятся понятны мотивы и родительской фигуры, и первого персонажа — нашего собеседника. Потому что родитель здесь, конечно, уже не реальный родитель из прошлого, а человек из его головы. За счёт драматизации, за счёт живости внутри неё конструкция становится более подвижной, гибкой, разнообразной. При этом мы отдаём себе отчёт, что воспоминание, возможно, сгенерировано собеседником просто для того, чтобы можно было увидеть, как действует автоматизм, этот механизм прерывания.
Проекции очень заметны. Технически раньше предлагали буквально просить человека подумать, откуда у него эта мысль. Но я стараюсь помнить: не от хорошей жизни человек сваливается в пузырь одного из прерываний контакта. Поэтому задача — создать такую обстановку, чтобы восстановилось общее поле, чтобы в нём появились креативные возможности. Тогда прерывание контакта, как награда двигателя, может само развалиться.
В мастер-классах и демонстрациях мы, практики, чего греха таить, показывали такие простые приёмы. Есть и другие способы, которые как будто позволяют вернуться в основное русло. Если говорить об эготизме, можно попытаться подбодрить человека, чтобы он рискнул действовать. Но скажешь ему «рискни» — это будет интроект: вы как бы обучаете его. Втянешь его в отношения — получится слияние, и он, возможно, даже не заметит, что начал действовать. Можно атаковать, припугнуть, застыдить: «Чего же ты не начинаешь действовать?» В жизни люди часто так делают. Но это будет ещё одной формой ретрофлексии.
Поэтому мы не считаем полезным прямо указывать человеку на факт прерывания контакта. Многие начинающие терапевты говорят клиенту: «У тебя ретрофлексия», «У тебя проекция». Клиенты, особенно те, кто интересовался гештальт-терапией, соглашаются: «Да, да». Им кажется, что они хорошо поработали. На самом деле ситуация окончательно запутывается. Не от хорошей жизни человек движется в прерывание контакта. Однако знать эти особые модальности и формы, конечно, полезно.
Очень интересный материал разворачивается в терапии пар. Допустим, два человека так наладили своё поле, что один прямо обращается ко второму, а второй отвечает из одного из прерываний контакта. Почему это происходит? Возможно, поле вообще неудачно организовано. Возможно, в душе одного из участников произошло что-то настолько ужасное, что он не здесь и лишь каким-то краем души касается общего поля. Это уже переход к теме невротического или пограничного поля в отношениях. Но в любом случае терапевту придётся учитывать это и делать что-то, чтобы два человека могли встретиться.
Или вы, как терапевт, разговариваете с человеком, а он видит не вас. Однажды собеседница сказала мне: «Вы вдруг очень напоминаете мне моего деда». Я удивилась: вроде я совсем не мужская фигура. Но она сказала это такой интонацией, что я догадалась спросить: «У вас с дедом были тёплые или дистантные отношения?» Она ответила: «Дед всегда был человеком, с которым я конфликтовала».
Я поняла, что между нами есть конфликт, есть энергия агрессии, которая как-то не до конца организована: человек спроецировал. Тогда я спросила: «Вам кажется, что я на вас сержусь, или вы на меня сердитесь?» После этого у нас пошёл очень приятный прямой разговор.
Я предложила бы вам просто спокойно, неторопливо задать себе вопрос: какое прерывание контакта чаще организуется в вашей жизни, когда вы в стрессе? Понятно, что обстоятельства бывают разными. Отнестись к этому можно со смирением, может быть, даже с удовольствием. Если вспомнить теорию доменов, она подбадривает относиться к прерываниям контакта, с одной стороны, с уважением, а с другой — с некоторой снисходительностью.
Но я всё же буду настаивать: когда человека захватывает прерывание контакта, он немножко не здесь, немножко не в себе. Он экономит часть энергии, но проигрывает в долгосрочной перспективе, потому что ему приходится тратить много сил на поддержание этого странного существования в мире и с окружающими. Он может быть очень сильно дезориентирован, когда эта странность вдруг развеется и он вступит в реальные, живые, гибкие обмены с окружением.
Спасибо вам за внимание. Увидимся на следующей, девятой лекции. Она будет посвящена теории поля и диалогу. До встречи.
