Добрый день. Сегодня пятая лекция из цикла «Введение в гештальтерапию». Передо мной лист с названием «Гомеостаз и агрессия». Любой человек, который интересуется гештальтерапией, рано или поздно встретится с этими двумя словами, и они, конечно, определяют многое.
Первое слово, «гомеостаз», просто малопонятно. Этот термин был популярен в первой половине XX века, а сейчас редко встречается в обычной речи. Люди, далёкие от гештальтерапии, могут интуитивно уловить его смысл, вежливо кивнуть, но всё-таки потребуется расшифровка. Термин «агрессия», напротив, знаком слишком хорошо. В журналистской литературе о психотерапии иногда можно встретить мысль: терапевт призывает клиента проявить агрессию во время сессии, а это нехорошо, потому что человек научится быть агрессивным и перенесёт это в жизнь. Мы знаем, насколько социальная агрессия может быть злом, особенно для людей XX и XXI века.
Гештальтерапия пользуется этими двумя концепциями в очень своеобразном ключе, и это требует прямого пояснения. Начнём с ужасного слова «гомеостаз». Само слово греческого происхождения: «гомео» — подобный, «стасис» — состояние. Можно догадаться, что такие слова придумывают либо доктора, либо философы, потому что только доктора и философы знают латынь и древнегреческий.
Гомеостаз — это саморегуляция, способность открытой системы сохранять постоянство своего внутреннего состояния посредством скоординированных реакций, поддерживающих динамическое равновесие. Это стремление системы воспроизводить себя, восстанавливать временно утраченное равновесие и преодолевать сопротивление внешней среды. В некотором смысле с гомеостазом можно соотнести популярный сегодня термин «резилиентность»: способность сохранять устойчивость в условиях меняющейся внешней среды.
Википедия, которую я, конечно, не считаю окончательным источником знания, указывает на интересный источник: книгу Уолтера Кэннона «Мудрость тела», вышедшую в 1932 году. Уже само название, «Мудрость тела», намекает на поляризацию «тело или разум», которая вошла в гештальтерапию вместе с идеями середины XX века. Тело знает лучше, разум знает хуже; телесное, невербальное, интуитивное мышление несёт в себе больше истины, а словесный ум — больше социума и так далее. Мы попадаем в мир, созданный мыслителями середины XX века и, возможно, популярной психологией, — и до сих пор в нём остаёмся.
Кэннон предложил термин «гомеостаз» для описания скоординированных физиологических процессов, поддерживающих устойчивые состояния организма. По сути, способность системы динамически сохранять постоянство внутреннего состояния была описана и раньше: например, в 1878 году Клодом Бернаром. Существенно, что Пёрлс как врач-невролог был знаком с этими идеями и легко ввёл их в новое размышление о практической психологии.
Агрессия тоже была непростой темой. До Первой мировой войны отношение к ней у философов и психологов, вероятно, несколько отличалось от того, каким оно стало после войны. Агрессия как активность или агрессия как зло; агрессия как нечто разрушающее человеческую жизнь или как то, что создаёт отношения, — эта тема стала одновременно спорной и центрально важной для гештальтерапии.
Если посмотреть на идею Пёрлса, связь гомеостаза и агрессии оказывается довольно простой. Фрейд отталкивался от характерной для XIX века идеи энергии жизни, либидо, и от вопроса о том, как эта энергия развивается в отношениях с окружающим миром, как проецируется в него, как происходит катексис. Пёрлс предлагает несколько другой взгляд, тоже вполне соответствующий позднему XIX веку: рассматривать пару «гомеостаз и агрессия». Агрессия возникает, порождается организмом в случае нарушения гомеостаза.
Получается ситуационная, динамическая фокусировка: если гомеостаз не нарушен, агрессия как будто не поднимается; если нарушен — поднимается. Знаменитая работа Пёрлса Ego, голод и агрессия, которая предшествует собственно гештальтерапии, потому что теория контакта в ней ещё не слишком заметна, обсуждает важные детали этого процесса. Это, пожалуй, обязательная книга для всех, кому любопытна гештальтерапия.
Сегодня через теорию поля мы сказали бы, что человек погружён в поле отношений, а организм — в среду. Эта идея пришла в XX век из XIX века. Философ Спенсер был важным мыслителем для анархистов, а Пёрлс, хотя и был образованным врачом, ориентированным скорее на естественные науки, через свой интерес к анархизму как политическому движению соприкасался с философией. Поддержание равновесия системы и события на её контактной границе оказываются здесь важнейшими моментами.
Гомеостаз нарушается, развивается реакция, её следствием становится возбуждение, а следствием возбуждения — действие в окружающей среде. Эта идея имеет физиологическое, а не только психологическое происхождение. Ещё в работах Сеченова говорилось, что всякое возбуждение, возникающее в организме, завершается действием.
Как может нарушиться гомеостаз? Логично предположить, что изнутри или снаружи. Если вспомнить о трёх зонах осознавания как об эмпирическом ходе, который подсказывает, где искать, можно думать, что нечто произошло во внешнем мире, в физиологии человека или в его мыслях и воспоминаниях, в средней зоне.
Самые простые примеры связаны с физиологией. Нарушается баланс, связанный с пищей: человек чувствует лёгкое или совсем не лёгкое возбуждение, и оно необходимо, чтобы начать действовать в окружающей среде. Изучающие гештальтерапию, возможно, уже устали от примера: человек хочет есть, активизируется, находит в окружении пищу. Но удивительно, что только в 1996 году Нобелевскую премию получил учёный, обнаруживший гормон грелин, выработка которого связана с желудком и который регулирует активность организма в случае голода или сытости. Идеи, находившиеся на стыке философии, антропологии и неврологии, получили физиологическое подтверждение.
Например, опасность может побудить меня вздрогнуть: срабатывает инстинктивный набор реакций, симпатоадреналиновый комплекс. Иногда коллеги-физиологи, чтобы объяснить это проще и почти по-журналистски, говорят о «рептильном мозге». Питер Левин внёс эту мысль в психологию очень прямо: опасность — значит, надо возбудиться.
Мы знаем знаменитый инстинкт: убегай или дерись, замри или суетись. Обычно его описывают как состоящий из трёх частей: беги, дерись, замри. Но я буду ориентироваться на подход Лоренца, знаменитого этолога, и обращу внимание на четыре вектора: убегай или атакуй, замри или суетись. Я в этом смысле доверяю Лоренцу как большому практику наблюдения животных, много сделавшему для развития феноменологического подхода.
Этот инстинкт достался нам в наследство от эволюции. Он есть не только у приматов; даже трудно сказать, у каких более просто устроенных существ он уже возникает. Отпрянуть при опасности или атаковать, замереть или начать дёргаться — всё это его проявления. Если вы бросаете кусочек булки голубю или воробью, птица сначала отпрянет, а потом заинтересуется. И вот слово «заинтересуется» кажется мне невероятно важным.
Меня всегда интересовал вопрос: как мне по-человечески встретить опасность? Когда я слышала на лекциях, что страх — естественная реакция на опасность, мне казалось, что в этом есть небольшая неточность. Мне ближе мысль, что если я нахожусь в полноте Self, могу быть в контакте с собой и с окружением, если я нахожусь в поле и в этом поле происходят изменения, то по-человечески я проявлю любопытство и интерес.
В любопытстве и интересе есть компонент страха, есть компонент агрессии, есть компонент, связанный с ориентацией, — об этом пишут исследователи эмоций. Но есть и я: тот, кто в полноте своих чувств любопытствует и проявляет интерес. Если же уровень внутреннего стресса, присутствующего в средней зоне, или внешняя нагрузка слишком велики, если происходящее сильно задевает меня изнутри, включается инстинкт. Там, где Self не справляется, мы говорим о сокращении работы Self. Тогда на первый план выходят инстинкты: убегай или дерись, замри или суетись.
Как терапевт я, вероятно, буду стараться восстановить человеческую реакцию. Иногда я думаю: как я хочу реагировать — как человек или вегетативным рефлексом? Естественный ответ: по-человечески. Но важно понять, что это означает на практике.
Допустим, собеседник говорит: «Я в гневе, я чувствую что-то невыносимое». Вопрос не только в том, чтобы он выразил агрессию: он уже выразил её, сказав о ней. Я вспоминаю Хармаля Симмонса, который ясно и просто говорил: «Наверное, тебе чего-то слишком мало — чего-то, связанного с получением, — или слишком много — чего-то, связанного с выделением. Что-то в твоих отношениях с окружением сейчас не сложилось». Чего-то либо слишком мало и нужно это получить, либо чего-то слишком много. Что произошло такого, что ты так сильно сердишься?
Можно спросить и иначе: что другой человек сделал такого, что ты сейчас так сильно переживаешь и сердишься? В этой формулировке есть тот, кто переживает, потому что что-то произошло. На первом плане оказывается не чувство агрессии как самостоятельная ценность, а агрессия как часть динамики в системе отношений. Она указывает на нестабильность, возможность изменений, на потенциал этих изменений и на возможную интенциональность, то есть направленность.
Если сказать проще, в этом проявляются и уважение к человеку, который переживает, и реалистичное признание того, что с ним что-то происходит. Если человек испытывает беспокойство, можно по-обывательски сказать: «У тебя есть сердитость — гони её куда-нибудь, будь вежливым». А можно сказать как психолог, ориентированный на гештальтерапию: «Если ты сейчас возбуждён и сердит, наверное, происходит что-то, что побуждает тебя сердиться. Что-то происходит между тобой и миром».
Здесь есть тонкость. Если речь идёт о биологическом голоде, трудно думать о том, кто с кем вступает в контакт. Американские коллеги ввели понятие минимального Self, телесного Self: это саморегуляция организма, который как будто вступает в отношения сам с собой. Смутное раздражение, возникающее при жажде или голоде, — рефлекс инстинктивного уровня, побуждающий нас возбудиться и начать что-то делать.
Но если перейти в область, которой занимается психолог, — мы всё-таки не решаем гастрономические вопросы, хотя тема человеческих изменений в пищевом поведении была бы крайне интересна, — и вернуться к межличностным отношениям, отношениям человека с социумом и группой, обнаруживаются другие вещи.
Например, есть уровень встречи с новизной. Что-то произошло, возник импульс, и он включает реакцию. Он может быть переработан как любопытство и интерес. Но если человек был очень занят, если сигнал слишком интенсивен или человек как будто находится не здесь, он чувствует нечто, похожее на агрессию. Однако на первом плане будет не нужда выразить агрессию, а необходимость определить: какие интересы, нужды, потребности или дефициты образовались в этих отношениях?
Что-то произошло; человек движется в области своего интереса, побуждаемый внутренним порывом — биологическим или человеческим желанием, — и встречается с фрустрацией. Некоторые старые авторы указывали, что агрессия возникает именно тогда, когда побуждение и начавшееся движение встречаются с препятствием. Агрессия — это то, что должно преодолеть препятствие. Или же она становится реакцией на изменение ситуации.
Есть и ещё более интересный аспект: агрессия как преобразование среды. Тогда она становится частью того, что мы обсуждали в теме о творчестве и творческом приспособлении. Есть чудесная калька с немецкого: «грызть гранит науки». По-русски это звучит хорошо, хотя гранит грызть довольно трудно. Но эта идея подходит для разговора об агрессии как об усилии, которое позволяет человеку преобразовывать среду.
Вспомним обращение лирического персонажа к возлюбленной: «О, посмотри на меня ласково». Ведь в этом тоже есть агрессия: «Посмотри на меня». Это призыв, предлагающий другому изменить своё поведение. Иногда именно сообщение о том, что я сержусь, становится шагом к построению отношений, а иногда сообщение «я сержусь» становится шагом к их разрыву. В чём же разница?
Конечно, за короткую лекцию невозможно рассмотреть все комбинации, упомянутые в монографии «Гоголота. Агрессия», но я бы обратила внимание на некоторую вертикальность и горизонтальность в обращении. Это будет переходом к теме диалога.
Сравните два высказывания. Первое: «Я сержусь на тебя. Ты сделал то-то и то-то, мне от этого плохо. Я прошу тебя, чтобы ты это знал, и прошу изменить своё поведение». Здесь максимальная горизонтальность. Тот, к кому обращаются, тоже может стать горизонтальным и сказать: «Да, я тебя услышал». А может занять вертикальную позицию: «Как ты смеешь проявлять агрессию ко мне?» То есть он может либо встретиться с этим движением навстречу, либо не заметить его.
Другая история: «Я мало могу говорить, мне просто плохо, я злюсь». Здесь человек выражает агрессию, но не говорит, на что именно злится и чего хочет. Он не выражает свою интенцию, и это тоже может стать источником большого затруднения.
Я помню историю, которую рассказывала мне одна дама. Не знаю, была она выдуманной или реальной: это происходило в публичной дискуссии представителей разных методов практической психологии. Дама сказала, что гештальт-терапия и размышления об агрессии кажутся ей глупыми. Накануне она ехала в автобусе, ей наступили на ногу, ей было очень неприятно. Злость и недовольство остались, но она промолчала и пришла домой. Утром, за завтраком с мужем, она сказала: «Я злюсь». Муж спросил: «Почему ты злишься?» Она ответила: «Мне вчера отдавили ногу в автобусе, поэтому я очень сердита». А он сказал: «Ну ты дура. Ведь автобус был вчера, а мы здесь за завтраком сегодня».
Мне кажется, это не было шуткой. По сути, муж говорил о том, что происходит сейчас между ними: он подумал, что она сердится на него, потому что они находились в общем поле. А она сообщила о сердитости, которая была у неё внутри, но относилась к ситуации, не связанной с мужем. Фактически она находилась в некотором вертикальном расположении духа. Она сказала правду о своих чувствах, но эта правда не особенно продвигала их отношения.
Нужно ли было ей сдержать чувства и сохранить напряжение? Или нужно было их выразить, хотя тогда казалось, что это разрушает отношения с близким человеком? Это непростой вопрос, требующий внимательности. Муж мог бы сказать: «Я вижу, что ты в плохом настроении. Хорошо, что ты рассказала». И тогда, возможно, после этого разговора атмосфера между ними стала бы веселее. Так могло бы сложиться в этой, возможно, выдуманной ситуации.
Назову ещё один тип отношений. Клиент рассказывает о своём гневе и говорит: «Ведь гештальт-терапия должна помогать мне выражать чувства». А я про себя думаю, что гештальт-терапия не сводится к выражению чувств. Она обсуждает, как человек вступает в контакт с миром, как распознаёт себя, пробуждается к тому, чтобы быть живым, и строит творческое взаимодействие с миром. Но чувства здесь, конечно, имеют важное значение.
Человек говорит: «Я просто в гневе, я очень сердит». Что мы часто делаем? Используем несколько старомодный приём: предлагаем ему воображаемую фигуру и просим выразить ей гнев. «Скажи ей всё, постучи кулаками, вот тебе подушка или табуретка, буквально сделай что-то руками». Человек кричит, стучит, и таким образом его тревога, дезориентация и аффект, возникшие как результат фрустрации, получают выражение. После этого у него появляется несколько минут, чтобы спокойно сделать второй, очень важный ход.
Тогда можно спросить: «А собственно, с чем ты сердишься? Чего в этой ситуации было для тебя слишком много или слишком мало? Чего ты хотел? В чём нуждался?» Вот эта часть и является главной. Начинающие студенты часто делают ошибку: сбрасывают энергию и говорят: «Посмотрите, мне стало хорошо, свободно, легко на душе. Значит, у меня была потребность сбросить агрессию». Маленькая хитрость в том, что этот сброс действительно облегчает душу, но не решает задачу контакта с окружением.
Одна задача выполнена: каким-то образом организован контакт с собственным напряжением. Но поле, в рамках которого возникло это напряжение, — поле средней зоны, биологическое или отношенческое, а нас прежде всего интересует отношенческое, — остаётся незатронутым. Поэтому ключевым остаётся вопрос: «Теперь, когда ты сбросил напряжение, вызвал свою сильную ярость, что именно её вызвало? Что тебя так затронуло? В чём ты нуждаешься? Чего хочешь? Попробуй сказать это прямо другому человеку». И это открывает очень интересную страницу в отношениях.
Ещё раз обратим внимание на различие человеческого и нечеловеческого, инстинктивного. Если человек всегда реагирует злостью, возникает вопрос: как он пропускает инстанцию человеческого, инстанцию любопытства, возможность встречи? Может быть, он очень устал или перегружен. Иногда действительно нужно сначала сбросить напряжение, освободить разум для контакта. Но, наверное, лучше делать это в каких-то воображаемых формах.
Альтернативой может стать простая блокировка активности, потому что мы хотим быть вежливыми. Если долго останавливать активность, останавливать энергию, у человека либо портится характер, либо он заболевает, либо перестаёт быть чувствительным в отношениях. Поэтому живость нужна. Но простое сообщение другому человеку: «Я агрессивен» или «Я злой» — не всегда достаточно. Мне не очень нравится и формула: «Я обращаюсь к тебе своей злой частью». В ней есть что-то искусственное.
Попробуйте понаблюдать в своей жизни или в жизни собеседников: боятся ли они своей агрессии, умеют ли обращаться с ней. Иногда человеку нужно залюбопытствовать, рассердиться в какой-то ситуации и перейти к действию. Но стоит замечать, в каких случаях имеет смысл сообщить о своей сердитости, а в каких — сообщить о намерениях, пожеланиях и потребностях.
Если это кажется слишком абстрактным, вспомним знаменитый сюжет басни Крылова о коте и поваре. Повар заходит на кухню и видит, что кот ест курицу. Он произносит длинный, пафосный монолог, с гневом и возмущением выражая коту свою агрессию, а кот продолжает быстро доедать курицу. И автор как будто предлагает: может быть, стоило употребить власть и просто выгнать кота за окошко, а не выступать с таким пафосным сообщением о своей злости. И наоборот, бывают случаи, когда стоит сообщить о том, что…
