Я сегодня хочу предложить вашему вниманию четвертую лекцию из цикла «16 лекций по гештальт-терапии». Она посвящена феноменологии и феноменологическому подходу в гештальт-терапии.
Слово «феноменологический» звучит так, будто указывает на какую-то очень большую науку. Однако мы будем обсуждать не феноменологию вообще — как важный принцип для философов и ученых XX–XXI века, — а феноменологически ориентированный подход в практике гештальт-терапевта. Это значительно упрощает нам жизнь: мы можем говорить о простых вещах, но с несколько новой точки зрения.
Начнем с небольшого примера. Думаю, каждый из вас бывал в похожей ситуации. Дело происходило давно, лет двадцать назад. Я впервые приехала на испанский курорт где-то в районе Барселоны и очень ждала чего-то совершенно необычайного. И действительно, все было необычайным: сладковатый запах странных цветов, теплое море, покрытое утренним туманом.
В один из дней я вышла к морю и увидела, что оно почему-то стало очень прозрачным: были видны далекие берега, которых раньше не было видно. Но в воде плавали какие-то золотинки. Они попадали на мокрый песок, оставались на коже, и их приходилось смывать пресной водой. Я сказала кому-то из русских туристов, гулявших по пляжу: «Посмотрите, как странно: в воде какая-то примесь, что-то выпало из воздуха». Я вспомнила давнюю командировку в Череповец, металлургический комбинат, и мне стало казаться, что это смутно похоже на что-то знакомое.
Но мне ответили: «Что вы, что вы! Посмотрите, как здесь хорошо, какое солнце. Это же золото, это прекрасно. Солнце золотое, пляж золотой, даже в воде есть золото». Однако я поднялась на холмик и увидела, что над морем висит облако дыма. Эти золотинки в воде вовсе не были украшением курорта.
Женщина вытесняла мое предположение об опасности как вредное: если бы она его приняла, ей пришлось бы сильно менять свою картину мира. С другой стороны, у меня был выбор: спорить с ней или остаться при своем мнении, отнестись с уважением к ее, как мне казалось, заблуждению. Она, вероятно, считала заблуждающейся меня. Можно было настаивать, вступать в противостояние, конфронтировать. Вспомним слово «конфронтация» и русские формулы «быть супротив», «быть напротив».
Моя феноменология все равно будет уникальной: это только мое событие на контактной границе, то, о чем писал семьдесят лет назад ГСР. Опыт другого человека тоже будет уникален. Но как же нам разговаривать на этом фоне? Вероятно, используя феноменологический подход: вопросы и комментарии, которые учитывают, что феноменология моего опыта и феноменология опыта другого человека не совпадают.
Феноменологический подход ориентирует меня на то, чтобы по максимуму быть здесь и сейчас и соображать, что происходит. Русское слово «соображение» здесь чрезвычайно полезно. Например, человек говорит: «Сегодня хорошая погода». Я спрашиваю: «Что это значит для вас?» Этим вопросом я предлагаю человеку заметить себя, свое отношение к ситуации и предъявить его в нашем диалоге.
Фокусировка нужна не столько для того, чтобы я, как Лена Петрова, узнала что-то важное о собеседнике и поставила ему диагноз. Моя формулировка побуждает человека проявить себя, сделать себя присутствующим. Возможно, это потребует от него целого творческого акта: подобрать для своих ощущений, опыта, ориентаций и наблюдений названия, которые будут ему адекватны и при этом понятны мне как слушателю.
Наше общее поле будет для него присутствовать, и в этом смысле он невольно станет соединять свой опыт с моим, стараясь сделать так, чтобы я его поняла. Обратите внимание на этот момент. Бывает, что человек очень встревожен и почти не чувствует сам себя, но говорит слова, которые, как ему кажется, вы хотите услышать. Он подстраивается по ролям, делает нечто похожее на вторичное приспособление, вторичную адаптацию, о которых мы упоминали в лекции о творческом приспособлении. Он говорит то, что, как ему кажется, нужно сказать, чтобы быть вместе с вами, находиться в едином пространстве.
Если вы наблюдательны, то знаете: в коммуникации люди часто говорят не совсем то, что чувствуют и думают, а то, что, по их мнению, собеседник хочет услышать в данный момент. Иногда потом, задним числом, человек сам начинает думать, что это и есть его собственные мысли и слова. Поэтому феноменологический подход ориентирует терапевта на то, чтобы субъектность и опыт собеседника были максимально вербализованы и вынесены в общее пространство, в общее поле.
С другой стороны, я так или иначе буду руководствоваться некоторыми концепциями. Некоторые авторы говорят: не надо думать, что феноменологический подход — это просто говорить о том, что ты чувствуешь. Это было бы слишком оптимистично. Даже если мне кажется, что я отказалась от каких бы то ни было концепций, то, что я чувствую и различаю, все равно опирается на некоторую концептуальную базу. В этом есть парадокс.
Это похоже на встречу философа и шалопая-гуляки: философ думал о мироздании, а гуляка — о еде. В любом случае есть некоторое предварительное предположение, подготовленность. Поэтому я настаиваю: чистого опыта и чистой нейтральности нет.
Однако обращение к феноменологии в диалоге с человеком позволяет ему быть более проявленным, более присутствующим и видеть во мне равного собеседника, который как минимум на уровне содержания заинтересован в его жизни. Многие авторы говорят, что феноменологический подход хорош уже тем, что клиент чувствует: его слушают. Отвечая на вопросы, он развивает саморефлексию и осознанность, совершает совместное усилие во время консультации, сотворчество, организует совместный интерес и совместное исследование вместе с консультантом.
Я помню, как впервые столкнулась со словом «феноменология» на занятиях с американскими коллегами. Будучи студенткой, я была очень впечатлена, и это впечатление скорее походило на шок, чем на серьезное основание для работы. Тренер предложил нам разбиться на пары, расположиться друг напротив друга и в течение пятнадцати минут говорить партнеру только то, что видишь глазами, избегая гипотез и, по возможности, высказывания мнений.
Он предложил сделать почти невозможную вещь. Кажется, будто это просто: вынести за скобки свой опыт, описывать только то, что воспринимают органы чувств, считать равными все возможные проявления, проявлять активное любопытство. Но, как я уже говорила, нейтральность невозможна.
Тренер объяснял: можно сказать человеку «Я вижу, что вы двигаете губами», но нельзя говорить «Вы улыбаетесь», потому что человек может двигать губами по разным причинам. «Вы улыбаетесь» — это уже мое мнение, которое я выношу в поле. Чтобы ответить «да» или «нет», человеку нужно выйти из себя, встать на мое место, посмотреть на себя моими глазами, снова вернуться в себя и решить, согласен он или нет.
Сначала казалось, что выполнить это упражнение невозможно. Потом оказалось, что глазами можно наблюдать довольно много проявлений и, приложив некоторое усилие, сообщать о них простыми словами. Мы с коллегами очень этому обрадовались — и сделали совершенно неправильный вывод. Мы решили, что надо говорить другому человеку то, что есть на самом деле, то, что присутствует.
Но достаточно заглянуть в философский словарь и посмотреть слово «феноменология», чтобы увидеть: все наоборот. Феноменология говорит о том, что я могу иметь дело только со своим восприятием, но не с тем, что происходит на самом деле, потому что этого «на самом деле» для меня не существует. Есть ноумены и феномены — то, что я переживаю. Я могу только предполагать, что у другого человека есть своя феноменология, уникальная по отношению к моей.
В этом смысле в высказывании «Я вижу, ты двинул губами» главная часть — «я вижу», потому что это моя феноменология: мои глаза видят. А «двинул губами» — уже мое распознавание. Почему же это все-таки срабатывает, при всей странности заявления, будто я сообщаю о том, что есть на самом деле? Мне кажется, здесь действует очень простая вещь, о которой мы иногда стесняемся говорить студентам: у нас приблизительно одинаковая анатомия.
Когда я говорю «я вижу глазами», это мой опыт. Когда я говорю «ты двинул губами», я описываю то, что вижу снаружи. Но человек изнутри, услышав меня, может сверить мои слова со своим опытом. Поскольку движение делается мышцами, он может почувствовать свои мышцы и ему легче сказать: «Да», «Нет», «Я не заметил» или «Я заметил». Проверка моего высказывания становится короче.
В реальной сессии я могу сказать: «Вы сейчас рассказываете о чем-то, и у вас в лице что-то промелькнуло». Человек может ответить: «Я не заметил». Тогда я могу спросить: «А я подумала: может быть, у вас есть какое-то чувство или мысль в данный момент? Может быть, в вашем рассказе появляется что-то для вас важное?» Так возникает возможность маневрировать и обсуждать с человеком действительно важные для него вещи.
Еще раз напомню: в чистом виде феноменологический подход, конечно, невозможен. В современной практике гештальт-терапии большинство авторов предлагают отказываться от заранее взятой теории. Сначала расскажу комическую историю, а потом вернусь к серьезному вопросу.
Одна моя знакомая преподавательница много лет назад комментировала студентку: «Посмотрите на ее невербальные реакции. У нее при разговоре слегка поднимается уголок губы. Она сердитый человек. Во всех указаниях по невербальной коммуникации написано: когда человек поднимает уголок губы, значит, он сердится. Она злой человек».
Через некоторое время мне удалось ближе познакомиться с этой студенткой. Я заметила, что она действительно часто поднимает губу, но увидела на ней маленький шрамчик. Я спросила: «Слушай, у тебя, кажется, на губе шрам?» Она ответила: «Да, меня в детстве неудачно укусила собака, зашили, но чуть-чуть остался шрам. Это совсем не больно. Мне предлагали пластическую операцию, но я побоялась».
Что получилось? Моя коллега, у которой было не очень хорошее зрение, издалека видела студентку, у которой время от времени поднималась губа. Исходя из книжки Алана Пиза «Язык телодвижений», она интерпретировала это как признак злости. Но когда собеседница волновалась и ее губы чуть-чуть шевелились, движение с той стороны, где был шрам, просто отличалось. Это была совершенно другая история. Заранее взятая гипотеза помешала увидеть уникальный контекст нашего разговора.
Как же быть со своими гипотезами? Это интересный вопрос. Если я смотрю на собеседника, вспоминаю статью, которую прочитала, и думаю о клинических вопросах, это ведь тоже моя реальность. Это феноменология в области моих отношений с концепциями. В этот момент я как будто ухожу из контакта с человеком и вхожу в контакт со статьей.
Однажды я честно задумалась, вспоминая какой-то текст, а внимательный клиент спросил: «Ну где ты? Ты не здесь, Лена Юрьевна?» Мне стало немного стыдно. Но потом я честно сказала ему, сделала то, что называется самораскрытием: «Я слушала вас и стала вспоминать, не было ли описаний случаев, где человек переживал бы так же, как вы». Как ни странно, мы с собеседником это, по-моему, устроили, и дальше все было по правде.
Когда мы говорим о феноменологии в контексте диалога, важной частью становится самораскрытие терапевта. Терапевт может рассказать о своей фантазии, о прочитанной книге, о свободной ассоциации. В любом случае это будет его феноменология. Но чем дальше это от общего поля, которое он разделяет с собеседником, тем более многослойной композицией это окажется для клиента.
Иначе получится разговор, где один про Фому, другой про Ерему, или, как говорят, «в огороде бузина, а в Киеве дядька». Встречи как будто не будет, хотя разговор может оказаться очень интересным.
Я до сих пор помню один случай, в котором должна немного раскаяться. Я была очень погружена в идею работы с метафорами и в течение пятнадцати минут разговаривала с клиенткой, будучи совершенно уверенной, что мы обсуждаем ее отношения с отцом. А она все это время говорила об отношениях с актуальным мужчиной. И только когда я случайно спросила: «Ну а что по этому поводу думает мама?» — она посмотрела на меня и сказала: «А при чем тут мама?» Тут я поняла, что мы были вместе, но не совсем.
На этом я закончу сегодняшнюю встречу. До свидания, спасибо за внимание. Будьте внимательны к своей феноменологии.
