Добрый день. Сегодня я хочу предложить вашему вниманию третью лекцию из цикла «Введение в гештальт-терапию». Тема сегодняшней лекции — творчество и творческое приспособление. Это название говорит нам о многом и о малом.
Слово «творчество» непростое для психологов, непростым оно было и для психологов 1950–1960-х годов, когда создавалась методическая база гештальт-терапии. Если кто-то интересовался этим вопросом, то, вероятно, замечал, что в текстах гуманистической психологии очень часто используются слова «творчество», «творец», «креатор». Однако, как правило, эти слова не расшифровываются. Проблемами творчества как такового, художественного творчества или творчества как специального действия человека занимались отчасти Юнг, отчасти специалисты по теории искусств. Но психологи гуманистического направления 1950-х годов чаще использовали слово «творчество» как нечто естественное, как то, что просто происходит в моменте. Им это казалось настолько обычным, что не нуждалось в специальном объяснении.
Однако если мы посмотрим на базовые концепции, которыми пользуется гештальт-терапия как практика, то увидим, что сама концепция творчества в динамическом смысле используется чрезвычайно прямо и настойчиво. По сути, мы говорим о творческом приспособлении или творческом урегулировании. Это можно перевести и словом «приспособление», и словом «урегулирование».
В динамике отношений человека и его окружения, в проявлении сил, в том, что происходит в поле отношений «организм — среда» или «организм — окружение», всегда существует возможность сотворения чего-то нового. Для тех, кто знает гештальт-терапию, эта идея настолько привычна, что на нее, возможно, перестали обращать внимание. Мне хотелось бы вновь привлечь к ней внимание, потому что именно на эти концепции опирается практика.
Выбирая ту или иную интервенцию, то или иное действие с клиентом, я как практик в значительной степени опираюсь на представление о том, как будет организован творческий акт, как будет происходить действие между нами или действие человека с его окружением. И творчество здесь — не в том смысле, что ребенок на уроке рисования что-то творит или на уроке труда создает предметы. Я говорю о гораздо более серьезных обстоятельствах.
Например, я спрашиваю человека: «Как вам кажется, что сейчас происходит между нами?» В тот момент, когда человек ищет ответ, он волнуется, ориентируется, каким-то образом старается урегулировать свой человеческий опыт, восприятие реальности, отношение к окружению и те названия, которые для этого существуют. Его волнение меняет фон, который для него существует, меняется его поле. Он считывает меня как слушателя, считывает себя, общий культурный контекст и, вероятно, десятки других факторов. Он вздыхает и говорит: «Я не знаю». Или говорит: «Я думаю, что сейчас у нас конфликт».
Это очень интересно. Допустим, я как терапевт поддерживаю эту беседу. Если я выбираю прямой вопрос как информационную необходимость, то, возможно, помогу клиенту: скажу, например, «У нас с вами сейчас конфликт интересов» или «Наверное, вы сейчас сердитесь на меня». Я подхвачу активную фазу деятельности клиента в наших отношениях. По смыслу это может быть интересно: он скажет «Да, действительно, это так». Но что я при этом сделаю?
Если я сама дам название происходящему, то заберу у собеседника право на сотворение, на уникальный момент поиска слова и формы, а ему предоставлю возможность следовать за мной. Я даже не буду употреблять здесь слово «интериоризировать», хотя оно кажется подходящим. Просто замечу, что я перехвачу инициативу и стану творцом события. А мы знаем: тот, кто дает название, в некотором смысле управляет ситуацией. Это отдельная история из теории коммуникации.
Если же я попробую действовать иначе и скажу: «Я кое-что чувствую, я телесно чувствую, что между нами что-то происходит. А как вам кажется, что это?» — и буду поддерживать область волнения и неопределенности, ожидая, что человек сам назовет словами происходящее, как оно ему видится, а затем соглашусь с этим или не соглашусь, то я сделаю инвестицию в то, чтобы он стал творцом, креатором, созидателем.
Есть прекрасное русское слово «созидатель», так же как есть прекрасное русское слово «супротив» — быть супротив один другого, напротив. Это ситуация, когда двое присутствуют в одном поле, видят друг друга, и их общее пространство создается их волнением. Когда человек рискнет, посмотрев на меня, почувствовав поле и себя, назвать словами то, что происходит, сказать: «Кажется, я на вас сержусь» или «Кажется, у нас конфликт», — он проделает колоссальную работу. Он создаст название, создаст событие, то есть проявит ту самую креативность.
Поэтому я как терапевт часто буду говорить: «Я не знаю, мне кажется, что что-то происходит, я что-то чувствую. Или вы что-то чувствуете. Как бы вы назвали это словом? Как бы вы нашли форму жеста? Как бы вы почувствовали то, что происходит в поле?» Эта небольшая хитрость, которой часто пользуются в коммуникации гештальт-терапевты, может быть наивным, но удобным инструментом для того, чтобы спровоцировать творчество другого человека.
Часть людей думает, что творчество — это просто сделать что-то по-новому. Например, если ты всегда вставал с левой ноги, встань с правой; если всегда носил зеленый шарфик, надень сегодня красный; если всегда ходишь лицом вперед, походи немного пятками вперед. Несколько лет назад это было модно и казалось привлекательным с точки зрения развития новых навыков коммуникации с самим собой, новых навыков координации тела.
Психологические руководства полны таких прекрасных предложений. Но они лишь отчасти относятся к творению как созиданию нового, потому что скорее обслуживают задачу изменения поля, изменения атмосферы. Мы помним: если изменяется поле, изменяется способ восприятия человека, и новые фигуры, мысли, переживания становятся для него важными. В его поле появляются новые фигуры, ему приходят в голову новые мысли.
Вслед за Перлсом повторим: человек приходит к психотерапевту тогда, когда в собственном поле делает одни и те же ходы, когда его способы творить и созидать становятся однообразными, и он от этого страдает. По сути, даже если он не знает слова «поле», он приходит для того, чтобы изменить атмосферу и создать новое поле. В этом новом поле могут появиться новые мысли и новые возможности изменения. Кстати, немного анонсирую: четвертая лекция будет называться «Сопровождение изменений».
Перлс был очень практичным человеком. Я всегда помню, что по образованию он врач-невролог и почти четыре года работал военным доктором на фронте, будучи еще совсем молодым специалистом. Его прагматичность вполне понятна. В одном из своих пассажей он отделяет три варианта сотворения действия. Действительно, в тот момент, когда мы совершаем действие, мы меняем и себя, и мир. Когда я вхожу в помещение и говорю: «Здравствуйте», а люди слышат меня и воспринимают мое послание с удовольствием или с удивлением, я немного меняю поле, эти люди немного меняют поле, и в некотором смысле меняется мир.
Другой вариант — действовать по хорошему образцу, как будто находясь не в том поле, которое существует сейчас, а в том, которое, как человеку кажется, было когда-то и, вероятно, осталось прежним. Хотя поле каждый раз уникально.
Третий вариант — инстинкт, реакция. Если вы прикоснетесь к горячему, то, вероятно, вздрогнете и отдернете руку. Если случится что-то для вас новое, вы, возможно, вздрогнете, удивитесь. Это инстинкт. И инстинкт — очень интересная инстанция, требующая большого обсуждения: является ли инстинктивное действие творчеством и, если является, какой вариант творчества здесь реализуется.
Приведу пример, а потом вернемся в основное русло. Моя собеседница говорит: «Я люблю свою маму. Она уже немолодой человек, я ценю ее общество и с удовольствием ей помогаю. Если ей нужно доехать до дачи, мне это неудобно, но я ее отвезу. Но если мама утром в воскресенье, в девять или полдесятого, набирает мой номер и говорит: “Дочка, отвези меня на дачу”, я почему-то чувствую ярость, острое нежелание, протест. Что это значит? Может быть, в глубине души я против того, чтобы делать маме любезность, раз у меня такой сильный протест? Я слышала, что психологи говорят о бессознательном».
Собеседница не лукавит, она описывает вполне понятный житейский опыт. Я немного думаю и спрашиваю: «Скажите, пожалуйста, когда вы слышите этот звонок и мамины слова, у вас уже есть какой-то план на ближайшие часы?» Она отвечает: «Обычно да. Иногда у меня нет никаких специальных дел, я вполне могу отвезти маму, это даже была бы приятная прогулка. Но я просто чувствую телесное напряжение, какое-то разрушение чего-то, и у меня возникает реакция злости. Я, конечно, сдерживаюсь, но это очень неприятно».
И вот здесь появляется ответ. Я с удовольствием подхватываю эту беседу и могу сказать: «Да, у вас инстинктивная реакция на новизну. Это тот рефлекс, тот инстинкт, который побуждает кошку или собаку насторожить ушки, если они слышат звук или вокруг что-то происходит. Это инстинкт, переданный нам через миллионы лет живыми существами, которые настораживаются, если движутся по некоторой траектории — физически или душевно, своими мыслями, — и что-то прерывает это движение».
По сути, мама своим обращением удачно или неудачно побуждает вас изменить траекторию жизни. Скажете вы «да» или «нет» — в любом случае траектория меняется. Поэтому ваша реакция раздражения вряд ли имеет отношение к глубинным бессознательным процессам. Скорее, она связана с обычной нормальной физиологией, с инстинктивной, естественной психофизиологической организацией отношений человека и окружения.
«Да, — говорит моя собеседница, — действительно, если мама заранее обсуждает это со мной, например накануне, мы можем все спланировать, и у меня совсем нет такой реакции. Я могу сказать “да” или “нет”. Но она не хочет меня беспокоить и специально тянет до последнего». Я могу улыбнуться и сказать, что у мамы, конечно, есть свои немного наивные привычки. «Мама думает, что это для меня затруднительно, — продолжает собеседница, — и поэтому как можно дольше не сообщает мне об этом, чтобы я, как ей кажется, оставалась в неведении и в хорошем настроении. А для меня наоборот: это может быть даже приятно, но важно знать заранее».
Дальше получается интересный разговор, потому что речь идет о созидании нового, уникального события. Побуждение дочери сделать что-то приятное маме, возможно интересно провести воскресенье, и побуждение мамы съездить на дачу, собрать клубнику на грядке или полить розы — все это может создать общее поле, в котором будет найдено уникальное решение.
Здесь я обратила бы внимание на разницу слов adaptation и adjustment. Это два английских слова, и оба могут быть переведены как «приспособление», но дают несколько разные оттенки. Если мы возьмем слово adaptation, то будем думать о приспособлении как об изменении себя под сложившуюся обстановку. Слово adjustment, которое часто употребляет Перлс и на котором, по-видимому, делает акцент Гудман, скорее означает урегулирование: отношение между мной и окружением и создание во время этого урегулирования чего-то нового.
В этом смысле обычно приводят пример художника, который вышел на пленэр с этюдником. Этюдник — это ящик с красками и холстом. Художник видит деревья, небо, что-то чувствует, когда на это смотрит. Другой художник увидит что-то другое. Затем художник каким-то образом урегулирует отношения между собой, материалом, холстом, красками и природой, которую он видит, — и возникает картина.
Есть такие практики, когда много художников собираются на пленэр в одном месте. В одном небольшом французском городе каждый год проводится акция: десятки художников из разных стран приезжают туда и в течение недели делают свои работы. Затем устраивается выставка, это привлекает туристов и составляет часть культурной жизни городка. И нет похожих картин. Даже на фотографии все получится немного по-разному, потому что это и есть урегулирование отношений.
Слово «адаптация» тоже может быть хорошим, но в нем есть оттенок отсутствия урегулирования. Если я выхожу из дома в дождливую погоду, с неба капает дождь и мне мокро, то, возможно, я открою зонтик и приспособлю себя к комфорту, в то время как мир остается неизменным. Хотя, если быть совсем точными, я добавляю в мир зонтик, и сочетание дождя с зонтиком получается не таким уж плохим.
Границу между моей подстройкой, при которой мир остается совершенно неизменным, и ситуацией, когда я и мир создаем нечто новое, трудно провести жестко. Но как терапевт я очень часто спрашиваю человека: готовы ли вы хотя бы в эксперименте сказать миру: «Мир, изменись в мою пользу»? Готовы ли вы сказать другу: «Измени свое поведение в мою пользу»?
В сказке герой говорит избушке: «Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом». Избушка поворачивается, и после этого герой вступает в отношения с мощной хтонической силой, которую мы в России традиционно называем Бабой-ягой. Из этого всегда получается для героя что-то хорошее. Он проявляет активность, и в этом плане они оба создают нечто новое. Избушка, услышав его слова, поворачивается, дает свою энергию; он рискует сделать что-то и также дает свою энергию.
Здесь возникает добавочная концепция новизны, нового опыта, и она имеет прямое отношение к творческому приспособлению, к творческой активности. Если вы помните содержание предыдущей лекции, я цитировала молитву гештальтиста и намекала на принцип активности, принцип агентности, принцип созидания как уникального свойства живого. Возвращаясь к этому принципу, можно сказать, что даже дерево, когда вырастает, пускает корни в землю, поднимает крону.
Четвертая фаза творческого процесса — интеграция. Ноги человека стоят на земле, дыхание восстанавливается, он думает: «Вот я молодец, я перепрыгнул», чувствует свое тело, ориентируется в окружающей местности. Он может оглянуться назад и сказать: «Я тот, кто перепрыгнул. Надо же, я был там, а теперь я здесь». Он смотрит на березнячок уже совсем другими глазами; может быть, вблизи он уже и не покажется ему таким перспективным. Но это будет уже другая история.
Остановки творческого процесса могут происходить на всех четырех фазах. Человек может отказаться от создания нового, сказав: «Ну ладно, я буду делать как всегда. Я никогда не прыгал через канавы — и не буду прыгать». Он может сбиться и на финальной фазе: «Я не знаю, я тот, кто перепрыгнул, или уже не я? Нужно ли мне было это делать или не нужно?» — то есть отрицать результат.
Эверетт Миллер обратил внимание, что человек может создавать то, что мы технически называем дефлексией, и на фазе перехода к действию, к творческому, созидательному действию, и на фазе интеграции результата. Позже мы еще будем к этому возвращаться. Иногда мы используем слово «эготизм» как обозначение способа прерывания движения.
Есть мнение, что стоит различать первичный акт и вторичный инстинкт. Это полезно, потому что возникает дискуссионный вопрос: если я инстинктивно отдергиваю руку от горячего чайника и в следующий раз тоже инстинктивно отдергиваю руку, то в первый раз я это созидаю? Участвует ли в этом мой Self? Это методологически сложный вопрос. Когда я говорю о creation, о созидании, я употребляю высокое слово: как Господь создал мир. Тогда можно думать о полноте Self. Но что происходит, если инстинкт, заставляющий меня отдернуть руку, врожденный?
В последние несколько лет стала появляться интересная идея использовать термин «минимальное Self», телесное Self. Это то Self, на уровне которого самонастраивается тело. Тогда можно думать, что способ действия может быть вариантом инстинктивного творчества или творчества, основанного на полноте Self. Мне как психотерапевту, конечно, хочется поддержать полноту Self, потому что мы работаем с личностью. Но, если уж Бог любит троицу, придется признать, что вторичное приспособление тоже может быть вариантом творчества Self. Тогда не стоит их жестко противопоставлять: это просто разное творчество.
Многие авторы, пишущие о гештальте, обращали внимание, что любой симптом в какой-то момент был результатом творческого урегулирования. Вероятно, творческое урегулирование может осуществляться с разных уровней активности Self. Я бы немного реабилитировала вторичное приспособление, дав ему уважительное место.
Получается нечто вроде фрактала. В первый раз найденное решение уникально. Повторенное во второй раз, оно становится симптомом именно потому, что поле, в котором находится человек, субъективно уже не то поле, в котором он мог бы находиться сейчас. Он как бы немного не здесь и не сейчас, когда делает то, что уже делал когда-то.
Например, я вхожу в помещение и бодро говорю: «Здрасте», не посмотрев, кто в нем находится, а там никого нет. В прошлый раз я входила в это помещение, там были люди, я сказала «здрасте», и из этого получилось что-то хорошее. Но сейчас я нахожусь скорее в своем воображении, в прежнем поле, которое заметно отличается от актуального коммуникационного или предметного поля.
Если кто-то любит кино, возможно, вы помните фильм «Отель „Гранд Будапешт“», где герой дважды попадает в похожую ситуацию и ведет себя решительно, но везет с собой мальчика-подростка без подходящих документов. В поезде он встречается с властями. Первый раз это немецкий патруль во главе с офицером, который знает героя как респектабельного владельца известного отеля и оформляет специальные документы подростку. Второй раз он встречает немецкий патруль уже образца 1933 года, который, напротив, арестовывает и расстреливает его, хотя действует он точно так же. Времена поменялись, ситуация поменялась, и то же действие дало другой результат.
Главная проблема в том, что нет свежести. Нет того, о чем часто говорил Хаим Симкин: свежести чувств, новизны. Новизны не в смысле, что я живу спокойной жизнью, а потом вдруг случается нечто, к чему нужно адаптироваться. Речь о новизне как об уникальном событии, о переживании свежести мира, который создается прямо на кончиках пальцев в результате контакта.
На это я хотела обратить ваше внимание, в том числе и на то, что мы сотворяем в момент гештальт-терапевтической сессии: на активный Self. Когда человек в стрессе попадает в регрессию, это тоже малоисследованная тема, творчества нет. Например, он переходит из реакции удивления в реакцию страха.
Представим простую историю. Я иду по первобытному лесу или по заповеднику, и навстречу мне выходит леопард. Если я сохраняю самообладание, мой Self работает в полном объеме, что я должна испытать? С точки зрения модели — вероятно, удивление, любопытство. Есть я, есть леопард, есть мое удивление по отношению к нему. Вот передо мной такое существо, купленное в «Икее» в виде игрушки: удивление, любопытство.
Но если интенсивность события велика, я, вероятно, регрессирую. Уровень нагрузки в какой-то момент становится выше, и я перехожу на более простой уровень — на уровень рефлекса: беги, дерись, замри. Это инстинктивный симпатоадреналиновый комплекс, который включается при опасности. Это тоже творчество, но творчество на уровне инстинкта. Возможно, это будет вторичное приспособление.
Сначала я могу обрадоваться и сказать: «О, киска, здорово, я могу тебя погладить». Авторы мультфильмов часто так обыгрывают подобную ситуацию: «Паучок, ты такой миленький, хочу тебя погладить». А потом: «Паучок! О, это ужас, господи, что же происходит?» — и включается инстинктивная реакция. В общем, можно говорить о разной полноте Self, о разной полноте присутствия в динамике момента, о том, в какой степени человек находится в осознавании себя. Помните три кита: осознавание, актуальность, ответственность. Они тоже имеют к этому прямое отношение.
Гештальт-терапевты опираются на концепцию, которая может казаться наивной или даже немного директивной: на возможность восстановить способность к контакту, способность человека вступать в контакт и творчески созидать. Не просто получать новый опыт, а создавать новую ситуацию, в которой произойдет что-то новое. Не только в моей голове, но и в моих реальных отношениях с миром.
Допустим, я смогу обратиться к другому человеку или, наоборот, отказать ему. Смогу создать встречу или отказаться от нее. Здесь есть два плана. Один — моя голова, то, что происходит внутри меня. Но более интересен план того, что происходит на контактной границе и меняет окружающий мир. Отпустим паучка.
Скорее речь идет не об adjustment, об урегулировании отношений, а об adaptation. Людей слишком много, городской порядок и городская инженерия слишком сложны, чтобы вмешательство конкретного человека не влекло за собой опасности. А творчество — это всегда опасность, всегда взрыв. У Лотмана даже есть книга «Культура и взрыв». Это интересно: создавая новое, вы взрываете вселенную, создаете то, чего в ней еще не было. И по законам хаоса возможно, что это изменение изменит всю вселенную.
Создавая новый поступок, новое действие, создавая что-то только в своем уме, вы, возможно, меньше меняете внешний мир: меняете вселенную своего ума, хотя и это скажется на ваших отношениях. Но, создавая поступок во внешнем мире, вы действительно меняете систему отношений. Если учитывать идеи гештальт-подхода в радикальном виде, согласно которым все события происходят на контактной границе, то мы скорее будем поддерживать действие, чем бездействие.
Современный мир, однако, устроен так, что сложные инженерные системы города, финансовые системы бизнеса скорее требуют от человека встроиться в систему, чем созидать новое. Потому что любой поступок, любое его сотворение — это небольшая революция. Однако я оптимистична, потому что многие прекрасные вещи, а я бывший архитектор, и это, наверное, сказывается, были сделаны именно в результате сотворения.
Например, Central Park в Нью-Йорке — результат такого поступка: конкретные люди совершили конкретные действия, которые законодательно закрепили эту территорию как зеленую, не подлежащую отчуждению в частную собственность для застройки. Для Манхэттена Central Park — важнейшая часть города. Точно так же в Риге есть прекрасный парк в центре города, созданный благодаря сходной активности: частная территория была подарена городу на условиях, что ее нельзя будет застраивать. И это очень хорошо для граждан.
По сути, даже украшение избы в деревне резным наличником — тоже акт агрессии по отношению к миру. Можно было оставить просто бревнышки, а можно создать красоту. Точно так же можно создать красоту в отношениях.
Попробуйте быть художниками. В течение дня несколько раз оглянитесь и посмотрите на окружающий мир глазами художника. Посмотрите, что получится, если вы увидите мир свежим, увидите себя свежим в этом мире и почувствуете свежесть того, что произойдет между вами.
