Добрый день. Первую лекцию из цикла шестнадцати лекций, посвящённых практике гештальтерапии и названных «Введение в гештальтерапию», я хотела бы посвятить теме очень простой и доступной, но в то же время базисной для практики и методологии гештальта, — теории контакта.
Первая глава книги Перлза, Хефферлайна и Гудмена «Возбуждение и рост человеческой личности» посвящена контакту и контактной границе. Как любой нормальный студент, я в своё время прочитала эту главу и забыла о ней: дальше было много другого интересного. Но жизнь и практика заставили меня вернуться к мыслям, изложенным в этой главе. Поэтому сейчас я хочу посвятить теории контакта целую лекцию.
Когда мы рассматриваем сессию гештальтерапевта, мы обнаруживаем, что он строит или рассматривает некоторые особенные взаимные действия между собой и клиентом, между клиентом и людьми, о которых тот рассказывает. Я не случайно говорю «взаимные действия», а не привычное «взаимодействие». Гештальтерапевт становится специалистом по наблюдению удивительной динамической вещи: её легко увидеть глазами, почувствовать эстетически, пережить, но довольно трудно изложить словами или описать в тексте. Возможно, устная лекция лучше передаст то, что я имею в виду, чем письменный текст.
Это примерно разница между мультфильмом или фильмом с живыми актёрами и фотографией. На фотографии мы можем видеть крайне выразительное состояние или движение. Но то, как организовано это движение, что происходит между человеком и чем-то в его окружении, между рукой человека и предметом, существует только в тот момент, когда это происходит. Допустим, я сейчас трогаю стул. Между моей рукой и стулом, между моими чувствами и тем, что происходит вокруг, что-то есть только в эти секунды, только в настоящем.
Этот момент, впрочем, очень короткий. Исследования Даниэля Стерна и его Бостонской группы, посвящённые младенцам, указывают на интервал примерно в три секунды. Как было показано в экспериментах, младенцы, взаимодействующие с родителем, воспринимают трёхсекундный интервал как единое событие, а всё, что длиннее, — уже как последовательность событий. В общем, всё длится недолго.
Именно в таком коротком эпизоде — в том, как человек движется к контакту, осуществляет его, отказывается от него или организует каким-то специфическим образом, — проявляется всё то, что в более крупном масштабе мы понимаем как характер, манеру поведения, привычку, личностную характеристику. Если мы смотрим на человека издалека, то говорим: у него такие-то привычки, он, скорее всего, поведёт себя так-то; он ведёт себя так сейчас, потому что в детстве с ним происходило то-то. И это будет правдой.
Однако можно посмотреть иначе. Не искать аналогии с тем, как в далёком детстве в отношениях ребёнка и родителя складывались определённые способы коммуникации, а наблюдать, как человек в данный момент организует своё действие на контактной границе. Слово «контактная граница» будет много раз повторяться, и я прошу вас внимательно его расшифровывать.
Можно сказать, что актуальное действие на контактной границе — в реальном времени, реальном месте и реальной модальности — репрезентирует всю историю человека до настоящего момента: его социально-культурное поле, личностное поле, отношения с физическим миром. И в то же время оно определяется окружающим миром, средой, полем. Как мы говорили в нулевой лекции, теория поля здесь очень помогает: поле является важнейшим фоном и одновременно важнейшим формообразующим фактором для действия в контакте.
Звучит мудрёно, хотя можно сказать гораздо проще. Например, человек сейчас избегает прямо попросить о помощи, потому что в детстве, когда он просил помощи, мама сердилась и говорила, что надо быть самостоятельным. В соответствии с бытовой логикой мы скажем: да, он тогда научился, и поэтому теперь не хочет просить помощи; он испытывает затруднение в ситуации, где, казалось бы, попросить её было бы нужно.
Но я задам несколько вопросов. Во-первых, почему только часть событий становится источником причинно-следственного алгоритма, а часть — нет? Ведь мама много чего говорила мне в детстве, но запомню я только что-то. Во-вторых, почему я до сих пор так поступаю? Поле теперь другое, мамы рядом нет. Почему и как единовременное событие, произошедшее много лет назад, влияет на меня сейчас, на мои выборы?
Можно посмотреть и так: в данный момент я вспоминаю эпизод, в котором мама говорила не просить о помощи, потому что сейчас я нахожусь в дефиците. Я знаю, что другие люди иногда просят о помощи, мне трудно это сделать, я сама себя останавливаю, нахожу аналогию с детством и говорю: «В детстве было так, поэтому теперь я веду себя так». То есть я предлагаю себе или окружающим некоторую каузальность, последовательность причины и следствия, чтобы объяснить специфику контактного процесса, который организую сейчас.
Почему бы не действовать напрямую? Почему бы не исследовать сам контакт? То есть не обратиться непосредственно к опыту живого наблюдения, если я смотрю на другого человека как психолог, или к опыту осознавания себя, если я размышляю о себе как самостоятельный человек, стараюсь познакомиться с собой, быть более в контакте с собой.
Гештальттерапевт, опираясь на теорию контакта, может даже пропустить аргументы, объясняющие, почему контакт важен. Достаточно обратить внимание, что движение к контакту — одна из важных частей деятельности живого организма. Живой организм находится в окружающей среде и пребывает с ней в постоянном взаимном действии.
Здесь я сделаю небольшое отступление. Любая наука, как говорят люди, занимающиеся теорией науки, имеет одну или несколько аксиом, лежащих в её основании. Невозможно сформулировать теорию, в которой хотя бы что-то не было бы введено как аксиома. Для психолога, верящего в причины и следствия, аксиомой могла бы быть, например, такая идея: если в детстве с человеком что-то произошло, это его чему-то научило, и поэтому он ведёт себя так, как научился тогда; следовательно, его можно научить новому способу.
Мы обращаем внимание на совершенно другой аспект. Мы попробуем быть в настоящем, в эпизоде здесь-и-сейчас, в поле, существующем в данный момент, и признаем, что существует инстинкт движения к контакту. Это аксиома, которую гештальт вводит в терапию. Возможно, в текстах она не называется аксиомой, но, по сути, доказательства, которые приводит Перлз, скорее эмоциональны: он верит в то, что предлагает, и приводит аргументы почти журналистско-антропологического свойства.
Будем считать фактом, что в методологии гештальттерапии заложена аксиома: живое стремится к контакту. Мы даже не будем доказывать противоположное. Возможно, специального доказательства здесь и не требуется. Просто признаем, что живое стремится к контакту.
Тогда я смогу сказать: контактная граница этого человека организована как-то странно, или он избегает движения к контакту. Я смогу описывать его поведение не в терминах сходства с детско-родительскими отношениями. Скорее я буду думать, что такая похожесть иногда является локальной характеристикой поля, которое я организую как наблюдатель.
Допустим, я надела особые очки, через которые хорошо различаю детско-родительские отношения. Тогда в текущей форме организации контакта я распознаю знакомые шаблоны и могу через это объясняться с коллегами, друзьями, собеседниками. Это кажется лёгким, потому что у всех было детство, все более или менее наблюдали детей — своих или чужих, — и такая аналогия выглядит естественной. Но, повторю, всё не так просто.
Итак, мы будем думать о том, как организована контактная граница и каким образом человек движется к контакту или избегает его. Здесь требуется уточнение. В современной гештальттерапии, в значительной степени под влиянием идей Маргериты Спаньоло Лобб, существует простая идея: любая форма действия человека — это форма его движения к контакту.
Даже если человек начал подходить к другому, застеснялся или испугался и у него заболела голова, можно сказать, что он перешёл к другой форме организации контакта — той, которая для него единственно возможна в данном поле. Поле, в свою очередь, определяется и его предыдущей жизнью, и текущими обстоятельствами, которые он видит, и, возможно, реальными предложениями и вызовами, присутствующими в этом поле.
Снаружи нам может казаться, что двинуться навстречу другому человеку лучше, чем заболеть головой от страха перед встречей. Но эта экспертиза «лучше — хуже» иногда помогает, а иногда мешает. У многих авторов гештальттерапии, особенно у авторов 1980–1990-х годов, можно найти мысль о некоем здоровом движении к контакту. Если человек по природе движется к контакту, как живое существо, к встрече с другим, — а эксперименты Бостонской группы с младенцами, о которых пишет Даниэль Стерн, позволяют это увидеть, — тогда возникает определённая иерархия. Мы начинаем думать, что движение к контакту приоритетно, а своеобразные, странные формы организации контакта возникают вследствие дефицита: что-то не состоялось, что-то не получилось.
Это разделение между движением к контакту и ситуацией, в которой «что-то не получилось», очень уязвимо. В такой системе экспертизы мы зависим от собственной компетентности, от используемых нами систем наблюдения, а иногда просто от привычек. Например, мы можем считать, что смело поздороваться с незнакомым человеком — это движение к контакту, а застесняться при виде незнакомца — не очень хорошая форма.
Вероятно, здесь есть слабое место. Но, как в любой хорошей методологии, наличие слабого места оставляет пространство для творчества: творчества терапевта и самого человека, который применяет идеи гештальттерапии к себе. Каждый решает, на что ему опираться и каким образом опираться. При всём субъективизме ориентация на то, в какой степени человек движется к контакту или своеобразно организует своё внимание, остаётся удобной схемой. Она позволяет не привязываться только к содержанию рассказа, а замечать, как человек это делает, что он делает, и интересоваться, есть ли у него возможность двинуться навстречу другому человеку или миру.
Таким образом, аксиома о том, что человек от природы движется к контакту, становится формообразующим принципом и важной частью поля, через которое гештальттерапевт смотрит на мир. Судить, хорошо это или плохо, сейчас не мне: это область творчества, и каждый гештальттерапевт самостоятельно находит здесь свои уникальные, креативные решения.
Гештальтподход пользуется не понятием контакта как чего-то статичного — например, «мы соприкоснулись, контакт получился», — а понятием контактной границы, или границы контакта. События происходят в поле «организм — окружение»: человек и то, что он воспринимает как находящееся снаружи, на физическом, социально-культурном, человеческом, переживательном уровне, на уровне инстинктивных и эмоциональных движений.
Мы будем думать о том, как организована эта граница и почему она организована именно так. Конечно, я всё равно задаю себе вопрос и сравниваю человека с тем, как он мог бы поступить, почему он так не поступает. Я могу спросить об этом самого клиента.
Допустим, мой собеседник боится признаться в любви женщине, которая ему очень нравится. Я могу спросить: «Слушай, а знаешь ли ты, как вообще люди ведут себя в такой ситуации?» Он ответит: «Да, знаю» или «Не знаю», хотя будет удивительно, если человек старше двадцати лет не видел пьес, телешоу или просто не наблюдал соседей. Я спрошу, как он относится к тому, как люди обычно поступают. Я, например, слышала, что делают предложение руки и сердца, говорят возлюбленной: «Я тебя люблю». Я видела такую надпись на асфальте около своего дома, видела это в сюжетах фильмов.
Человек может сказать: «Я против, у меня свои идеи». Почему бы нет? Возможно, он опирается на другое представление о культурной норме, о базисе. А может сказать: «Я просто не могу произнести эти фразы».
Я помню случай, когда человек по моей просьбе поставил пустой стул, обратился к нему, зная, что там никого нет, и, как в театре, сказал: «Я вас люблю, хочу, чтобы вы стали моей женой». Это был сорокалетний мужчина. К моему крайнему удивлению, он начал задыхаться. Тогда я поняла, что он не случайно избегает делать предложение своей возлюбленной: в контакте что-то идёт не так, присутствует что-то дополнительное.
Возможно, это идёт из прошлого, из убеждений, из социально-культурной обстановки или откуда-то ещё. Что-то вмешивается и побуждает его отказаться от этой культурной формулы, а он сам явно не различает, что происходит. Не буду сейчас вдаваться в детали, но потом мы беседовали с этим человеком. Оказалось, что в пять лет он был участником совершенно глупого, в некотором смысле, и драматического события. Все остались живы, но ребёнок пережил сильный стресс, и в его психике слово «жениться» навсегда связалось с этим переживанием. По сути, это работало как травма. Эта культурная формула, которую все употребляют, оказалась для него недоступной; травма была отработана.
Внешняя зона связана с организацией движения: словесного, физического, движения моего внимания. Вопросы здесь могут быть такими: кто ещё был с вами в помещении? Что вы планировали сделать в этот момент? Что происходило вокруг вас? Это и есть внешняя зона.
Внутреннее поле — это, строго говоря, то, что под кожей. То, что я переживаю, если организую своё внимание так, чтобы чувствовать мышцы, регистрировать дыхание, замечать свою позу, расположение центра тяжести, собственное волнение. Это происходит в реальном физическом времени и физическом пространстве, но идентифицируется мной как моё собственное переживание.
Я не хотела бы углубляться в длинные споры о том, является ли, допустим, сновидение событием внешней или внутренней зоны. Эта система наблюдения нужна только для того, чтобы посмотреть, как в данный момент расположено внимание человека.
Есть третья, или средняя, зона — зона воспоминаний. Например, я сейчас могу завершать эту небольшую лекцию, но одновременно вспоминать о том, что читала в книжке неделю назад. То есть я добавляю к миру, в котором сейчас существую, некоторые воспоминания и в некотором смысле ухожу из «здесь и сейчас» в «там и тогда». Это очень заметно.
Вопросы, которые здесь будут уместны: с чем это вызывает у вас ассоциации? Какие у вас есть воспоминания? Что ещё приходит вам в голову? Я очень рекомендую проделать этот небольшой эксперимент как иллюстрацию к нашей лекции о теории контакта и контактной границе. На этом я сегодня остановлюсь.
