Доброе утро. Я смотрю, нас маловато. Но ждать никого не будем, будем начинать.
И начнем сегодняшнюю лекцию странно: мы с Ирой хотим прочитать вам детское стихотворение Маршака. Строго говоря, это перевод.
Старушка пошла продавать молоко.
Деревня от рынка была далеко.
Устала старушка и, кончив дела,
У самой дороги вздремнуть прилегла.
К старушке веселый щенок подошел,
За юбку схватил и порвал ей подол.
Погода была в это время свежа.
Старушка проснулась, от стужи дрожа.
Проснулась старушка и стала искать
Домашние туфли, свечу и кровать.
И, порванной юбки нащупав края,
Сказала: «Ах, батюшки, это не я».
Пойду-ка домой, если я — это я.
Меня не укусит собака моя.
Она меня встретит, визжа у ворот.
А если не я — пусть меня разорвет».
В окно постучала старушка чуть свет,
Залаяла громко собака в ответ.
Старушка присела, сама не своя,
И тихо сказала: «Ну, значит, не я».
Почему мы прочитали вам это прекрасное произведение? Потому что хотим говорить о таком явлении человеческой психики, как идентичность: о представлениях человека о самом себе, о том, как они формируются и как сопровождают нас фактически всю жизнь.
Мы не так часто задаемся этим вопросом на осознанном уровне: кто я такой и куда я иду? Это два фундаментальных философских вопроса, но обычно они возникают в ситуации некоторого кризиса или перехода. Пока моя жизнь идет плавно, вопрос «кто я?» не слишком меня занимает.
Хотя это интересно. Откуда я могу знать, что я сейчас, например в 51 год, и я в семь лет, когда пошла в школу, — это один и тот же человек? Если задать себе этот вопрос, ответ обычно будет: да, это я. Хотя, если посмотреть извне, я очень сильно изменилась. Изменились мои представления о мире, накопилось много опыта. Но почему я все равно переживаю это как то, что происходило со мной?
Это наша удивительная способность — переживать жизнь как непрерывную линию, а себя как непрерывно существующего человека. Хотя с нами случается много разного опыта, в разных ситуациях мы живем и реагируем очень по-разному. Тем не менее есть некий стержень, ясное представление о себе, которое позволяет считать себя собой на протяжении всей жизни.
Начнем разбираться. Лекцию про идентичность, наверное, бесчеловечно читать, крича в микрофон, потому что разговор пойдет о самом начале: о том, как это формируется. Представьте младенца. Он рождается в мир и в какую-то семью, но еще не знает, что родился, что он чей-то сын или чья-то дочь. Он не знает, что теплая женщина, которая дает еду, или лицо, ее заменяющее, — это мама. У него пока нет для этого названий. Он просто растет и живет.
Формирование представления о себе складывается, условно говоря, из нескольких частей. С одной стороны, мы опираемся на очень физический, пространственный опыт: взаимодействуем с объектами, ориентируемся в пространстве. Чем привычнее пространство, тем больше оно подтверждает нас самих.
Если обратиться к стихотворению, старушка, проснувшись, начинает искать привычные предметы: домашние туфли, свечу, кровать. Ей нужно что-то, что скажет: «Я в порядке, я равна себе». Младенец тоже развивается через пространство. Особенно в первые годы жизни у него сначала формируются представления о нем, и это связано с физическим развитием. Каждое новое умение — перевернуться, поднять голову, посмотреть — дает больше возможностей исследовать пространство и себя в нем.
Став взрослыми, мы тоже можем на это опираться: на свое тело, на знание, что земля внизу, а небо наверху; на возможность почувствовать землю, ощутить что-то вокруг себя, оглядеться. Мы опираемся на зрительные представления. И это дает нам безопасность. Когда я понимаю, кто я, где я нахожусь, что надо мной небо, подо мной земля, что солнце бывает желтым и палящим, ветер — добрым или холодным, а море шумит, я могу обнаружить себя. Даже в новом месте, опираясь на тело и свои представления о пространстве, я могу почувствовать себя в безопасности.
Эта пространственность, это ощущение безопасности может нарушаться, когда происходит новое, яркое или негативное событие. Тогда внутреннее пространство как будто меняется: я становлюсь растерянной, не очень понимаю, что делать и как теперь с этим быть.
Например, я думала, смогла бы я когда-нибудь переехать. И поняла, что сейчас не смогла бы уехать с Дальнего Востока. Не знаю, как будет через пять или десять лет, но в этой жизни — не смогла бы. Когда я стала думать, как вообще здесь появилась, я поняла, что мой род, мои бабушки, дедушки приложили невероятное количество усилий, чтобы укорениться в этом месте и создать условия, благодаря которым я стала той, какой стала. Понятно, что многое я делаю сама, но изначально отношения, в которых я росла, все равно во мне: это корни, которые меня питали.
Помимо физического опыта бытия в мире, существует социальное пространство, которое распознает ребенка. Впрочем, с взрослыми происходит то же самое. Мы существуем в близких, социальных, учебных, рабочих и других важных отношениях. Мы кому-то принадлежим, встречаемся с людьми, которые подтверждают нам, что мы — это мы.
Когда ребенок растет, это очень активный процесс. Взрослые называют его, говорят ему, хороший он или плохой, все время как-то его подтверждают. Это важная работа взрослых вокруг ребенка. Я помню, как однажды сидела на даче у друзей и читала книжку. Пришла маленькая девочка, приятельница, и сказала: «У вас внутри есть я?» В этот момент очень важно ответить: «Да, я вижу, это ты. Привет. Какая ты симпатичная, какое у тебя платье».
Если у ребенка было достаточно благополучное окружение, если взрослые были доброжелательны и у них хватало времени заниматься этим, у человека появляется опыт: окружающие могут подтвердить, что я — это я. Когда я теряюсь, когда со мной происходит что-то новое, я могу искать это подтверждение. Как старушка идет домой: «Если я — это я, меня не укусит собака моя». Есть живое существо, которое меня узнает и может сказать мне: «Да, ты — это ты».
Еще одна важная часть представления о себе — это действия и достижения. Мы узнаем себя в том, чему учимся, и особенно замечаем изменения, которые иногда трудно присвоить. Например, когда я чему-то научилась, особенно если сама этого хотела и сознательно выбрала, это меняет мой статус.
Для меня первым таким осознанным умением было научиться завязывать шнурки. Мне это было очень нужно, потому что старший брат не умел завязывать шнурки. Это был шанс его обогнать. Когда я научилась, я очень подчеркнула эту победу: ага, я тоже могу кое-что, чего не можешь ты. Это было доказательством.
Все это неразрывно связано с отношениями, вещами, предметами. Но достижение, то, чему я научилась, всегда немного меняет меня. Собственно, я учусь, чтобы уметь что-то делать, быть в чем-то полезной, например зарабатывать деньги, чтобы меня уважали. В хорошем случае — и то и другое.
Ребенок каждый день, вернее постоянно, встречается с чем-то новым. Мы этого уже не помним, но с нами это происходило: мы были чистыми листами, у нас не было слов и названий. Этот период, мне кажется, очень хорошо описан в «Авиаторе»: есть предметы, но для них еще нет названий.
Ребенок видит новую стену, новую кроватку, новую игрушку — много раз за день сталкивается с новизной. Он учится ее осваивать и приобретает компетентность. Если рядом есть человек, который замечает эти компетенции, например говорит: «Вчера ты не мог держать мяч в руках, а сегодня можешь», — это помогает ребенку чувствовать себя умеющим. Он не только что-то делает, но и становится чуть-чуть более взрослым, подросшим, развитым, чем пять минут назад.
Если взрослые это замечают, если ребенок этим гордится и взрослый говорит с ним об этом, то это помогает ему переживать собственное развитие. Здесь важно сказать и о стыде. Иногда считается, что стыд возникает потому, что человека стыдят, но все сложнее. Стыд — довольно естественное переживание, которое возникает в тот момент, когда мой новый опыт не вяжется с прежним.
Например, я говорю спокойно, погружаюсь в свою мысль — и вдруг пропадает голос. Это резко и неожиданно: я как будто замираю, думаю, что сейчас упала. На самом деле ничего опасного не происходит, передо мной большая аудитория, уже относительно знакомые люди, которые не угрожают. Но я смущаюсь: вы меня слушаете, и вдруг — бац — я исчезаю. Неудобно.
Вот это и есть стыд, который часто связан с неожиданностью. Со мной происходит что-то, чего я не запланировала. Не обязательно я сделала что-то плохое или обнаружила в себе что-то плохое, хотя и такое бывает. Довольно часто стыд возникает именно в разрыве между новым и прежним опытом.
Идентичность непрерывно меняется. Важно, насколько плавно я могу присваивать себе новый опыт. Когда он выходит из зоны ближайшего развития, когда я делаю слишком большое движение и оказываюсь в слишком новой ситуации, я переживаю стыд. Это нормально, это просто чувство.
Например, выходить в круг для работы терапевта всегда стыдно — и это нормально. Даже просто выйти в центр круга бывает смущающе. И если вы уже привыкли работать в кругу, все равно после работы часто остается переживание смущения или какой-то затронутости: то ли хорошо, то ли не так. Как будто происходит сравнение, потому что каждый человек, с которым ты работаешь в кругу, уникален. Каждый опыт, даже если ты совершаешь привычное движение и выходишь в круг, все равно каждый раз новый. Более того, выходя в круг, я выделяюсь из группы, из своего привычного окружения.
Вспоминается история девочки, которая пришла в первый класс. Она уже умела читать и писать, тогда как другие дети читали по слогам и только осваивали письмо. Ей было скучно на уроках, она все время смотрела в окно. А за окном — прекрасная погода, солнце, птицы. Она как будто и здесь, и не здесь: здесь ей все понятно, а там ей интереснее. Когда ее спрашивали, она отвечала, хотя иногда немного ошибалась.
Учительница сказала маме: «Ваша девочка очень мечтательная, все время смотрит в окно. Правда, когда ее спросишь, она всегда отвечает». Мама, услышав это, стала ругать девочку за невнимательность. Но девочке просто было неинтересно. Так закрепляется опыт, который нельзя назвать прямо неудачным, но в нем есть что-то болезненное: ей скучно, а за эту скуку ее стыдят. От нее требуют сосредоточиться, быть вовлеченной, но никто не спрашивает: «Почему ты смотришь в окно?» Если бы ее спросили, она могла бы ответить: «Мне неинтересно». А затем можно было бы спросить: «А что тебе интересно?» — и, возможно, она бы ответила.
Но вместо этого переживание своей инаковости и сильный стыд за то, что «я какая-то неправильная», оказываются сильнее, чем переживание собственных компетенций. А компетенции у этой девочки уже были: она много знала, была умной, быстро училась. Сначала она воспринимала себя как хорошую, добрую девочку, которая легко учится, а потом резко изменилась социальная среда, и ей сказали: «Ты какая-то очень невнимательная». Возникает бессвязность: «Я вроде бы много знаю, я умная — но, кажется, это не мое место, я какая-то не такая».
Эту историю можно было бы развернуть по-разному. Можно было бы подумать, зачем девочке находиться именно в таком классе, не стоило ли подобрать для нее другую среду. Но, возможно, было бы достаточно взрослого, который оказался рядом и сказал: «Кажется, тебе скучно», — или просто поговорил бы с ней об этом. Тогда два представления о себе могли бы соединиться, а идентичность не переживалась бы как прерывная. Эта история не осталась бы в памяти как какая-то тяжелая внутренняя сложность.
Теперь про одиночество. Вдвоем говорить об одиночестве, наверное, вернее. Мы попытались описать феноменологию стыда, а стыд действительно оставляет человека одиноким. Что тут еще скажешь? Грустно. Очень.
Если говорить о травмирующих вещах, то психологические травмы — это не обязательно страшные истории, хотя страшные истории, конечно, часто вызывают сильный стыд. Станет ли событие травмой или сможет быть встроено в жизненный опыт, пережито и переработано, зависит, в частности, от того, найдутся ли для него слова. Хорошо, если слова может найти сам человек, но еще лучше, если рядом есть другой, с которым можно говорить.
Практически любой опыт можно как-то переварить, пережить и встроить в психическую реальность так, чтобы он не мешал жить, если есть возможность разделить его с кем-то и получить подтверждение: «Я — это я». Если я могу не только найти слова, но и рассказать о своем переживании, получить отклик, тогда оно становится персональным, присвоенным.
Поэтому одиночество так важно в психологической работе. В каком-то смысле вся психотерапия и есть присвоение непереваренного, необработанного опыта. Терапевт — это другой, который может помочь назвать происходящее или которому я могу это назвать; который слушает меня, видит мои чувства, помогает распознавать их и подтверждает, что я — это я.
Есть еще одна важная тема — пространство и контроль. Если вернуться к началу разговора, мы говорили о пространстве, укорененности и ощущении себя с собой. Когда этого ощущения пока нет, человек теряет контроль или боится его потерять. Тогда окружающие люди могут казаться странными, страшными, немного безумными. Но, когда я вижу других такими, на самом деле я могу бояться сама стать странной и безумной. Безумный человек — это человек, у которого нет контроля.
Страх потерять контроль очень понятен, но сама потеря контроля может быть и привлекательной. Пугающе представить, что я сойду с ума, перестану понимать, где я, где моя жизнь, где люди, где земля. Но одновременно возникает фантазия: «Я сойду с ума — и мне больше ни за что не надо отвечать». В этом есть желание освободиться от ответственности. И при этом остается страх потери контроля.
Когда я боюсь потерять контроль, я начинаю искать вовне людей, к которым можно прийти и сказать: «Дайте мне порядок, скажите, как надо». Когда я растеряна, когда не понимаю, как быть, это естественное и понятное желание. Но взрослому человеку трудно найти кого-то, кто был бы для него настолько же старше и сильнее, как родители были старше в детстве. Если тебе девятнадцать лет, то нужен был бы человек в девятнадцать раз старше тебя. Таких людей нет.
И все же именно это может быть хорошим способом обнаружить свои компетенции, начать чувствовать и осознавать свою идентичность и то место, в котором вы находитесь.
Как и предполагалось, мы немного не уложились во время. Спасибо.
