Итак, что такое бессознательное? Давайте отделим его от похожего понятия, которое есть в гештальт-подходе: неосознанного или пока ещё неосознанного. В некоторых работах Перлза это встречается. Важно понимать, что статус пока ещё неосознанного сильно отличается от статуса бессознательного.
То, что пока не осознано, вероятно, когда-то можно осознать. Тогда сознательное и неосознанное оказываются явлениями, лежащими на одной плоскости: мы просто двигаем ползунок в сторону неосознанного, увеличиваем зону осознанного и сужаем зону неосознанного. Это такая механистическая модель.
Понятие бессознательного говорит о другом: сознательное и бессознательное друг с другом разнесены. Более того, бессознательное нельзя убрать, нельзя осознать и нельзя исчерпать. Невозможно, занимаясь медитацией или работая с терапевтом, взять фонарь, заглянуть во все глубины бессознательного, всё увидеть, всё про себя понять — и остаться без тёмных мест в душе.
Бессознательное нельзя схватить напрямую; можно только засвидетельствовать его наличие на основании эффектов, которые оно производит в жизни клиента. Эти эффекты описывал Фрейд, и они всем известны: оговорки, описки, ошибки, действия, на которые человек потом смотрит и думает: «Как вообще я на это согласился?»
Например, человек хотел поехать в аэропорт, приехать на конференцию, но почему-то вышел из дома поздно и не прилетел. Он удивляется, очень себя за это винит: ведь должен был всё хорошо организовать, а тут вышла какая-то ерунда. Он начинает на себя нападать: «Ах ты такой нехороший человек, недостаточно хорошо постарался». Тут возникает идея вины, включается Сверх-Я и говорит: «В следующий раз обязательно должен всё правильно посчитать». По таким эффектам мы и можем предполагать наличие бессознательного.
Понятно, что сновидение — это, собственно, королевская дорога к бессознательному. Но здесь важно понимать следующее: бессознательное возникает там, где появляется разрыв между тем, что я о себе понимаю, и привычной картиной мира, привычным представлением о себе.
Я думал, что хочу поехать на конференцию, должен прочитать доклад, — и вдруг опаздываю. В этом месте возникает разрыв в целостной картинке себя. Или, как в анекдоте: человек хотел попросить у жены соль, а вместо этого сказал: «Ах ты, гадина, мне всю жизнь испортила». Такая оговорочка показывает, что в привычном представлении о себе появилось зияние.
И в этом месте возникает ещё какая-то информация о клиенте, которую он о себе знать не очень хочет. Человек сказал нечто подобное жене — и дальше начинается каша: он боится, что она подаст на развод, что начнутся конфликты, что он окажется человеком, разрушившим отношения, и не сможет себе этого простить. Он погрузится в персональный ад, где его заклюёт собственное Сверх-Я.
Тогда защитные механизмы пытаются это случайно вывалившееся знание убрать. Клиент может долго говорить, а потом вдруг добавить: «Вы, конечно, могли бы подумать, что я сейчас маму имел в виду, но я вообще маму здесь не имел в виду. Это вообще не про маму». Это отрицание, защитный механизм, который возникает, когда какое-то знание о себе мне не нравится и я пытаюсь скрыть его от самого себя.
В этом и заключается логика бессознательного. Это очень перспективная идея. Аналитики говорят, что у нас есть две сцены. На первой сцене мы находимся в своём сознательном состоянии: что-то о себе знаем, пытаемся сохранить непротиворечивую, позитивную картинку себя. Но есть и другое знание, которое эту картинку взрывает, мешает нам, иногда даже противоречит здравому смыслу, который я о себе установил.
Обычный человек, клиент, старается такое знание убрать: «Это какая-то ерунда, это не про меня. Я не имел в виду маму, я не хочу разводиться с женой, просто что-то из меня вывалилось». А задача аналитика, задача терапевта — скорее дать бессознательному говорить. Не заставить его говорить в репрессивном смысле, а создать возможность, чтобы оно могло звучать.
Но здесь возникает сильный конфликт. Аналитическая перспектива говорит, что истина обо мне, истина субъекта, находится на стороне бессознательного. Я вообще-то мало что о себе понимаю. Я могу выстроить законченную конструкцию, нарратив: назвать себя мечтателем-терапевтом, психотерапевтом, мужчиной, мужем — собрать набор идентификаций. Но это будет именно набор идентификаций, тогда как истина находится гораздо глубже, в бессознательном.
Иногда эта истина начинает во мне говорить, а защитные механизмы направлены на то, чтобы убрать её голос. Я стремлюсь оставаться в области понимания и здравого смысла. Есть мой любимый анекдот: милиционер видит очень пьяного человека, который на карачках ползает вокруг столба. Спрашивает: «Что ты делаешь, милый человек?» Тот отвечает: «Ищу ключи». — «А где ты их потерял?» — «В парке». — «А почему здесь ищешь?» — «Потому что здесь светло, под фонарём».
Примерно так же работает психика. Я хочу остаться в рамках того знания, которое у меня уже есть. Когда появляются бессознательные эффекты, я хочу задвинуть их обратно. Важно, чтобы клиент не боролся с бессознательным, а скорее внимал этому голосу. И мы помним название доклада: он про этику. Позже я ещё свяжу эти вещи.
Допустим, есть клиент, который тяжело страдает от обсессивно-компульсивного расстройства. Он говорит: «Я задолбался, не могу нормально жить. Я всё время пытаюсь достичь какого-то невообразимого идеала, очень много делаю ради этого, пытаюсь быть самым прекрасным работником». Это, конечно, утрированный пример, но примерно так.
У клиента уже много симптомов: могут возникать навязчивые состояния, атаковать фобии. Он боится выйти на улицу, не закрыв кран, затопить соседей — и тогда жизнь разрушится. Боится не проконтролировать поведение ребёнка, и тот попадёт под машину, — и жизнь снова разрушится. Он пытается удерживать какую-то планку, истощается, у него появляются астенические синдромы, аффективные расстройства. Он говорит: «Я уже вообще не получаю удовольствия от жизни, просто заставляю себя что-то делать». Это уже психопатология, симптомы уже есть.
И мы начинаем исследовать, вокруг чего закручивается эта пружина. Нам важно не просто убрать симптом. Клиент обычно приходит и говорит: «Давайте подумаем, как мне лучше организовать жизнь, лучше работать, больше отдыхать, меньше уставать». То есть он хочет настроить уже имеющийся способ жизни. Наша же задача — понять, какое переживание запускает эту гонку.
Исследуя такую историю, мы можем прийти к переживанию, в котором клиент говорит: «Я не могу себе позволить быть плохим». Быть плохим для него невозможно. Он не может даже представить, что это такое. И это сильное эмоциональное переживание оказывается для него непонятным: он приходит к месту, которое не может объяснить.
Здесь мы подходим к тому, что называется бессознательным. Бессознательное — это предел моего представления о себе. Вспомните картинку, на которой человек пробивает головой небесную сферу со звёздами и смотрит за пределы мира. Бессознательное — это момент, когда я словно пробиваю эту сферу и понимаю: здесь у меня нет слов, нет понимания; я не знаю, что со мной такое и откуда это берётся.
Бессознательное — это место, ускользающее от символизации. У меня нет опыта понимания себя, опыта описания этого переживания, слов для его описания. Есть пустое место в психике, которое представлено каким-то аффектом, телесным ощущением, побуждающим мотивом, интенцией, но я не могу понять, что это такое.
Наша задача — потихонечку назвать, обозначить и освоить эту пустоту, в которой нет слов и символов, освоить её как часть собственной природы. Когда человек говорит: «Я не могу быть плохим», это значит, что он не может обнаружить себя в том месте, где он плохой. Он будет оттуда бежать — настолько эффективно, что это приведёт к ОКР, аффективным расстройствам и так далее.
Тогда наша задача — поместить себя в это место. Как говорил Фрейд: «Там, где было Оно, должно стать Я». Там, где опыт был совершенно непонятным, мне нужно себя поместить, освоить это место как часть своего психического. А психика пытается сделать противоположное: удалить из этого места моё сознательное Я.
Содержимое бессознательного, конечно, меняется по жизни: мы изменяемся, появляется что-то новое. В этом смысле терапевтический процесс может происходить бесконечно. Просто симптоматика бывает более или менее ярко выраженной, сильнее или слабее влияет на жизнь.
Симптом возникает из попыток избежать какой-то истины о себе, которая мне чужда. Аналитики очень красиво говорят: там, где есть моё представление, там нет меня. Это как раз о том, что истина обо мне бессознательна. Но как только я пытаюсь в неё заглянуть, моё сознательное представление начинает очень сильно колбасить. И тогда я думаю: «Ну нафиг эту истину, зачем мне вообще что-то про себя узнавать?»
Поэтому симптом означает попытку избавиться от этой истины о себе. Пока я как клиент ставлю себе задачу убежать от собственного бессознательного, симптомы будут. Когда же в терапии я дохожу до идеи, что, похоже, придётся это бессознательное потихонечку прощупывать, пытаться как-то схватить, — начинается другая работа.
Вспомните фильм «Ширли-мырли»: в финале человек достаёт из мамочкиного ведра большой ком квашеной капусты, начинает его резать и находит там алмаз. В связи с этим, конечно, может прийти много психоаналитических ассоциаций. Понятно, что такого алмаза мы не найдём — скорее найдём пустоту. Но сами попытки будут приводить к тому, что я смогу как-то освоить и понять свою несущую конструкцию. Она не исчерпается.
Тогда я начинаю чего-то желать снаружи: появляются объекты желания, я фокусируюсь на них и вступаю с ними в отношения в надежде, что моя внутренняя пустота может быть компенсирована и закрыта. И это очень важный момент, потому что вокруг него будет выстраиваться то, что дальше мы назовём этикой.
Проблема в том, что клиент пытается очень конкретными способами схватить объект во внешнем мире и вступить с ним в такие же конкретные отношения — надёжные, целостные, удовлетворяющие, — надеясь, что этот объект компенсирует его внутреннюю пустоту. Желание возникает как бы из страдания. Страдание рождается в результате изгнания из рая, а я пытаюсь его уменьшить, вступая в отношения с объектами внешнего мира.
Это важная конструкция, потому что здесь мы часто наблюдаем феномены зависимого поведения. Я много работаю с зависимой проблематикой, и там как раз действует фантазия: если я найду объект, соответствующий моим фантазиям, и вступлю с ним в прочные, предсказуемые и безупречные отношения, то смогу компенсировать свою пустоту, нехватку. Но по отношению к этому объекту такая конструкция может быть очень репрессивной.
Если я, например, в кого-то влюбился и очень опасаюсь потерять этот объект, поскольку он как будто является моей частью, то я могу действовать по отношению к нему репрессивно: манипулировать, угрожать, шантажировать, всячески присваивать его себе как нечто очень конкретное. Ведь фактически он воспринимается как часть меня.
И здесь появляется история про этику. Для аналитиков важно отвести взгляд от объекта желания и задать себе вопросы, адресованные именно к этой нехватке, к этой непонятной для меня психической пустоте. Проблема такой конструкции в том, что я пытаюсь компенсировать свою нехватку и страдание через отношения с объектами внешнего мира: схватить что-то снаружи и поместить это внутрь себя.
Но, как говорит Лакан, желание невозможно удовлетворить. В этой попытке я всегда буду неудовлетворён. Если я думаю, что смогу найти человека, с которым создам идеальный союз, или достигну придуманного мною идеала возвышенной любви, я всё время буду разочаровываться. Я пытаюсь схватить объект, но всякий раз, когда рука до него дотягивается, обнаруживаю, что это всё равно не то. Моя нехватка не может быть выражена в словах и не может быть полностью закрыта чем-то внешним.
У меня есть идея, что я могу это сделать, но это невозможно. Единственная возможность — признать это разочарование и начать задавать вопросы себе: что это за нехватка и что это за психический процесс, который заставляет меня компенсировать её снаружи?
Возвращаясь к примеру с человеком, который через самоистощение каким-то образом решает сложность с тем, что описанное нами место для него совершенно непонятно: наша задача — пригласить его отколупаться от реальности и начать задавать вопросы себе. Это очень сложное место. Понимаете эту логику? Отлично. Теперь: какое это имеет отношение к этике? Очень хороший вопрос. Сейчас попробую на него ответить.
