Итак, что такое бессознательное? Давайте отделим его от похожего понятия, которое есть в гештальт-подходе: неосознанное, или пока ещё неосознанное. В некоторых работах Перлза это встречается. Важно понимать, что статус пока ещё неосознанного сильно отличается от статуса бессознательного.
То, что пока не осознано, вероятно, когда-то можно осознать. Тогда сознательное и неосознанное оказываются явлениями одной плоскости: мы просто двигаем ползунок в сторону неосознанного, увеличиваем зону осознанного и сужаем зону неосознанного. Это механистическая модель.
Понятие бессознательного говорит о другом: сознательное и бессознательное вообще разнесены друг с другом. Более того, бессознательное нельзя убрать, нельзя осознать и нельзя исчерпать. Невозможно, занимаясь медитацией или работая с терапевтом, посветить фонарём во все глубины собственного бессознательного, всё там увидеть, всё про себя понять и оставить в душе только освещённые места.
Бессознательное нельзя схватить. Его наличие можно только засвидетельствовать на основании эффектов, которые оно производит в жизни клиента. Эти эффекты описывал Фрейд, и они всем известны: оговорки, описки, ошибки, действия, на которые человек потом смотрит и думает: «Как вообще я на это согласился?» Например, хотел поехать в аэропорт, приехать на конференцию, но почему-то поздно вышел из дома и не прилетел. А потом очень себя за это винит: ведь всё нужно было хорошо организовать, а вышла какая-то ерунда.
Человек начинает нападать на себя: «Ах ты такой нехороший, недостаточно постарался». Здесь возникает идея вины, включается Суперэго и говорит: «В следующий раз обязательно должен всё правильно посчитать». По таким эффектам мы и можем судить о наличии бессознательного. Конечно, сновидение — это, собственно, королевская дорога к бессознательному.
Важно понимать, что бессознательное возникает как разрыв в привычной картине мира или в привычном представлении о себе. Я думал, что хочу поехать на конференцию и должен прочитать доклад, — но вдруг опаздываю. В этом месте появляется разрыв в целостной картинке себя.
Как в анекдоте: человек хотел попросить у жены соль, а вместо этого сказал: «Ах ты, гадина, мне всю жизнь испортила». Такая оговорка показывает, что в привычном представлении возникает зияние. В этом месте появляется ещё какая-то информация о клиенте, которую он о себе знать не очень хочет.
Допустим, человек сказал это жене — и у него начинается внутренняя каша. Он боится, что она подаст на развод, что начнутся конфликты, что он окажется человеком, разрушившим отношения, и не сможет себе этого простить. Он погрузится в персональный ад, где его заклюёт Суперэго. Тогда защитные механизмы пытаются убрать знание, которое случайно из него вывалилось.
Клиент может прийти и долго что-то рассказывать, а затем сказать: «Вы, конечно, могли бы подумать, что я сейчас маму имел в виду, но я вообще маму здесь не имел в виду. Это вообще не про маму». Это отрицание, один из защитных механизмов, который возникает, когда человек пытается скрыть от самого себя знание о себе, которое ему не нравится.
В этом и состоит важная, очень перспективная идея. Аналитики говорят, что у нас есть две сцены. На первой мы находимся в своём прекрасном сознательном состоянии: что-то о себе знаем и пытаемся сохранить непротиворечивую, позитивную картинку себя. Но есть знание, которое эту картинку взрывает, мешает нам и может противоречить тому здравому смыслу, который мы о себе установили.
Обычный человек пытается такое знание убрать: «Это ерунда, это не про меня, я не имел в виду маму, я не хочу разводиться с женой, просто что-то из меня вывалилось». Задача аналитика или терапевта — не репрессивно заставить бессознательное говорить, а создать возможность, чтобы оно могло звучать.
Здесь возникает сильный конфликт. Аналитическая перспектива говорит, что истина субъекта находится на стороне бессознательного. Я вообще мало что о себе понимаю. Я могу выстроить законченную конструкцию, некоторый нарратив: я гештальт-терапевт, психотерапевт, мужчина, муж — и ещё кто-то. Но это будет скорее набор идентификаций. Истина обо мне находится гораздо глубже, в бессознательном.
Иногда эта истина начинает во мне говорить, а защитные механизмы направлены на то, чтобы убрать этот голос. Я стремлюсь оставаться в области понятного, здравого смысла. Как в любимом анекдоте: милиционер видит очень пьяного человека, который на карачках ползает вокруг столба. Спрашивает: «Что ты делаешь, мил человек?» Тот отвечает: «Ищу ключи». «А где ты их потерял?» — «В парке». «А почему ищешь здесь?» — «Потому что здесь светло, под фонарём».
Психика часто работает примерно так же: я хочу оставаться в рамках знания, которое у меня уже есть. Когда появляются бессознательные эффекты, этот голос бессознательного я стремлюсь не услышать. А важно, чтобы клиент не боролся с бессознательным, а скорее внимал этому голосу. Это наша первая логическая посылка. И я помню, что доклад у нас про этику: позже я ещё свяжу это с этикой.
Допустим, есть клиент, который тяжело страдает от обсессивно-компульсивного расстройства. Он говорит: «Я задолбался, не могу нормально жить. Всё время пытаюсь достичь какого-то невообразимого идеала и очень много делаю, чтобы его достичь. Пытаюсь быть самым прекрасным работником». Конечно, это утрированно, но примерно так.
У него уже много симптомов: могут возникать навязчивые состояния, атаковать фобии. Например, он боится выйти на улицу, не закрыв кран, затопить соседей и разрушить свою жизнь. Или боится не проконтролировать поведение ребёнка, из-за чего тот попадёт под машину и жизнь опять-таки разрушится. Человек пытается удерживать некоторую планку, но истощён. Мы можем наблюдать астенические синдромы или аффективное расстройство, когда клиент говорит: «Я уже не получаю от жизни никакого удовольствия, просто заставляю себя что-то делать». Психопатологическая симптоматика уже есть.
Тогда мы начинаем исследовать, вокруг чего закручивается эта пружина. Нам важно не просто убрать симптом. Клиент обычно приходит с запросом: «Давайте подумаем, как лучше организовать мою жизнь: лучше работать, больше отдыхать, меньше уставать», — то есть настроить имеющийся у него способ жизни. Но наша задача — понять, какое переживание запускает эту гонку.
Исследуя эту историю, мы можем прийти к переживанию, в котором клиент говорит: «Я не могу себе позволить быть плохим. Быть плохим для меня невозможно. Я не могу себе представить, что могу быть плохим». Это сильное эмоциональное переживание, непонятное самому клиенту. Он приходит к месту, которое не может объяснить: «Я не знаю, что такое — быть плохим. Я просто не могу себе это представить».
И здесь мы начинаем подходить к тому, что называется бессознательным. Бессознательное — это предел моего представления о себе. Помните картинку, где человек пробивает головой небесную сферу со звёздами и смотрит за пределы мира, где земля стоит на слонах и черепахах? Бессознательное — это когда я словно пробиваю головой эту небесную сферу и понимаю: здесь у меня нет слов, нет понимания, я не знаю, что со мной происходит и откуда это берётся.
Это место ускользает от символизации. У меня нет опыта понимания себя, нет опыта описания, нет слов для описания этого опыта. В психике есть некоторое пустое место, которое может быть представлено аффектом, телесным ощущением, побуждающим мотивом, интенцией, но я не могу понять, что это такое.
Наша задача — попробовать эту пустоту, в которой нет слов и символов, потихонечку назвать, обозначить и освоить как часть собственной природы. Когда человек говорит: «Я не могу быть плохим», это значит, что в месте, где он мог бы обнаружить себя плохим, он себя обнаружить не может. Он будет из этого места бежать — настолько эффективно, что это может привести к ОКР, аффективному расстройству и так далее.
Тогда наша задача — поместить себя туда, где опыт был совершенно непонятным, освоить это место как часть собственного психического. Как говорил Фрейд: «Там, где было Оно, должно стать Я». Психика же пытается сделать противоположное: удалить из этого места моё сознательное Я.
Возникает вопрос: если бессознательное — предел осознания себя, меняется ли его содержимое в течение жизни? Мы ведь изменяемся, узнаём что-то новое. Естественно, терапевтический процесс может происходить бесконечно. Симптоматика может быть ярче или слабее выражена, может сильнее или меньше влиять на жизнь.
Чем сильнее эта истина выражена, тем сильнее она может влиять на жизнь. Симптом возникает из моих собственных попыток избежать какой-то истины о себе, которая мне чужда. Аналитики говорят: там, где есть моё представление, там нет меня. Это как раз о том, что истина обо мне, моя истина, бессознательна. Но как только я пытаюсь в неё заглянуть, моё сознательное представление начинает очень сильно колбасить. Поэтому я думаю: «Ну нафиг эту истину, зачем мне вообще что-то про себя узнавать?»
Симптом означает попытки избавиться от этой истины о себе. Пока я как клиент ставлю себе задачу убежать от собственного бессознательного, симптомы будут сохраняться. Но в терапии я могу дойти до идеи, что, похоже, придётся это бессознательное потихонечку щупать, пытаться его схватить.
После изгнания из рая я начинаю искать этот рай в объектах внешнего мира. Я начинаю чего-то желать, у меня появляются объекты желания, и я могу фокусироваться на них, вступать с ними в отношения в надежде, что моя внутренняя пустота будет компенсирована и закрыта.
Это очень важный момент, потому что вокруг него выстраивается то, что мы дальше назовём этикой. Проблема состоит в том, что клиент пытается очень конкретными способами схватить объекты во внешнем мире и вступить с ними в надёжные, целостные, удовлетворяющие отношения — в надежде, что объект каким-то образом компенсирует его внутреннюю пустоту.
Желание возникает из страдания. Страдание рождается в результате этого изгнания из рая, а уменьшить его я пытаюсь, вступая в отношения с объектами внешнего мира. На этом, например, часто строятся феномены зависимого поведения. Я много работаю с зависимой проблематикой, и там как раз присутствует фантазия: если я найду объект, соответствующий моим фантазиям, и вступлю с ним в очень прочные, предсказуемые, безупречные отношения, то смогу компенсировать свою пустоту, свою нехватку.
Такая конструкция может быть очень репрессивной по отношению к объекту. Если я в кого-нибудь влюбился и очень сильно опасаюсь его потерять, поскольку он как будто является моей частью, я могу действовать по отношению к нему репрессивно: манипулировать, угрожать, шантажировать, всячески присваивать его себе. Он становится для меня чем-то очень конкретным, потому что фактически воспринимается как часть меня.
И здесь появляется вопрос об этике. Для аналитиков важно отвести взгляд от объекта желания и задать себе вопросы, обращённые к этой непонятной психической нехватке, к этой пустоте. Проблема такой конструкции в том, что я пытаюсь компенсировать свою нехватку и страдание отношениями с внешними объектами: схватить что-то снаружи и поместить это внутрь себя.
Но, как говорит Лакан, желание невозможно удовлетворить. В этой попытке я всегда буду неудовлетворён. Если я думаю, что смогу найти человека, с которым создам идеальный союз, или достигну идеала возвышенной любви, который себе придумал, я всё время буду разочаровываться. Я буду пытаться схватить объект, но всякий раз, когда рука до него дотянется, обнаружу, что это всё равно не то. Моя нехватка не может быть выражена в словах и не может быть полностью закрыта чем-то внешним.
У меня есть идея, что я могу это сделать, но это невозможно. Поэтому единственная возможность — признать это разочарование и начать задавать себе вопросы: что это за нехватка? Что это за психический процесс, который заставляет меня компенсировать её снаружи?
Возвращаясь к примеру с человеком, который через самоистощение каким-то образом решает свою сложность: то место, о котором мы говорили, для него совершенно непонятно. Наша задача — отколупаться от реальности и начать задавать вопросы себе. Это очень сложное место. Теперь попробуем ответить на вопрос, какое отношение всё это имеет к этике.
