Доброе утро. Что про себя нужно сказать? Наверное, самый большой вопрос, который у меня был относительно этого формата, — я не понимаю, кому говорю. Поэтому не могу точно понять, насколько мои слова будут восприняты, нужно ли что-то пояснять, добавлять. Всё-таки виртуальная жизнь и виртуальная работа не так легки, как кажется на первый взгляд.
Вчера я разговаривал с младшим сыном, который работает в основном онлайн, и он говорит, что этот онлайн его уже достал: всё происходит без контакта, без реальной встречи, без реальной возможности поговорить.
О себе могу сказать, что в области психологии я с самого начала высшего образования: учился на факультете психологии МГУ, потом работал в клинике, но занимался всё равно психологическими исследованиями, в том числе исследованиями больных шизофренией. Когда работал там, примерно с 1979 по 1991 год, написал диссертацию. Поэтому, как всегда, моя первая любовь — это шизофрения. Когда меня просят определить это одним словом, я говорю: шизофил.
Мне нравятся разнообразные вещи, связанные с оригинальными мыслями, необычными и странными явлениями у людей. Очень интересно, как это существует у всех людей, потому что оригинальное мышление, оригинальные идеи и убеждения есть у каждого.
Если обратиться к моделям разных болезней, то в последнее время одной из наиболее адекватных, на мой взгляд, является иммунная гипотеза возникновения болезни. Какие-то психические расстройства непрерывно возникают у каждого человека. Встретил неприятность — реагируешь подавленностью, печалью, депрессией. И дальше с этим надо справляться. Встретился с чем-то очень странным или необычным — приходится расщепляться: с одной стороны, делать вид, что всё в порядке, а с другой — пытаться понять, что же произошло.
В норме мы убираем эти микрорасстройства из жизни, примерно так же, как болезнетворные микроорганизмы. Пока всё идёт нормально, пока этот иммунитет устраняет такие проявления, мы ведём себя в рамках нормального поведения здорового, в кавычках, человека. А потом встречаемся с чем-то, что выбивает нас за пределы этой нормальной зоны.
Например, возникает страх заразиться ковидом. Человек, который во всех смыслах спокоен и стабилизирован, не может справиться с возникающими аффектами и начинает вести себя чрезмерно осторожно, странно: шарахается от других людей, радикально меняет свою жизнь. В этом смысле люди, которых мы видим в клинике, — это люди с нарушенным иммунитетом. То же самое происходит с инфекцией: вокруг масса болезнетворных организмов, но в норме иммунитет с этим справляется, если их не слишком много. Когда же их становится слишком много, организм перестаёт справляться.
Именно такую ситуацию мы видим сейчас в мире. Слишком много вредностей, негативной информации, разрушения отношений и всего остального. Поэтому, я думаю, большая часть людей сейчас находится не в очень нормальном состоянии. У кого хороший иммунитет к психическим расстройствам, те держатся, но и это не норма — держаться. Другая часть пытается как-то справиться с переживаниями, которые её охватывают.
И здесь возникает важная тема, о которой я хочу поговорить: тема утраты веры. Психика во многом построена на вере. На вере в то, что большой взрослый человек, выполняющий по отношению ко мне функции матери, — человек, который меня родил или даже не родил, но воспитывает и заботится обо мне, — разумен. Что то, что делается, полезно для меня. И даже если в какой-то момент это неприятно, надо перетерпеть, и дальше всё будет хорошо.
Например, перепелёнывание или какие-то процедуры беспокойны и не очень приятны, но потом хорошо: пелёнки чистые, всё в порядке. Это в целом выстраивается на вере. Я могу потерпеть что-то, когда во что-то верю, когда верю, что будущее будет хорошим, что дальше всё произойдёт.
А тут у нас последовательно подрывалось много вариантов веры в окружающем мире. Один из них — вера в разумность людей. Что-то не очень похоже на разум. В разумность политиков — тоже не выглядит, что они разумны. В правильное устройство демократического мира — тоже как-то не очень. Мы пытались верить в одно, другое, третье. Пытались верить в финансовую систему, а она распадается на кусочки.
Деньги вообще хороший предмет веры, но как на них опираться, если они становятся не очень понятными и неощутимыми? Вдруг впереди оказываются деньги, которые непонятно как положить в карман, — биткоины, например. Как в это верить? Это у меня есть или нет? Я не знаю.
Или была возможность поехать в декабре или январе на Гоа: там тепло, фрукты, хорошо. Раз — ковид, всё закрыто, всё переменено. Причём в один момент, по щелчку пальца: миллиардные деньги никуда не идут, не крутятся, самолёты остаются на земле, людей не выпускают из аэропортов, оставляют закрытыми на каких-то островах, потому что где-то обнаружился один случай ковида. Нет устойчивости.
Хорошо, давайте поверим в ковид, в то, что есть такое заболевание. Часть людей верит — лучше ли им от этого, не знаю. Часть не верит. Одни верят в прививки, другие не верят. Получается множественный кризис веры: непонятно, во что можно верить.
Это трудно, потому что верить в какую-то большую разумную сущность, которая всё организовала, за всё отвечает и на которую можно полагаться, — базовая потребность. И тогда мы имеем то, что имеем: возрастание обращений к психотерапевтам. Практикующий психолог или психотерапевт может быть тем человеком, на которого можно полагаться, которому можно верить, куда можно поместить свою веру.
Но это не так просто. Самое важное здесь то, что психотерапевт тоже человек. Он тоже подвержен всем этим весьма странным веяниям времени, и ему тоже нужно на кого-то опираться, выстраивать эту систему. Можно выстроить веру в отношении какой-нибудь психотерапевтической системы. Например, верить в гештальт. Я сам гештальтерапевт, поэтому мне проще об этом говорить: вера в святой гештальт, опора на него — гештальт поможет. Но это трудно подтверждаемая вера: непонятно, как именно он поможет и поможет ли вообще.
Кто-то считает, что этот великий гештальт — это эмоции человека, и поэтому нужно в первую очередь отслеживать, замечать чувства другого человека. Кто-то опирается на великие святые книги — DSM-5, например, или МКБ-11, пересмотр МКБ-10. Но на самом деле это мнение отдельных людей, не больше того. Никакого ясного, чёткого и понятного диагноза в действительности нет. Есть попытки людей придумать что-то и сориентироваться в мутном мире, где всё меняется.
Ещё двадцать лет назад я не мог себе представить, что люди будут всё время ходить в масках, протирать двери и так далее. Таких людей я видел в клинике: это нормально, мезофобия, страх заразиться, запачкаться. А теперь весь мир такой. Что это? Я думаю, что в наши времена это называлось бы массовым психозом. А затем возникает какой-то другой массовый психоз.
Психоз даёт возможность на что-то опираться, во что-то верить. Поэтому в ситуации неопределённости психоз — это выход: проще сойти с ума, найти врага и бороться с ним, например выбрать параноидальный выход. Или убегать от этого врага, делать что-то ещё. Поиски веры, поиски того, на что можно опереться в мире, — важный фактор сегодняшнего дня. А веры всё нет.
Кому верить: одному блогеру, другому, третьему? Или созвездию блогеров и корреспондентов, которое называется информационным пузырём? Люди живут: один — в одном информационном пузыре, другой — в другом. У одного одни злодеи, у другого — другие. И всё это устроено не в реальном, а в виртуальном мире.
Реальный мир простой и неприглядный. В фильмах редко просто выходят с камерой и снимают всё как есть, потому что это некрасиво. Чтобы было красиво, нужны хорошие камеры, специальное расположение предметов. Даже если фотографируют еду для ресторана, то это не реальная еда, которую будут есть люди, а специально подкрашенные куски пластика или что-то ещё несъедобное, но производящее сильное впечатление.
Реальная кровь некрасива — её никто не снимает, снимают кетчуп. Реальная смерть уродлива — её тоже никто не снимает. Зачем снимать это уродство? Нужно какое-то зрелище, «цыганочка с выходом». И это ужасно, потому что голова людей наполнена виртуальным киношным миром, который на самом деле не соответствует реальности.
С точки зрения психолога, который смотрит на происходящее, это большая схватка, своего рода мировая война между виртуальным и реальным мирами. Виртуальный мир — это множество замечательных идей о том, как нужно бороться за равенство, бороться с такими злодеями или другими. Весь этот виртуальный мир состоит из сказочек. А есть реальный мир — неприглядный, движущийся своим путём, развивающийся. И для него виртуальное воздействие, даже самых удивительных сил, — как слону горошина. Он всё равно движется своим путём, независимо от того, кто что нагнетает, в чём убеждает и что предоставляет.
Для людей, воспитанных в ситуации цензуры, это большое разрушение веры: не всё, что говорят по телевизору и снимают блогеры, правда. Скорее, почти ничего. Потому что даже правда всегда приукрашена и уже поэтому находится на грани с неправдой.
В этом иллюзорном мире, в котором живёт, например, параноик, сейчас находимся и мы. В этом смысле черты паранойи становятся массовыми. Массовый психоз овладевает громадным количеством людей. Люди всерьёз обсуждают применение ядерного оружия, необходимость куда-нибудь съехать и прочее. Этот массовый психоз только усиливается.
Я, конечно, шизофил, но не понимаю, как может быть вылечено это общество — всеобщее, мировое общество, человечество. Развивается действительно массовый психоз, и он опасен своими убийственными и самоубийственными решениями.
В те времена, когда я приходил в область психического нездоровья людей, существовал, например, такой критерий: если у человека суицид завершённый, то есть самоубийство осуществлено, то это, скорее всего, шизофрения. Если же это демонстративное поведение, как у пограничников, смертельные исходы тоже бывают, но по ошибке, случайно.
Это те самые эпизоды, когда бригада скорой помощи приезжает на вызов по поводу отравления. Человек отравился, мужчина или женщина — неважно. Бригада поднимается на шестнадцатый этаж, потому что лифт не работает, чтобы откачать этого человека. И медик может сказать: «Ну ты идиот, что ли? Открой окно да выпрыгни. Чего таблетки-то глотать?» Они только что на шестнадцатый этаж влезли, и цинизм позволяет им так говорить.
Психоз действительно опасен. Что сейчас самое опасное? Я думаю, самое опасное — народ. Поэтому нужно держаться поодиночке, не примыкать ни к каким действиям. Именно массы подвержены массовому психозу.
И тогда наша работа оказывается очень важной. В этом смысле мы противостоим мировым тенденциям к массовому психозу. Почитайте новости: шизофрения отдыхает по сравнению с этими новостями.
Простраивать разумные планы на жизнь тоже становится довольно сложно. А в нашей работе многое построено на планах. Чтобы осуществлять психотерапевтическую работу, мы выстраиваем некоторые стратегии, с которыми работаем дальше. Тогда понятно, что происходит на каждой отдельной сессии: она помещается в продолжающуюся стратегическую разработку, в продолжающийся план работы.
Сейчас это трудно. Например, перемещение людей. Мне в этом смысле хорошо: у меня не было времени, и вся моя частная практика только онлайн. Я уже несколько лет не принимаю в кабинете и пока не планирую возвращаться к кабинетной работе. Но у кого была очная работа, работа в кабинете, а клиенты переместились, тем приходится переходить в онлайн — со всеми его особенностями и сложностями.
Онлайн требует большой работы воображения, и от этого действительно устаёшь. Как мне протестировать реальность: вы здесь действительно присутствуете или рядом есть кто-то, кого не видно? Я не знаю. Сейчас я просто сижу в одном из кабинетов перед планшетом и рассказываю некоторые свои мысли. Вот такая реальность.
На планшете есть несколько картинок: я не стал выключать мозаику и смотрю на тех, кто виден. Так я хотя бы могу ориентироваться, слышите вы меня или нет. Иначе всё выглядело бы очень странно.
Важно соблюдать саму процедуру. Важно, чтобы были определённые ритуалы, поддерживающие ощущение сакральности. Ритуал — это ещё одна форма, на которую можно опираться. Например, человек совершает утреннюю молитву на рассвете: он встречает день молитвой, и в этом смысле ему есть на что опереться в мире.
Это очень похоже на ситуацию, когда клиент приходит к терапевту раз в неделю в определённое время. Это и есть ритуальная рамка психотерапевтической работы. Она позволяет удерживать внутри это жидкое содержимое сакральности — ту сакральность, которая позволяет надеяться, что-то планировать даже тогда, когда окружающий мир этого не поддерживает.
В тяжёлые времена наша возможность, как практикующих психологов и психотерапевтов, удерживать эту рамку по времени, месту и всем остальным параметрам — очень важный элемент работы. Для меня вершина психотерапевтического процесса — малая группа. Это такой размер и такое состояние людей, которое позволяет противостоять массовому психозу.
Если малая группа переходит в большую, ещё, может быть, можно удержаться. Но если она превращается в толпу, то всё: вы слились с каким-нибудь массовым психозом — одним, другим или третьим. Поэтому малая группа — очень важная вещь, своего рода основа гештальтистского ритуала.
Обучение гештальтерапии базируется именно на группах. Конечно, к нему прибавляется индивидуальная работа, и без неё это уже не то. Но приобщение к определённому направлению связано с тем, что существуют устойчивые группы со своими групповыми феноменами. Это группы, которые развиваются много лет, проходят через массу кризисов, и эти кризисы веры как-то проживаются внутри.
Это может быть кризис веры в книжку, которая очень хорошо зашла человеку, в какие-то понятия, в существование суперсистемы психотерапии. Например, в тот же Гештальт, который всех излечит и исцелит, как добрый доктор Айболит. Масса таких кризисов веры может быть прожита и пережита в длительной групповой работе.
Поэтому важны определённые групповые ритуалы, церемонии: сохранение временных рамок, устойчивости группы, одного и того же состава людей в течение длительного времени. Если состав всё время меняется, мы каждый раз проходим первые кризисы — например, кризис желания понравиться, такой мондшеринг. Потом снова желание понравиться, и так мы остаёмся на самой начальной стадии пути.
Для группы важно и то, что тысячелетиями вырабатывали служители различных ритуалов, прежде всего религиозных. Религия была попыткой создать универсальную систему, способную, с одной стороны, противостоять массовому психозу, а с другой — иногда и вызывать его. Вспомните, например, крестовые походы.
В этом смысле важно доверять служителям, даже не верить им, а доверять сакральности. Доверять тому, что в самом процессе содержится его суть. Суть терапевтической группы — просто в том, что есть эта терапевтическая группа и соблюдаются определённые правила. А я, как ведущий, выступаю блюстителем этих правил. Моя задача — поддерживать пространство таким, чтобы оно могло работать.
Терапевтическая работа — не только лечение, хотя лечение тоже важно. Это забота о людях, работа со здравлением пространства. Потому что само пространство может оказаться уже действующим, работающим.
Важно и отношение к своей работе как к чему-то сакральному. Я видел это в творческих специальностях: когда люди верят в то, что они творят и делают. Играют ли они на музыкальных инструментах, создают композицию или джаз, рисуют, делают скульптуру, режиссируют постановку — они верят в этот процесс. Иногда настолько, что кажутся высокомерными, словно говорят: «Вы просто не понимаете».
Может быть, высокомерие психотерапевтов тоже присутствует — со стороны людям, не связанным с психотерапией, виднее, как это воспринимается. Но, возможно, оно в какой-то мере оправдано, потому что позволяет оставаться дееспособным. Это такое же высокомерие, как у художника.
У Сальвадора Дали, точную цитату сейчас не вспомню, была фраза о гражданской войне в Испании: кругом разрушенные дома, трупы людей и животных, собаки, которые их грызут, грязь, вонь — но как это эстетически выдержано. В этом и есть высокомерие художника. С одной стороны, он видит весь этот кошмар, но красота, эстетическая форма оказываются для него важнее непосредственной эмоциональной, аффективной составляющей. Это своего рода выход из аффекта. А с аффектом кашу не сваришь, поэтому его нужно как-то ограничивать и разбираться с ним.
Поэтому я сторонник аполитичности психотерапевтов и такого анархического индивидуализма. Я поддерживаю индивидуальные решения клиента и так же отношусь к себе. Может ли у меня быть какая-то позиция? Может. Но если позиция меня захватывает, я становлюсь недееспособен. Если я вывешиваю какой-то флаг, я уже недееспособен: значит, я в аффекте и не могу адекватно оценивать происходящее. Фактически я обозначаю себя как человека в состоянии психоза.
Есть и другие способы оказаться в таком состоянии. Например, в психотерапии существует опасность алкогольной зависимости. Я знаю хороших терапевтов, психотерапевтов, психиатров — психологов, пожалуй, меньше просто потому, что они позже занялись этим делом, — которые спивались. Это основная беда у психоаналитиков. Если посмотреть старый, немного занудный многосерийный мультфильм «Доктор Кац», «Доктор Кошкин», там показано вполне обычное времяпрепровождение психоаналитика: пошёл в бар и напился. Такое нормальное вечернее поведение.
Поэтому следите за собой, чтобы не оказаться подверженными какой-то страсти. Страсть, одержимость заменяет веру. Если я схватил в руки меч, дальше я верю в этот меч: он заменяет мне веру, и я готов всех порубить в капусту. Следите, чтобы не попадать в аффекты, в панические состояния: «Всё пропало, кошмар, надо куда-то бежать». Понятно, что в некоторых случаях такой аффект очень силён.
Гештальтерапия хороша тем, что в ней не нужно особенно ни во что верить. А как быть психотерапевту, который верит, который религиозен? Да нормально быть. Вся штука в том, чтобы эта вера не превращалась в разящий меч, а была скорее согревающим теплом. Чтобы не было пропагандистской ажитации.
Важно поддерживать веру в состоянии, похожем на веру маленького ребёнка в маму. Он может временами рассердиться, попытаться стукнуть, обругать, но всё это происходит на фоне веры в то, что мама есть и, если случится что-то серьёзное, она поможет.
Спасибо большое за ваше выступление, за ваш доклад. Для меня это в какой-то степени ответ на вопрос о том, не стала ли в наши времена другой этика. Когда начались все эти события, во многих профессиональных сообществах шли очень бурные обсуждения, случился даже некоторый раскол. Многие говорили, что теперь другая этика, что психолог не может позволить себе мета-позицию и обязательно должен быть на чьей-то стороне.
Я слышала много историй о том, как не складывались альянсы, как специалисты не могли консультировать, как происходили прямые разрывы с клиентами. Ваши слова я слышу так: именно мета-позиция держит нас. Правильно ли я понимаю? Я очень благодарна вам, потому что мне это тоже созвучно. Но когда происходят такие бурные обсуждения, начинаешь сомневаться: прав ли ты.
Мне кажется, когда происходят бурные обсуждения, людям стоит быть критичными к себе и сказать: раз я сейчас в таком состоянии, то лучше не буду работать. Если я сейчас гражданин — ну, вперёд.
