Желание власти

Очень волнительно, что людей много и зал большой. Я тронут и благодарен организаторам, что выделили такой зал, хотя это, конечно, увеличивает степень волнения. Меня сейчас успокаивает то, что я с ноутбуком, а в ноутбуке у меня много цитат. Я решил взять с собой разные цитаты, которые мне нравятся, чтобы озвучивать мысли умных людей.

Наверное, нужно сказать небольшое вступительное слово: о чем будет доклад и почему эта тема меня заинтересовала. Чуть-чуть я уже сказал об этом на представлении. Доклад называется «Желание власти». Это название можно услышать и распознать двумя способами: как «желание власти» и как «желание власти». Жена сказала мне этого не говорить, потому что на представлении это звучит сложно и непонятно. Но я буду говорить именно с двух сторон.

Сначала — о том, как у терапевтов существует желание власти: как оно возникает, как постоянно присутствует, несмотря на наши попытки выработать теории, которые могли бы нас от этого предохранять. Соблазн все равно остается. И это не что-то плохое, с чем обязательно нужно бороться или что-то делать. Но здорово, если нам удается это осознавать.

Вторая часть возникла уже в процессе подготовки доклада. Я надеюсь, что успею до нее дойти. Это не будет разговором о политике или об органах власти. Речь пойдет о типах власти, существующих в обществе в разные времена, о том, что власть как явление в разные исторические эпохи устроена по-разному. Ближе к концу я надеюсь поговорить о том, как мы, психологи, возможно, даже сами этого не зная, оказываемся достаточно сильно причастны и включены в некоторые процессы, связанные с властью.

Это такой план, надеюсь, удастся его осуществить. Невозможно обойтись без маленького мысленного эксперимента. Ничего сложного делать не нужно, но я все-таки решил его провести.

Возможно, здесь есть люди, которые работали или работают на агрегаторах, в психологических центрах. Представьте ситуацию — возможно, она уже случалась с вами. Ваш агрегатор, центр или другой посредник между вами и клиентом сообщает, что разработал, возможно, с помощью ваших коллег, определенный психологический опросник, тест или батарею тестов. Теперь все клиенты будут проходить эти тесты при регистрации для обращения в терапию.

Вы к этому не имеете отношения, но вам предлагают, возможно, даже настоятельно, перед началом работы ознакомиться с результатами тестирования. Представьте это и честно ответьте себе на вопрос: согласились бы вы просто прочитать результаты теста? Я понимаю, что вы чувствуете подвох в моих словах. Давайте просто запомним этот эксперимент. Напомните мне к концу лекции или, может быть, вы сами его вспомните, и тогда мы сможем об этом поговорить.

Начну с эпиграфа. Я обещал, что будут цитаты. Это современный российский философ Гленка Силова, которая работает в МГУ, пишет книги и ведет телеграм-канал. Мне нравится, что теперь цитаты философа можно брать из его телеграм-канала. Сначала она цитирует Сартра:

«Как писал Сартр, желание познавать, каким бы незаинтересованным оно ни казалось, является отношением присвоения. Познание — это одна из форм, которые может принять обладание».

Дальше она пишет уже своими словами:

«Когда мы понимаем, мы присваиваем себе. Мы начинаем обладать, обретаем власть. Это не только этимологические игры. Понимание имеет глубинную связь с властью. По меньшей мере, когда мы владеем идеей, мы можем многое с ней сделать: повернуть так и этак, проинтерпретировать по-своему. Мы присваиваем себе идею, она становится нашей».

Сартр называет это пищеварительной философией. Но власть над идеей, как и над миром, препятствует подлинному пониманию и познанию. Властвуя, ты больше не познаешь, ты закрыл себе путь к дальнейшему пониманию. Твой мир стал твоим, но перестал быть миром как таковым. Мир как таковой нельзя ни понять, ни присвоить, ни сделать предметом власти.

Мне стало интересно разобраться, почему основатели гештальт-подхода с самого начала совершили столь радикальный поворот по некоторым пунктам, которые спустя много лет вызывают у нас вопросы. Например, один из серьезных вопросов — интерпретация. Это хорошая, приятная вещь: ты видишь что-то, связываешь одно с другим, говоришь, понимаешь. Причем часто понимаешь совершенно очевидно: ну конечно, вот оно так. И об этом хочется сказать.

Второй связанный с пониманием вопрос — диагноз и диагностика. Я сразу хочу отделить психиатрические диагнозы от огромного количества диагнозов, так или иначе относящихся к области психологии. Это и большое психоаналитическое поле, и множество промежуточных диагнозов, которыми пользуются далеко не только психиатры. Их много, и они становятся частью повседневной жизни и сознания. Диагноз — это тоже форма понимания: называние, в которое что-то помещено.

Вначале я буду обращаться к книге «Теория гештальттерапии» Перлза, Хефферлайна и Гудмана, потому что, как мне кажется, там есть важные для нашей темы вещи.

«Тот факт, что гештальт обладает специфическими психологическими качествами, очень важен для психотерапии, поскольку обеспечивает нас автономным критерием глубины реальности переживания».

Запомним: автономным критерием.

«Теории о нормальном поведении или приспособлении к реальности можно использовать только в исследовательских целях».

Это довольно мощное заявление. Теории о нормальном поведении, то есть все, что описывается через норму, критерий, диагноз и так далее, — только в исследовательских целях.

Дальше авторы говорят о критериях: когда фигура тусклая, запутанная, без грации, без энергии, мы можем быть уверены, что не хватает контакта, и так далее. Нам предлагают ориентироваться на очень необычные, эстетические критерии. Обращать внимание не на то, как человек себя ведет и поступает, а на то, как он, условно говоря, звучит: как звучат его слова, в какой форме и с какой интонацией они произносятся, как соотносятся его поза и слова, насколько они наполнены энергией или не наполнены.

Конфликты, связанные с психосексуальным развитием и внутренними драйвами, в психоаналитической традиции сталкиваются внутри человека, а социальное оказывается не столь важным. Для того времени поворот к социальному был довольно революционным. Бочан пишет, что отход от психоаналитической традиции тех времен — я подчеркиваю, именно тех времен, — был связан в том числе с политическими разногласиями.

Перлз, а позже Гудман говорили о важности социальной позиции, активности и изменений во внешнем мире. Это было выражено и в теории. Фрейдистская теория, например, интерпретировала определенные социальные взгляды так: вы высказываете какую-то позицию, а вам говорят, что вы думаете так потому, что у вас конфликт с отцом. Именно за это фрейдистов критиковали. В этом месте был серьезный раскол и серьезные дебаты.

Эти цитаты я привожу в новом переводе, который сейчас делается. Не думаю, что он сильно отличается, но читаю по нему. Есть еще один важный и интересный момент, который мне помог лучше разобраться в этой теме. Миллер в предисловии к «Теории гештальттерапии», изданной в 1994 году, разъясняет значение идеи орального сопротивления.

«Смена акцента с анального сопротивления на оральное подразумевает другую перспективу: возможность отказываться так же свободно, как соглашаться, бунтовать, как и уступать, поднимается из темных глубин к области рта, которым едят, жуют, пробуют на вкус, говорят, иногда и любят. Иными словами, в более очевидное место встречи человека и мира. Перлз еще не сформулировал концепцию границы контакта, ему только предстояло это сделать, но первые семена этой идеи были заложены уже здесь».

Потребность учиться в основном через интроекцию, идентификацию с заботящимися и дисциплинирующими взрослыми и подражание им заменяется самоопределением гораздо раньше, чем утверждали фрейдисты. Перлз говорит: все происходит раньше, на оральном этапе. Когда ребенок берет или не берет грудь, отказывается, мотает головой — это уже его активность, субъектность, позиция.

По мнению Перлза, поддерживать стремление ребенка выйти за пределы интроекции на раннем этапе не значит обрекать его на варварство, как считали фрейдисты. Это уважение естественного саморегулирующегося процесса здорового развития. Миллер довольно остро пишет: если в этой картине есть что-то варварское, так это попытки тревожных или властных родителей и педагогов необоснованно вмешиваться в природу.

То есть речь идет об активности ребенка, об агрессии. Именно вокруг агрессии велись серьезные дебаты. Если брать ранний классический фрейдизм, агрессия часто прочитывается как нечто, что должно быть цивилизовано. Я люблю читать клинианские тексты: там маленький ребенок иногда предстает как зверюга, который хочет разорвать мать. Это интересное и ценное чтение. Но гештальтистское понимание, зарождающееся у Перлза уже в те времена, конечно, другое: он понимает агрессию в гораздо более конструктивном ключе.

Еще немного из той же книги:

«Самоугнетение оценивается обществом как характер. Человек с характером не поддается слабости. Эта слабость в действительности представляет собой спонтанный эрос, сопровождающий любое творчество. Он может управлять своей агрессией для утверждения своих идеалов. Идеалы — это нормы, с которыми он смирился».

Вслушайтесь: идеалы — это нормы, с которыми он смирился.

«Антисексуальное общество, основывающее свою этику на характере, приписывает любое достижение подавлению и самоконтролю. Но грация, теплота, внутренняя сила, здравый смысл, веселость, трагедия — все это невозможно для людей с характером».

Это 1951 год. Это говорят Перлз, Хефферлайн и Гудман в «Теории гештальттерапии».

Можно задаться вопросом: все-таки прошло 75 лет, может быть, все уже изменилось? На мой взгляд, нет: эти идеи развиваются. Для подтверждения можно обратиться к Франчесетти и его статье 2022 года об эстетике неопределенности. Он пишет, что в рамках этой теоретической схемы эстетическая чувствительность терапевта является ключевым фактором успеха терапевтической интервенции. Гештальттерапию действительно можно рассматривать как самостоятельный эстетический процесс, следующий внутренним эстетическим критериям.

Мне было важно увидеть и убедиться, что эти идеи продолжаются: идея автономности и идея о том, что мы опираемся на нечто, возникающее конкретно в ситуации клиент-терапевтического контакта, в кабинете. Франчесетти пишет:

«Я и другой — это непрерывные, непрекращающиеся процессы, возникающие из недифференцированного основания, где они еще не определены».

Обратите внимание на идею о том, что нечто возникает в ситуации и исчезает в ней. Эта вторая часть особенно важна. Возникла какая-то музыка, которую мы услышали, музыка разговора, диалога, — а потом она разрушилась, исчезла. Мы, конечно, хотели бы ее как-то ухватить, но по определению не очень можем это сделать, потому что она возникла из конкретной ситуации.

Здесь можно подвести промежуточный итог в связи с вопросом власти. Эстетические критерии — критерии автономные, и слово «автономия» для нас важно. Второе — акцент на форме, а не на содержании.

Гештальтисты вполне осознанно и логично, исходя из своей теории, не стали прибегать к эдипальной метафоре, всегда обращались с ней аккуратно. Эдипальная метафора — это разговор о маме, папе и так далее, то есть о некоторой структуре, которая как будто должна быть такой. Понятно, что здесь всегда есть множество оговорок: эдипов конфликт все проходят по-разному и так далее. Но гештальттерапевты, а позднее и философы, вторившие им в 1970-х годах, опасались следующего: как только мы задаем некую структуру, она может быть использована для эксплуатации.

Кстати, с этим связан вопрос, который часто задают: где теория развития в гештальтподходе? Она очень нужна и необходима; дело не в том, что она не нужна. Скорее, важно понять, почему теория сложилась именно так. Как только мы говорим о периодизации или о примерной правильной, возможной структуре отношений, мы попадаем в место, где это может эксплуатироваться. Может и не эксплуатироваться — это важно подчеркнуть. Не в том смысле, что сама по себе структура плоха. Скорее, если задуматься, почему выстраивалась наша теория и почему какие-то вещи как будто были из нее выброшены, становится понятен их социальный, философский и политический фон. И да, жалко, что некоторые вещи были выброшены, но этот контекст позволяет понять такой выбор.

Следующий пункт — акцент на процесс, а не на структуру, на процесс, а не на топологию. Если посмотреть на ключевые идеи гештальтподхода — функцию, цикл контакта, — все это описания процессов. Топологическая структура, например, — это модель, в которой Фрейд описывает бессознательное, предсознательное, сознательное и так далее. Понятно, что это метафора, но она говорит: вот это находится здесь, а то — там.

Процессуальный подход утверждает, что ничего нигде не находится статично: все течет, меняется, движется. Все рассматривается как событие и как процесс. Это тоже можно соотнести с идеей власти и контроля: есть нечто застывшее, а есть нечто текущее, ускользающее.

Акцент на форме близок к этому, хотя это не совсем одно и то же. Если мы обращаем внимание на форму, то смотрим на то, как человек рассказывает, как говорит. Например, человек говорит о своих отношениях с родителями. Акцент на содержании — это акцент на самой истории и на том, что тогда происходило. Акцент на форме — на том, как он говорит об этом сейчас: с какими интонациями, с какой громкостью. Форма — это нечто текущее, создающееся и разрушающееся в моменте; она может меняться в конкретной ситуации.

Когда мы что-то называем, это все равно оказывается процессом. Отсюда следующий пункт: проживание, а не познание и не понимание. В ранней гештальттерапии в какой-то момент Перлз дошел до лозунгов вроде: «Отбрось понимание, разум, ориентируйся на чувство». Это акцент на проживании, которое, конечно, невозможно без обозначений, без называния каких-то чувств. Но с названиями и обозначениями можно обращаться по-разному. Можно видеть в них проявление процесса, который сейчас нужно проявить и назвать, а можно обращаться с ними как с абстракциями, которыми затем оперируют: возвращаются к ним, связывают с чем-то другим и так далее.

Есть подходы, в которых очень серьезное внимание уделяется стенограммам сессий: работе с ними, сопоставлению одной сессии с другой, выстраиванию связей. Не стоит понимать это так, будто подобная работа плоха или не нужна. Речь только об акцентах. Для гештальттерапии важно, что даже в супервизии мы начинаем с непосредственного процесса — с переживания терапевта, который сейчас рассказывает о сессии.

Еще один важный момент — диалог, а не интерпретация, и единое поле. Мы понимаем пространство клиента и терапевта как единое поле, в котором трудно определить, что кому принадлежит. Сейчас об этом много пишут не только в гештальттерапии. Изначально идея контрпереноса понималась как идея того, что нечто вброшено терапевтом в процесс, но представление о поле существенно усложняет такое разделение.

Характерная черта воззрений Лэйнга и Купера — понимание психического заболевания как метанойи. Лэйнг заимствует этот термин у Юнга, который, в свою очередь, берет его из Нового Завета. Метанойя — это понимание процесса как перерождения, трансформации: с тобой происходит что-то плохое, но это одновременно преобразование, движение куда-то дальше. Конечно, в этом они были романтиками и экспериментаторами, местами явно переигрывали, но такая идея существовала.

Важно запомнить: есть психическое страдание и есть личностное преобразование, трансформация. Была идея, что это неотрывные вещи, что они соответствуют и сопутствуют друг другу.

Теперь сделаем отскок в сторону, к вопросам, которые на первый взгляд не относятся к психотерапии. На самом деле потом окажется, что относятся. Был философ Фуко, который размышлял о режимах власти. Для психотерапевтов он особенно интересен еще и потому, что в 1961 году написал книгу «История безумия» — о клинике, о том, как с безумием обращались в разные времена.

Сначала, по Фуко, власть была властью суверена. Есть главный человек, который может казнить, наказывать, пороть, ссылать и так далее. Все его боятся. Это один режим власти. Затем, примерно с XVII века, возникает дисциплинарная власть. Появляются учреждения: армия, школы, больницы, фабрики, тюрьмы. В этот же период возникает психиатрическая лечебница, клиника, больница.

Есть легенда о Пинеле, который приходит туда, где безумцы были заперты, и говорит: «Все, теперь мы будем вас лечить». Это был гуманистический момент: безумцев перестали мучить и убивать, перестали, как на «корабле дураков», просто отправлять в море. Их освобождают, но появляется фигура врача, который теперь полностью управляет их душами, то есть психикой. Это интересный момент: тела становятся свободнее, с людьми начинают обращаться гуманнее, но возникает человек, который получает власть над тем, что происходит с их душой.

Третий режим власти, особенно заметный в XX веке, — так называемая биовласть. Власть начинает заниматься вопросами демографии, статистики, социальных программ, вмешивается в организацию жизни людей. Она не просто дисциплинирует, не просто следит за тем, чтобы все ходили аккуратно, были где-то заперты и соответствовали нормам. Норма приобретает другой характер. Не просто: «Нарушишь — тебя запрут», а скорее: «Смотри, хорошо бы жить вот так, хорошо бы еще вот так». Управление жизнью начинает осуществляться иначе.

Эта философская идея о режимах власти всем понравилась, и затем возникла целая череда философов, которые стали предлагать собственные названия и говорить, что один режим закончился, а начался другой. В каком-то смысле это похоже на психологию: нужно создавать концепции, иначе скучно. Например, стали говорить, что биовласть закончилась и теперь существует общество контроля, где все прозрачно, действует наблюдение и контроль.

В 2016 году начали говорить об инфраструктурной власти: власть встроена в цифровые платформы, которыми мы все пользуемся. Не в том смысле, что там обязательно что-то запрещают. Например, есть алгоритмы, которые что-то показывают, а что-то не показывают, — это тоже способ власти. Говорят об алгоритмической власти, платформенной власти, биополитике данных, геймификации власти. Идея геймификации, сформулированная в 2021 году, звучит так: современное общество превращается в игру, где власть действует через награды, уровни и мотивацию.

Наверное, вы слышали, что уже около двадцати лет назад в корпорациях стали внедрять геймификацию: работу устраивают так, как будто это игра, и разрабатывают ее примерно по игровым принципам.

Что здесь важно? Режимы власти меняются следующим образом. Сначала власть, очень давно, персонифицирована: есть страшный, злой человек, который накажет, и он же является носителем нормы. Затем персонализации становится меньше: это уже не один человек, а разные институты. Норма сначала распределяется между ними: приходишь в школу — тебе говорят, как надо делать; в армии говорят, как надо делать; в больнице тоже говорят, как надо делать.

Постепенно, в XX веке, норма проникает внутрь. Идеи самоконтроля, ответственности, самоотчета становятся важнейшими основаниями современного общества. Если очень утрировать, это можно выразить так: «Ты же знаешь, что нужно делать. Ты же нормальный, цивилизованный человек». Или, ближе к нашему языку: здоровый, осознанный, ответственный, амбициозный, целеустремленный. Норма теперь внутри. И для властителя это удобно: не нужно так много внешнего надзора.

Дальше социологи и философы начинают говорить о психологическом обществе. Николас Роуз в 1985 году пишет книгу «Управление душой». Они замечают, что раньше был, например, религиозный человек: он представлял и идентифицировал себя в рамках религии. Мог быть человек коммунистический или какой-то еще. А теперь, похоже, появился новый человек — психологический.

Это значит, что человек опознает и описывает себя в психологической терминологии, а также представляет себя другому человеку через нее. К вам приходят клиенты и говорят: «У меня ПРЛ, СДВГ, тревожность. Я был в абьюзивных отношениях». Идея «контролируй себя сам», на мой взгляд, соединяется с психологическим обществом. Если раньше человек контролировал себя в моральных категориях — хороший, добрый и так далее, — то теперь он может контролировать себя в категориях психического здоровья.

Вернемся к Бён Чхоль Хану. У него есть работа «Общество усталости», а в ней эссе «Нейрональное насилие». Он пишет достаточно эффектно:

«Нейрональные заболевания, такие как депрессия, синдром дефицита внимания и гиперактивности, пограничное расстройство личности, синдром эмоционального выгорания, определяют патологический ландшафт начавшегося XXI столетия. Они не инфекции, а инфаркты, обусловленные не негативностью другого, а переизбытком позитивности. Поэтому они ускользают от любого иммунологического метода».

Он пишет, что прошлый век был иммунологической эпохой — эпохой, в которой ясно разделялись внутреннее и внешнее, друг и враг, свое и чужое. Атака и защита определяли иммунологическое действие. Здесь он использует сложную метафору, но она может быть полезна. Раньше мы жили в метафоре иммунной системы: есть мое, есть чужое. Чужим мог быть человек, политика и так далее. Когда чужое приближается, мне страшно, со мной что-то происходит, и я начинаю защищаться, бороться или, наоборот, не защищаться.

Он считает, что произошло серьезное изменение. Сам он об этом прямо не пишет, но я так его понимаю в связи с психологической культурой, о которой мы говорили. Когда я читаю современную психологическую литературу — скорее даже посты в соцсетях, — у меня возникает ощущение, что это почти никогда не звучит как что-то пугающее или чуждое. Напротив, это описывается как нечто легкое, распространенное, почти всеобщее. Оно нормализуется.

В этом много прекрасного, особенно в смысле дестигматизации. Но происходит и другая вещь: это перестает описывать нечто чужое, чуждое и непонятное. Когда я периодически заглядываю в психоаналитическую литературу 1950–1960-х годов, я думаю: «Господи боже, как можно так писать о людях?» Сейчас многое из этого просто вычеркнули бы отовсюду. Но в этих текстах есть ощущение, что авторы пишут о каком-то совершенно непонятном человеке.

Современная позиция стремится к нормализации, к распознаванию в другом любого способа жизни, к нахождению этого другого в себе. И, кажется, она становится некой прививкой, которую мы все себе делаем. Когда мы сталкиваемся с необычностью, неясностью, чуждостью, непонятностью, мы уже не переживаем это как другое. Мы не переживаем другого как другого. Бён Чхоль Хан прямо пишет, что другой исчез: все стали немного такими же, как я; все немного похожи, связаны, в каждом есть что-то от меня и что-то мое.

Дальше у него есть довольно спорная, афористичная мысль. За счет этого мы оказываемся перегружены: если исчезает реакция «это не мое, я этого не понимаю, мне это неясно», то все в меня проникает, все я должен принять. И это уже не выбор — принять или не принять. Исчезает иммунная работа, потому что все распознается как свое.

Я вспоминаю тот провокативный эксперимент, который предложил в начале. Думаю о превращении типологий — можно вспомнить Мак-Вильямс, которую гештальтисты почему-то так хотят присвоить, — в нечто более легкое, понятное, «лайтовое». Эта страсть к пониманию приводит к утрате ощущения, что другой существует, что я могу его бояться или вообще не понимать. Приходит клиент — и может возникнуть шок от того, что с ним что-то начинает происходить.

Такой новый тип психологического или терапевтического сообщества предлагает специалисту много соблазнов. Двадцать лет назад, когда я учился на психфаке, я после нескольких попыток понял, что в такси ни в коем случае нельзя говорить, что я психолог: реакция обычно была враждебной, с нападками. Сейчас я тоже знаю, что лучше не говорить, но по обратной причине: «Ой, слушай, мне нужно, давай скажи...» Это интересно. Другой приходит теперь с другой стороны, и это большой соблазн.

Если говорить о власти, то диагноз, который клиент предъявляет или находит у себя — «у меня депрессия», «у меня биполярка», — может быть способом проконкурировать и вернуть себе власть. Власть — это еще и контроль: через диагноз можно контролировать терапевта, говорить ему: «Сюда не ходи, здесь не трогай, потому что у меня диагноз». Мне кажется, это отличная идея для размышления.

В супервизии я часто сталкиваюсь с тем, что терапевт говорит: «Клиент так говорит, а я чувствую, что, если сейчас обращусь к идеям диалога, скажу: “Подожди, я хочу узнать, что с тобой вне диагноза”, — то как вообще можно так говорить в этом дискурсе?» Тогда ты вроде бы не эксперт, отклоняешься от принятой идеи. Это неловко, стыдно, опасно; тебе могут предъявить, что ты чего-то не видишь, не лечишь. И это уже серьезнее.

Власть теперь разместилась в другом месте. Если раньше она была снаружи, то теперь меняется сам способ, которым переживается давление. Лекция началась с цитаты о понимании, и я думаю, что понимание действительно тесно связано с властью. Мы даже говорим: «схватить идею», «ухватить». Как только кто-то что-то понял, он становится знающим человеком: ему нужно доверять, он эксперт, он может рассуждать.

Это происходит с обеих сторон. Со стороны клиента категория — не обязательно диагноз, это может быть типология, — становится способом избежать контакта. Но и со стороны психолога это, безусловно, может быть способом избегания контакта: я присваиваю себе какой-то стимул, даю ему объяснение, и тогда остается темная сторона луны, которая не видна. Например, можно снять с себя ответственность за то, что я делаю: «У меня муж-абьюзер, и я могу делать все, что хочу».

Важно различать самоконтроль и самопринуждение. Если вспомнить Гудмена и PHG, там есть понятие спонтанной активности, которое потом стали называть состоянием потока. Там присутствует серьезная критика принуждения. Или Перлз, говоривший об искусственной концентрации внимания и спонтанном внимании. Я неплохо отношусь к самоконтролю. Но когда я рассказывал об обществе достижений, я имел в виду ситуацию, в которой самопринуждение становится основной формой давления.

Можно подумать о фрилансере. Раньше человек выходил из дома, ехал в офис и говорил: «Там плохой начальник, он меня принуждает». А если человек утром встал, открыл ноутбук — что происходит дальше? Для многих людей меняется место, где располагается давление: оно больше не снаружи, а внутри.

У частных практиков, теоретически, может быть хорошо развит контроль: нет кого-то сверху, кто организует офис. Но это выбор терапевта, связанный с властью и ответственностью. Без самоконтроля невозможно. При этом существует тип терапевта, который несколько дней подряд, не выходя из дома, сидит в онлайн-сессиях. В этом есть почти идеальный способ утратить телесную чувствительность: ты сидишь в онлайне сколько-то часов и превращаешься в машину по поддержке чужого осознавания. Свое осознавание становится не нужно, его даже лучше не замечать.

Наша попытка упорядочить всю информацию, понять, что это такое, и укрепить это в своей власти не равна ответственности. Если мы пытаемся вобрать в себя слишком много, возникает то, о чем пишет Бён Чхоль Хан: усталость, истощение, выгорание.

Но за стремлением быстро все понять и предупредить себя может скрываться сомнение: существует ли вообще внутренний мир? Внутренний мир относится к той зоне, которая остается темной, непредсказуемой, неожиданной. Когда я прихожу с позицией: «Я буду действовать умно, я умный», — тогда нужно спрашивать: какими будут последствия? Мы будем работать, смотреть, учиться этому.

То, о чем вы говорите, очень связано и симметрично отношениям клиента и терапевта. Когда клиент приходит к терапевту, а терапевт готов быть шокированным, испуганным, злым, столкнувшимся с чем-то для себя неясным, — не обязательно говорить об этом вслух, но выдерживать это внутри, — тогда со временем это может быть легализовано и для клиента. Во мне есть области, состояния, хаос, который никак не называется; я все пытаюсь его назвать, но он не называется. И рядом есть человек, который это выдерживает. Тогда я могу допустить это в себе.

Если же происходит обратное, если реакция строится на немедленном уничтожении и схватывании, если все сразу превращается в застывающий кристалл, в кристальное понимание, то желание власти становится попыткой сделать все предсказуемым. Это уже патология.

Диагноз как раз может быть способом справиться с неопределенностью. Но здесь важно разграничивать области. Есть медицина, есть психиатрия, и очень хорошо, что психологи могут с ними взаимодействовать: сейчас есть спецкурсы, можно общаться, сотрудничать. Но важно сохранять разность теоретических и философских позиций, потому что она ценна. Есть люди, которым нужна система психиатрических инструментов, например назначение таблеток. Но когда терапевт забирает эту систему себе, он, на мой взгляд, может потерять то, с чего я начинал, — базовые гештальтистские основания.

Когда ко мне приходит клиент с диагнозом, для меня это повод работать не с диагнозом как таковым, а с вопросом: какой в этом смысл? Конечно, нужно обеспечивать безопасность. Когда человек сталкивается с расширением границ и теряет ощущение собственной власти над собой, диагноз может быть способом эту безопасность восстановить. Власть здесь, вероятно, вторична, а первична тема безопасности.

Мне кажется, чем меньше я могу опираться в контакте на другого, на отношения с ним, на его присутствие и на сам контакт, тем больше мне нужно искать опору в таких объяснениях и категориях.

В разговоре о ненависти важно и то, что терапевт может признавать право клиента на ненависть, но при этом игнорировать происходящее в собственной сфере. Винникотт, например, написал очень интересное исследование о ненависти, которую мать может и имеет право испытывать к ребенку, но при этом, возможно, не замечал или игнорировал многое в своем окружении. Здесь интересно именно это расхождение: признание ненависти как переживания и слепота к тому, как она разворачивается в реальных отношениях.

Если я перестану различать внутри себя свое и чужое, как будто исчезает способность различать и то, что угрожает мне. Тогда в сегодняшнем мире мне как будто нужно восстановить сферу, которая может различать.

Да, это, конечно, очень острая и тонкая тема. Попробую сказать, что я об этом думаю. У нас, у психологов, есть сложная ситуация. Я откликнусь на то, как я тебя понимаю: переживание чуждости, границы, отдельности всегда содержит в себе некоторую агрессивность, потенциальное или реальное отвержение. От этого никуда не деться.

Терапевт может — и, я считаю, важно, чтобы он это умел, — сталкиваться со своим замешательством, непониманием, злостью на клиента из-за чего-то, что пока не может назвать. Какой есть способ справиться со злостью и замешательством? Быстро это назвать и таким образом перестать испытывать. И здесь появляется сложный момент: насколько сейчас допустимо не понимать, говорить: «Мне это непонятно, не близко, мне это не нравится».

Мне кажется, с этим тоже есть сложность. Если обратиться к твоим словам, то хорошо, когда отец, точнее отцовская фигура, может проявлять свою границу, проводить ее, проявлять агрессию — но делать это с уважением и любовью. Если у нас есть такой опыт, когда тебе говорят: «Нет, сюда не заходи. Вот это можно, а вот в это место не надо», — то в этом есть отделение и даже отвержение, но при этом чувствуется любовь и уважение, нет унижения.

Я боюсь, что у многих из нас был другой опыт — в разной степени. Тогда за прочерчиванием границы, ограничением всегда маячит унижение. Я думаю, что те действительно хорошие и важные идеи, о которых я говорил, — дестигматизация, увеличение количества диагнозов, в которых людей распознают и которым могут сочувствовать, — это отличный, замечательный процесс. Мне он очень нравится. Но он тут же…