93. Моховиков Александр. Лекция Кризисы и травмы. 2015.

Есть целый ряд состояний, которые чем-то напоминают кризис, но принципиально от него отличаются. Это прострация, аффект, конфликт, стресс. Депрессию обычно легче отличить от кризиса: депрессию скорее можно рассматривать как кризисное состояние, но все-таки это отдельная тема. Проблема в том, что прострацию, стресс или конфликт, которые мы тоже диагностируем у клиентов, часто путают с кризисом. Клиент может сказать: «У меня сегодня кризис», а если спросить, что было вчера, выясняется, что вчера «кризиса не было», и завтра, скорее всего, «тоже пройдет». Когда человек приносит такие ярлыки, важно разбираться не в слове, а в психологической сущности того, что он называет кризисом, потому что иногда он говорит о чем-то совсем другом, просто использует слово «кризис» как обозначение сильного переживания.

Если говорить о диагностических признаках любого кризиса, первый признак — тотальность. Тотальность означает, что кризис захватывает человека целиком, точнее затрагивает все поля «организм — окружающая среда», как говорил Фернс. В кризисе находится психика человека со всеми соответствующими проявлениями. В кризисе находится тело: человек потрясен, бледнеет, краснеет, возникают достаточно серьезные вегетативные изменения, связанные с кризисом. И любой кризис всегда затрагивает социальную систему человека, то есть систему его отношений с миром. Получается, что все три системы — тело, душа и социум — страдают и находятся в состоянии кризисных переживаний. Если есть кризис, то обязательно есть тотальность.

Отсюда у гештальтерапевтов появляется возможность работать с теми феноменами, которые в кризисе становятся актуальными. Можно работать с физическими феноменами, можно работать с феноменами отношений, можно работать с телом, можно сочетать эти формы работы в зависимости от того, какие феномены проявляются. Тогда действительно речь идет о кризисе. А вот при конфликте или даже при стрессе тотальности обычно нет. При стрессе может страдать тело, могут быть психические проявления, но система отношений остается «там же». Может возникнуть фрустрация, какие-то поведенческие реакции могут напоминать кризис, но это не то. Например, человек возвращается и обнаруживает, что оставил где-то вещь, скажем айфон: неприятно, может быть сильное возбуждение, временно как будто «обрывается» контакт с миром, но потом он восстанавливается. При этом тело не трясет так, как в кризисе, и тотальности нет. Тотальность свойственна именно кризису, и поэтому возможностей работы здесь больше, чем при других состояниях.

Второй важный признак — длительность. Кризис не длится минуты или часы, не длится неделю. Кризис длится месяцы, а может быть и годы. В Талмуде написано, что после смерти близкого человека надо прожить одну весну, одно лето, одну осень, одну зиму. Календарный цикл траура, связанный с потерей, закреплен во многих мировых религиях: это связано с тем, что в кризисе формируются определенные структуры, и кризис — всегда длительное состояние. Поэтому если человек говорит: «У меня сегодня кризис, а завтра его не будет», то это может быть что-то важное и тяжелое, но это не кризис.

Поскольку кризис — длительное состояние, это предполагает, что мы можем не ограничиваться только психологическим консультированием. Мы можем работать с отдельными проявлениями кризиса, но можем и планировать достаточно длительную терапию, если у клиента есть на это возможность. Мы помогаем клиенту проживать кризис так, чтобы он мог совершить «работу кризиса» при нашем посредничестве и соучастии. Невозможно сделать эту работу за клиента: кризис тем и малоприятен, что эту работу делает сам человек.

Фрейд написал важную для науки о кризисах работу «Скорбь и меланхолия», где впервые ввел понятие «работа горя». Горе — частный вариант кризиса, об этом речь еще будет, но сейчас чаще говорят о «работе кризиса» как аналоге «работы горя». Смысл в том, что человек должен совершить эту работу самостоятельно, и длится она минимум несколько месяцев. А мы люди ленивые: работать не любим, а тем более совершать работу кризиса тоже не любим. Поэтому работа кризиса дается с большим трудом.

Почему так трудно? Потому что работа с кризисом — это всегда возвращение к себе, элементарное восстановление чувствительности к рефлексии. А встречаться с собой мы не любим. Когда встречаемся, там «одно говно», как сегодня с утра говорили на шеринге. При этом «свое говно не пахнет», и иногда даже мило, по-детски и трепетно к нему относишься, но все равно встречаться не хочется. С кем-то другим хочется, а с собой — нет. И по другим основаниям работа кризиса может серьезно задерживаться, об этом еще будет сказано, а пока важно завершить основные признаки кризиса.

Третий признак — динамичность. Кризис — не стабильное состояние, а процесс, который длится во времени: он когда-то начинается и когда-то завершается. Нет кризисов-континуумов, которые начались и никогда не заканчиваются. Другое дело, что кризисов может быть много, и тогда кажется, что жизнь — сплошной кризис. Но это не один бесконечный кризис, а один часто сменяется другим.

Процессуальность кризиса предполагает, что у него есть фазы, которые сменяют одна другую. Обычно выделяют четыре основные фазы. Первая — фаза шока, ее иногда называют фазой растерянности. Вторая — фаза гнева и бессилия. Третья — фаза страдания. Четвертая — фаза интеграции. Чтобы эти фазы проработать или прожить, и нужна работа кризиса. Кризис развивается во времени так, что фазы не всегда идут строго «ступеньками»: первая фаза еще не закончилась, а уже пересекается со второй; вторая еще не завершилась, а возникает третья; затем — четвертая, интеграция. Смысл работы кризиса в том, чтобы человек, например в течение года, если речь идет о гибели или смерти другого человека, прожил эти четыре фазы.

Если человек уже переживал смерть другого, он все равно будет находиться в фазе шока: он будет мало что осознавать. Но сохраняющийся интеллект может предлагать ему некоторую модель. Как будто внутри звучит: «Ну да, побудешь в фазе шока пару месяцев, соображать ничего не будешь, функционально будешь таким, на автоматической активности. Потом будет много злости, но она тоже не задержится, будет сменяться бессилием, и так далее». То есть если кризис уже проживался, функция Personality как будто дополняет происходящее и дает материал, который уже есть в распоряжении человека. Когда буйная функция Id начинает «пинать» аффектами, функция Personality при имеющемся опыте сообщает некоторую информацию: «Не кипишись, не волнуйся так сильно, это трагедия, но как прожил в прошлом, так и сейчас проживешь». В этом смысле работа кризиса, как творческое приспособление, делает нас более свободными в обращении с темами, с которыми мы сталкиваемся в жизни.

Это не значит, что любой кризис проживается стереотипно. В каждом кризисе есть что-то новое, чего мы никогда не переживали, и там есть что делать. Это не просто перенос опыта «один в один». Но некоторые основы, некоторое знание «свитов», которые находятся в функции Personality, постепенно раскрываются, раскручиваются, и мы как будто «читаем» про то, что с нами происходит.

При травме в этом смысле все хуже. Если кризис ведет к реорганизации, то травма ведет к дезинтеграции личности. Травма порождает травматическое развитие и, если утрировать, ведет к дезорганизации, к условному «личностному распаду». Если кризис — это вариант, когда мы можем одно видение жизни заменить другим, то при травме разбивается зеркало мировоззрения. Разбитое зеркало никогда не станет целым. Даже при упорной длительной работе с травматическим клиентом, которая длится не месяцы, а годы, иногда десятки лет, мы можем попытаться собрать кусочки разбитого зеркала. Хорошо, если зеркало разбилось на два-три кусочка: их нужно найти, потом как-то «приклеить», и все равно полости между кусочками останутся.

Работа с травматическими клиентами — серьезный вызов нарциссически ориентированным терапевтам, которые берут на себя невыполнимые задачи. Это как начать работать с психозами с фантазией «вылечу от шизофрении», а потом первый приступ шизофрении ввергает терапевта в жуткое бессилие и беспомощность, вплоть до синдрома сгорания, потому что поставленная задача оказывается невыполнимой. Поэтому в работе с травмой важно ставить реально посильные задачи. Иногда задача — сохранить статус-кво: если вы не нашли всех кусочков, вы их не скрепили, и какие-то кусочки могут выпадать. Хорошо бы закрепить в этом незавершенном пазле те кусочки зеркала, которые уже найдены и хоть как-то восстанавливают целостность клиента. Если метаться за новыми кусочками, то те, что были прикреплены не очень надежно, могут распадаться.

Если уйти от метафоры, то этот деструктивный путь развития травмы называется посттравматическим стрессовым расстройством, или посттравматическим стрессом. У него есть разные пути, по которым начинает разрушаться организм человека. Это могут быть личностные расстройства, вплоть до психопатии, связанные с дезинтеграцией и диссоциацией личности. Это появление диссоциативной личности, в крайнем варианте — множественной личности. Это уязвимость и большая частота психотических расстройств при посттравматическом стрессе. Это усиление деструкции в виде явных форм саморазрушающего поведения, прежде всего суицидов. Это личностная деструкция в виде формирования так называемой фанатической формы поведения, для которой лечения нет. Это телесное разрушение — деструкция тела в виде самой разнообразной психосоматики. В этом смысле затрагиваются все составные части организма: и социальные, и телесные, и психические.

Если говорить о том состоянии, в котором мы находимся, например, переживая кризис в стране, то это похоже на переходную фазу между фазой шока и фазой гнева-бессилия. Мы еще толком не разозлились и толком пока свое бессилие не почувствовали. При этом нас все время усиленно «пихают» в сторону фазы страдания. Наличие сакральных жертв — форма, которая традиционно существовала и не возникла сейчас: с языческих времен приносилась сакральная жертва, и это облегчало процесс горевания всему остальному племени. Сакральные жертвы в виде «небесной сотни», «одесских шашлычков» пока не помогают ни в одну, ни в другую сторону. Мы пока не дошли до страдания, но страдать еще будем и будем достаточно долго.

Хотя сейчас все усиленно работают с травмой, травматического развития событий мы тоже пока не достигли. Например, за прошлый год, если замечаете, по факту у нас начинается эпидемия суицидального поведения: люди пишут письма, появляются массовые проявления, и это становится отдельным тревожным феноменом.

Травма, как правило, «обкладывается» мощными вариантами защиты, даже в аналитическом смысле: прояснение, или, скорее, своеобразная «консолидация» с травмой. Тогда травма где-то внутри нас живет, и добираться до нее иногда получается только через длительную терапию. О феноменах шока и травмы мы еще будем говорить отдельно.

Теперь о видах кризисов, с которыми мы сталкиваемся в психологической работе. Первый вид — хорошо вам знакомые возрастные кризисы, или кризисы развития. Все психологи проходили возрастную психологию. Эти кризисы считаются нормативными: их источник чаще базируется не в окружающей среде, а внутри самого человека. Особенности развития организма таковы, что предполагают относительно спокойные периоды — стадии развития — и беспокойные периоды, наполненные быстрыми серьезными переменами. Это и есть кризисы развития.

Их «прелесть» в том, что они предсказуемы, хотя бы условно. Если вы знаете, что происходит с человеком в каждом кризисе, то можете предполагать, с чем придет клиент, и иметь общие алгоритмы работы. Например, приходит пожилой человек: формально он может жаловаться на внучку, которая «отбилась от рук», но реальный запрос может быть связан с его собственным переживанием 60-летия, 70-летия и так далее. Если вы знаете, что такое кризис пожилого или старческого возраста, вы готовы к работе с множественными потерями, которые часто характерны для начала этого кризиса. Или если вам приводят подростка лет 15, понятно, что вы будете иметь дело с феноменами пубертатного кризиса. Для психологов это в определенном смысле предсказуемо, и это удобно.

Здесь важно сказать о классификациях. Основная классификация, и не только она, но особенно заметно — у Эриксона, важна тем, что доводит жизнь человека до конца. Многие другие схемы, даже фрейдовские, классификации Милы Никлена и так далее, завершаются раньше, чем человек доходит до финальных этапов жизни. Классификация Эриксона, с одной стороны, создавалась давно: хорошо, что книга «Детство и общество» вышла в 1951 году, в один год с книгой Перлза; в этом смысле классификация Эриксона и книга «Гештальт…» — ровесники. С тех пор прошло почти 70 лет, и с точки зрения развития многое поменялось.

С другой стороны, во всех этих схемах часто говорится об обязательности кризиса. И вот здесь принципиальная мысль: проживать кризис не обязательно. Можно прожить жизнь, не проживая кризис, можно от них «избавляться». У меня была клиентка, уже бабушка, которая, по сути, не прожила кризис младенчества. Это не помешало ей прожить наполненную событиями жизнь — почти 50 с лишним лет. Такой «блаженный младенец», как одуванчик. Она ходила ко мне на терапию, и у нее было плохо со временем: абсолютно отсутствовало чувство времени. Она могла прийти через час после назначенного времени и потом час меня ждать, удивляясь, что я «такая гнида», заставляю ее лишний час ожидать. Я говорю: мы на час назначили. Она мило улыбалась, извинялась и уходила. Если приходила накануне, ее невозможно было «выпроводить» из кабинета: час прошел, а она невинным голосом говорила, что «еще столько хотела рассказать», и очень огорчалась, что уже пора уходить. Чувства времени не было совсем — это один из показателей непрожитого кризиса младенчества. При этом у нее был нормальный муж, зарабатывающий, выдерживающий, и она была милым интеллигентным созданием. Я это запомнил: проживание кризиса — вещь не обязательная, хотя, конечно, желательная.

Качественно классификация Эриксона хороша, но по цифрам там сейчас много несоответствий. У него, как вы помните, четкие границы: с нуля до двух, с четырех до шести и так далее. Сейчас эти границы по реальному проживанию сильно сдвигаются, и прежде всего вперед. Они не «сжимаются», а наоборот: некоторые возраста накладываются на те периоды, которые раньше предполагали уже другой кризис. Поэтому если вы пользуетесь такими алгоритмами, учитывайте, что некоторые возрастные этапы могут сильно задерживаться.

Например, нынешнее поколение — мои дети — я называю «детьми избытка». Мы жили в эпоху дефицита, и фрустрация помогала нам справляться с фрустрационным поведением. В детстве у вас возникали желания, а мама говорила: «Не сейчас. Получишь, когда заработаешь хорошую оценку по математике», «Подожди до дня рождения» и так далее. Нас воспитанием «окунали» в реальность: между возникновением желания и достижением цели всегда существовал временной промежуток.

Сейчас избыток в том, что у детей желания еще не успевают появиться, а то, что должно было стать предметом желания через год, уже рядом. Новый айфон уже вышел — и он уже доступен. Раньше даже если у кого-то в школе был гаджет, а у меня нет, я просил маму, и все равно проходило время: «купим», «не купим», «потом», «когда-нибудь». Сейчас даже этот промежуток часто исчезает. И дело не в том, что мы стали «сильно богато жить», а в уровне развития технологической цивилизации: многое оказывается рядом раньше, чем успевает сформироваться желание. Это не «плохо» и не «хорошо», это важно понимать как факт: мы взрослели на дефиците, пытаясь восполнить его, а они взрослеют другими способами, на наши не похожими.

Отсюда сдвиги возрастных границ. Подростковый возраст у Эриксона формально завершается примерно к 21 году, но это во многом связано с американской юридической границей совершеннолетия. Сейчас подростковый возраст, как мне кажется, уже удлинился лет на пять. Когда говорят, что «надо в 21 год сепарироваться», это могло работать в Америке 50–70-х годов, когда нужно было уезжать от родителей, жить в кампусе, в колледже. Сейчас многие не хотят, и все сдвигается дальше. То же касается и других кризисов: если раньше говорили, например, о кризисе 30-летних как о «середине жизни», то сейчас эти точки тоже начинают смещаться.

Дальше — кризисы обстоятельств. К ним относятся утраты: утрата социального положения, утрата финансового положения, утрата частей тела (слепота, глухота и так далее). Все, что мы теряем, даже если это не близкий человек, порождает реакцию горя. Сюда же относится утрата, связанная с эмиграцией, миграцией, беженством, изменением места жительства, потому что обычно вы «обживаете» свою жизнь, «обрастаeте» ею.

Даже в благополучных ситуациях это видно. Например, была машина, вы ее продали, купили новую и лучше, все вроде бы хорошо, но вспомните состояние, когда ваша Хонда или Форд уезжали: вроде бы и деньги хорошие, и сделка состоялась, а появляется ощущение скорби и печали — потому что вы ее больше никогда не увидите, а с ней столько связано. Даже такие «хорошие» перемены вызывают переживание утраты.

Если же вы предпринимаете действия в поисках лучшей жизни и уезжаете в другую страну, важно не путать туризм с эмиграцией. В какой-то стране может быть удивительно хорошо туристом, но попробуйте пожить там. Та же прекрасная страна вроде Таиланда: при переезде это утрата социальной среды, утрата языка, утрата культуры, утрата близких, необходимость заново приспосабливаться ко всей структуре жизни, которая оказывается утраченной. Это грубая фрустрация потребности в безопасности. Может быть, есть «граждане мира», которым легче приспосабливаться, но и у них адаптация часто бьет по корням. Есть люди, которые уехали и поддерживают связь с корнями, а есть те, у кого «слезает» язык: они не только живут в другой стране, но даже прекращают общаться по-русски и так далее. Все это порождает особый тип кризисов — миграционные кризисы. С мигрантами тоже нужно уметь работать, и по нынешним обстоятельствам такого опыта будет немало.

Отношение к миграции очень разное. Те, кто мигрировал, часто оказываются «не среди своих и не среди чужих». Это одна грань переживаний. Другая — реакция тех, кто остался: «Хоть вы за нас поживите», «Хоть вы за нас пострадайте». И у человека, который выехал, часто живет идея: «Мы вернемся туда, где жили, и это будет тот самый прекрасный Донецк, Луганск, Мариуполь, который мы оставили». Люди оказываются в сильном иллюзорном мире. На деле уже многое разрушено: остается не прижиться здесь и не вернуться туда. Возникает состояние зависания, подвешенности. И большой соблазн либо предпринимать усилия, чтобы удерживаться «на плаву», либо рухнуть в пропасть, потому что хода нет ни туда, ни туда.

Даже наши коллеги, гештальтисты, живущие в Одессе и приехавшие из Донецкой и Луганской областей, при всем уме и профессионализме, могут это понимать головой, но пережить состояние зависания очень трудно. До сих пор встречается серьезное вытеснение. У одних это выражается в погруженности в мрачные раздумья, у других — в деструктивной активности. В Харькове, например, есть люди, которые, находясь в зависшем состоянии, скорее разрушают связи, чем укрепляют их, хотя именно связи могли бы помочь выжить.

К кризисам обстоятельств относятся и кризисы, связанные с насилием разного рода: вербальным, эмоциональным, финансовым, сексуальным, криминальным. Любые варианты насилия порождают кризис обстоятельств. Туда же относятся природные катастрофы, которые никто не отменял: землетрясения, наводнения, извержения. И техногенные катастрофы — они тоже обычно находятся на грани обычного выживания. Все это вызывает кризис обстоятельств. Это второй тип кризисов, и он очень разнообразен.

Третий тип — экзистенциальный кризис. Его проще назвать кризисом идентичности. Наша идентичность складывается из актуальной совокупности ценностей и смыслов, которые помогают нам «раскладывать» картинку мира. Мы далеко не всегда смотрим на мир одними и теми же глазами, и кризис ценностей и смыслов всегда связан с кризисом идентичности.

Здесь мы входим в противоречие с Эриксоном. Эриксон полагал, что эгоидентичность формируется примерно к 25 годам и дальше мало меняется, сохраняется на всю оставшуюся жизнь. Его схема в этом смысле «пикообразная». На самом деле, мне кажется, что в течение жизни идентичностей бывает много — не в смысле множественной личности одновременно, а в смысле продленного развития. Достаточно серьезные кризисы ценностей, смыслов, жизни могут встречаться каждые 8 лет, каждые 12, у кого-то каждые 6 — по-разному. В силу событий картинка мира, которая определяет смысл, может достаточно серьезно меняться. Первая полноценная «картинка» формируется в подростковом возрасте. Поскольку подростковый период сейчас задерживается, то раньше она должна была сформироваться лет в 15–16, а сейчас, может быть, первичная картинка формируется и к 25 — и это, в общем, хорошо. Это тот момент, когда человек начинает понимать, где учиться, что нравится, с кем строить отношения и как их поддерживать, какие цели для него важны, какие не важны, в чём смысл «проекта моей жизни» и так далее. На эти вопросы человек продолжает отвечать ещё довольно долго.

Поэтому не стоит «пилить» детей за то, что в 17 лет они ещё не выбрали профессию. Если они выберут к 25 — это хорошо. А если уж в 17 выбрали, то либо это какие-то невероятно сильные «умбербуды», либо их сильно продавили и заставили принять решение, которое им не принадлежит. Пусть работают, учатся, пробуют — это нормально. Это первый большой кризис, связанный с идентичностью и смыслом.

Второй — так называемый кризис 30-летия. Это переживание из серии «сделав жизнь, пройдя до половины, я оказался в сумрачном лесу». Возникает ощущение: есть гипотетический «конец» и есть актуальная точка жизни, и между ними — пустое место, которое нужно чем-то заполнить так, чтобы это приносило радость и удовольствие. Но часто в этот момент человек сталкивается с обесцениванием со стороны окружения. «Ты что, дура? Ты зачем пошла учиться на психолога? Ты что себе вздумала? Тебе мало было работать, беременной заниматься? Зачем ты попёрлась в психотерапию? Только деньги тратишь. Ты сумасшедшая, во что ты вообще ввязалась?» И получается, что начало вроде есть, а конца не видно. «Когда ты деньги начнёшь зарабатывать? Когда уже учёба закончится?» — и так далее.

То же самое бывает, например, когда возникает идея родить ребёнка. «Ты хотела ребёнка — вот на тебе, его и воспитывай», — говорят, и это часто адресуют и маме, и папе. В итоге кризис нередко приходится проживать практически в одиночестве: мало кто поддерживает, мало кто становится внешним ресурсом. А внутренних усилий часто не хватает — это важная особенность этого периода.

Дальше идёт третий экзистенциальный кризис — кризис сорокалетия. Сейчас он тоже может сдвигаться по возрасту. Он начинается с состояния, которое Пол Керихольц, известный швейцарский психолог и психиатр, описал как «депрессия побед». Депрессия поражения понятна, а вот депрессия побед — это когда вроде бы во всех проектах достигнуто всё, что хотелось, проекты близки к завершению, но в них вложено столько сил и энергии, что насладиться результатами уже невозможно. Если человек, например, воспитывает ребёнка, строит карьеру, делает бизнес, но у него нет готовности получать наслаждение и удовольствие, то что бы он ни достиг — толку от этого не будет.

И тогда в одно прекрасное утро просыпается, условно, какой-нибудь мужчина в «царском селе», в четырёхэтажном доме с территорией, бассейном, сауной, с тибетским мастифом, с детьми, которых возят в школу, где всё есть. И он просыпается с выражением отвращения на лице и понимает, что ему ничего не радует: жена «сволочь», дети «уроды», дом «не там построен», на работе «полное говно», бизнесом заниматься не хочется. Я утрирую, но иногда это доходит до того, что человек идёт на кухню и стреляет себе в лоб. Это уже крайняя, драматизированная ситуация, но важен сам механизм.

Здесь ключевое — состояние ангедонии: когда я не получаю удовольствия ни от чего, что делаю в жизни. Это «королевская дорога» дальше — к апатии, когда всё валится из рук, когда я больше ничего не хочу, радости нет, есть постоянное погружение в отчаяние и душевную боль от того, что картинка мира уже не та. Раньше было «вперёд-вперёд-вперёд, давай-давай-давай», а теперь в мировоззрении как будто не остаётся ничего, чему можно порадоваться, от чего можно получить удовольствие и наслаждение.

Часто это люди-работоголики, у которых отдых отсутствует в структуре года, которые не тратят времени и сил на восполнение ресурсов. Это своего рода пиррова победа: победил врага, но наслаждаться победой уже невозможно, потому что сам получил раны, несовместимые с жизнью. Это тоже очень серьёзный кризис.

Последний из экзистенциальных — кризис пожилого возраста. Здесь нужно подводить итоги прожитой жизни. И, как говорят когнитивные психологи, появляется новая форма знания, процедурная, которая называется мудрость. Мудрость помогает заниматься интеграцией опыта. Но мудрость, понятно, возникает не у всех: это скорее «деликатес», награда за пройденный возрастной кризис. Если мудрость не возникает, альтернативой вполне становится отчаяние, связанное с тем, что непонятно, зачем жить и зачем умирать. Это тоже порождает серьёзный потенциальный кризис.

Четвёртый тип кризисов — суицидальный кризис. Его выделяют отдельно не потому, что у него какая-то особая психологическая природа: по сути, все эти экзистенциальные кризисы характеризуются учащением суицидальной активности. Формально мы видим пики суицидов в подростковом возрасте, в среднем возрасте (40–45 лет), в пожилом возрасте и так далее. То есть природа — это варианты экзистенциальных кризисов, где выбирается такой способ разрешения.

Отдельно их выделяют из-за иной стратегии работы. Если при остальных кризисах задача — помочь клиенту прожить кризис, быть коучем и сопровождать в процессе проживания, то при суицидальном кризисе меняется цель. Цель формулируется так: предпринять все возможные для нас попытки по спасению человеческой жизни. Именно так. Ни в коем случае не «спасти человеческую жизнь», потому что спасти человеческую жизнь невозможно как гарантированный результат. Если поставить себе такую цель, а человек потом совершит попытку или покончит с собой, это вернётся сильным выгоранием: цель нарциссическая и завышенная. Поэтому — предпринять попытки. Если человек покончил с собой, а вы предприняли попытки и сделали свою работу, важно помнить: у человека есть право на жизнь и есть право на смерть. Мы не можем лишить его права на смерть — это было бы нарциссическим расширением власти над другим. Он распоряжается своей жизнью и, соответственно, своей смертью. Мы не всесильны, и ничего «окончательно» с этим сделать не можем.

При этом на наше реальное проживание кризисов «большая система» обычно особого влияния не оказывает, а ближние системы оказывают очень сильное воздействие — с ними нужно считаться.

И последний, слава богу, тип — множественный кризис. Раньше об этом говорили как о редкости, а сейчас можно сказать, что это «наше всё». Представьте семейную консультацию: подросток лет 15, мама 34, папа 42–43; у семьи умерла бабушка и не оставила наследства; или «подох» любимый тибетский мастиф, самая дорогая собака в мире; или рушится бизнес, которому 10 лет. Ребёнок проживает подростковый кризис, родители прожили вместе 17 лет, и это тоже может быть точкой напряжения: начинаются взгляды «направо-налево», измены, расхождения. И вот у вас уже набор минимум из 5–6, а то и 7 кризисов одновременно: элементы кризиса обстоятельств, возрастные кризисы — всё вместе.

Множественным кризисом считается ситуация, когда человек одновременно проживает больше чем два кризиса. Опасность в том, что у каждого кризиса есть своя динамика, своя кривая, свой цикл контакта. Для проживания кризиса нужны внешние и внутренние силы: например, психотерапевт как поддержка, и условия поля — внешние системы, которые позволяют кризис проживать, как говорит Борда Миллер. Задействуется и то, и другое. Если мы делаем двойную работу, то внешних и внутренних ресурсов нужно в 2–3–4–5 раз больше. А ресурсы не безразмерны: в моменте у нас есть только один уровень энергии, который мы можем направлять на проживание. Поэтому при двух кризисах мы затратим в два раза больше работы, и сил может не хватить. Хорошо, если кризисы хоть как-то разведены по времени, но часто они накладываются.

Иногда есть точка зрения, что шок характерен скорее для «кризиса обстоятельств», а возрастные кризисы развиваются более плавно. Но на практике шок бывает и у подростка: растерянность от того, что вдруг что-то происходит, и он не понимает, что с ним, ходит ошарашенный. Тот же Эриксон описывал «мораторий на идентичность» — состояние «я не знаю, что делать дальше, чем заняться, как мне учиться», и это тоже может переживаться как шок. И у пожилых людей бывает шок, когда они вдруг понимают: пенсия, уход с работы, завершение привычной роли — и это тоже может быть очень резким переживанием.

Отдельная тема — травма. Травматики «не проживают кризисы» так, как их описывают в классической модели: у них всё искажено. При кризисе основная задача — обеспечение метапотребностей безопасности и работа с ними. При травме фундамент «дырявый», потому что «зеркало не собрано». Любые кризисы травматики проживают искажённо и часто затяжно, с осложнениями: например, с запоями, срывами, зависимостями.

Допустим, развод у травматика, пришедшего из зоны боевых действий, может «совершиться» очень быстро и сопровождаться алкоголизмом. Тогда мы имеем дело сразу с несколькими слоями: не с интеграцией, а с дисинтеграцией. И терапевту бывает трудно понять, с чем он имеет дело: то ли с поводом (жена изменила и ушла), то ли с личностными особенностями травматика, который в силу травматического опыта ничего не понимает и не удерживает, то ли с зависимостью. Это вызывает растерянность: отправлять ли к наркологу и на группы, заниматься ли индивидуальной терапией, пытаться ли вернуть жену и делать семейную терапию. Растерянность здесь естественна не потому, что терапевт «не понимает», а потому что одновременно фокусов действительно может быть очень много.