Гештальт-лекторий

Лекция из Гештальт-Лектория:

88. Калитиевская Елена. Хломов Данила. Признание и идентичность. Азовский интенсив. 2016.

О тексте

Данный текст является «сырой» транскрибированной версией данного аудио. Создан с использованием автоматизированных инструментов расшифровки, поэтому возможны неточности и ошибки. Текст предназначен исключительно для общего ознакомления с содержанием аудиозаписи и не заменяет оригинальное выступление. Обработанную с помощью ИИ лекцию вы можете прочитать по ссылке

88. Калитиевская Елена. Хломов Данила. Признание и идентичность. Азовский интенсив. 2016.

Ну что, еще раз всем доброго утра. Мы начинаем нашу лекцию. И, в общем, когда вчера на тренерском сборе обсуждали, а каждая лекция у нас рождается из тех событий, которые у нас происходят на интенсиве, мы никогда не можем заранее предположить, какую мы будем читать лекцию, потому что мы не знаем, какой день мы проживем. И вчера вот на тренерском сборе, когда прошлись как-то по фигурам различных групп, как будто бы одна фигура, она прямо еще с первой трехдневки возникла, и как-то она не исчезает, и на этой трехдневке тоже. Это фигура признания, потребности в признании. Как будто бы во всех группах есть эта потребность, она очень важна, очень какая-то, ну, иногда завуалированно преподносится, но она есть. Но дело в том, что признание — это то действие, которое тот результат, который можно получить не через достижение. Признание можно получить только в отношениях с людьми. И вот Данила тут мне коротко сказал про нарциссизм. Ну да, действительно, есть такой нарциссический путь, получать признание через достижение. Ну, например, налеплять кучу на себя грамот, обвешивать квартиру сертификатами, получать кучу высших образований, всем об этом говорить, что вот у меня есть и то, и другое, и пятое, и десятое. А все равно вот эта черная дыра внутри, тоски по поводу признания, она как будто бы никуда не девается, она ненасыщаема. Потому что признание можно получить только от значимых других, только в отношениях. И в этом плане тема признания, которая так циркулирует по интенсиву, она не существует без понятия идентичности. Потому что идентичность — это я и другие люди. Кто я в отношениях с другими людьми? Идентичность — это мое переживание, мое знание. Это и когнитивный, и эмоционально-переживательный компонент в этом есть. Мое знание, мое переживание того, кто я, принадлежащий к очень разным вызовам социума. Кто я как женщина, кто я как мама, как жена, как сестра, как подруга, как котерапевт в профессиональном признании, кто я в профессиональном сообществе в профессиональное признание. Кто я — это этот вопрос, который встает перед нами каждый раз, когда мы проходим различные жизненные кризисы. Первый раз он встает перед человеком в подростковом возрасте. Но потом, когда мы проходим различные кризисы разных лет, это кризисы 30-летия, когда возникает концепт личной смертности, и потом кризисы среднего возраста, когда мы сталкиваемся со своими ограничениями, каждый раз мы должны пересматривать свою концепцию идентичности, своего мировоззрения, своего ощущения принадлежности разным стратам социального общества, сообщества, и каждый раз менять какую-то картинку реальности про себя. Кто же я? Отвечать себе на этот вопрос. Постоянно на протяжении каких-то периодов своей жизни. Если говорить языком гештальтерапии, то это функция идентичности описывается в большей степени работой функции персонелити. То есть это мое знание о себе, но знание, не пережитое в отношениях, не становится идентичностью, не становится ощущением принадлежности к какой-то группе людей и отношений, и остается просто моим, может быть, изолированным знанием. Поэтому достижения ни к чему не приводят, а только в отношениях возможно получить это признание и возможно обрести свою идентичность. Женскую, мужскую, профессиональную, потерапевтическую, любую. Идентичность — это некоторая ответственность за ответ на вопрос, кто же я. Потому что у Бахтина есть такая фраза, я — единственная точка в мире, из которой я исхожу. Все остальные точки в мире я нахожу. И поэтому каждый из нас, теряя вот эту свою идентичность, теряет очень многое. Теряет способность ориентироваться в мире, теряет находить вот эти другие точки, других людей, строить мосты отношений, и в конечном счете, теряя вот эту точку внутренней сборки, связности и интегрированности себя, теряет возможность действовать в своих интересах. Как бы теряет право на авторство своей жизни. Теряет право на то, чтобы делать какую-то работу, которую делаю именно я, понимая, что это я, это моя жизнь. И поэтому идентичность — это процесс, который не дан нам Богом свыше, как что-то, что включено в наше понимание и осознавание, само собой, без всякого усилия, без всякой работы. Различного рода идентичности мы осваиваем в разных группах. То есть мы осваиваем свою идентичность ребенка в семье. Мы осваиваем какую-то свою идентичность и принадлежность к каким-то социальным структурам, когда мы идем в детский сад, в школу, поступаем куда-то учиться, в высшие учебные заведения, попадаем в профессиональное сообщество, начинаем заниматься какой-то профессией. Я достаточно долгое время занималась личной философией практикующего терапевта и надеюсь, не перестану этим заниматься. Так вот, личному терапевту неплохо бы понимать свою философию, иначе он будет реализовывать какие-то чужие ценности. То есть потеряет какое-то авторство своей жизни, своей практики. Поэтому профессиональная идентичность — это очень важная составляющая, и при этом важно не прикидываться кем-то другим. Например, если я тренер, то было бы странно, если бы я пошла в клиентскую группу. Я думаю, я бы многих напугала. Ну, этим. Хотя очень хотелось бы. Ну, трудно прикидываться не тем, кто я есть. А у нас есть такая проблема, что человек — это единственное существо на Земле, которое все время пытается быть кем-то не тем, кто он есть, а кем-то немножко другим, немножко лучше, немножко краше, немножко, не знаю, может быть, моложе, немножко более опытным, или наоборот, немножко менее опытным, немножко старше. Ну, когда, например, 25-летний терапевт, изображая из себя какую-то очень многоопытную 45-летнюю даму, смотрит, значит, на своего клиента, ну, как если бы, ну да, конечно, я понимаю, все это было в моей жизни. Да нет, конечно же. В общем, очень важно получить признание. Признание какой-то своей идентичности можно только в отношениях, оставаясь самим собой. И есть вот этот баланс идентичности и аутентичности. Потому что образ счастлив быть не может. Может быть счастлив только сам человек. Можно придумать себе какой-то грандиозный образ и под него, что называется, себя чистить. Под этот вот портрет. А не получается. Получается, что все равно проступают какие-то реальные черты, все равно проступают какие-то реальные проблемы, все равно все видно, все понятно. И только мы думаем иногда, что мы, неся на лице своем и в своем, значит, вот этом порыве нарциссическом, какую-то идею реализовать что-то прекрасное, ну, что это другим не видно, что на самом деле мы мучаемся, растерянные, чем-то напуганные и так далее. То есть, ну, как будто бы это вот какие-то стыдные чувства, которых надо скрывать. А это очень важные чувства, потому что признание, есть еще одна характеристика такого признания, не признание себя как достижения, а признание того, что есть на самом деле. Вот, например, у меня рост метр восемьдесят один сантиметр. Это не достижение. Это просто реальный факт моей жизни. И поэтому, если я его не буду признавать, то я буду лбом тыкаться во все двери, которые были построены раньше, в средневековые времена, для людей, когда люди были гораздо меньшего роста. Признание просто того, что есть. Окей, ты, по-моему, уже готов что-то сказать. Да я могу, конечно, да. Ну, если добавить к этому. Ну, вообще говоря, для меня то, что важно в гештальтерапии, что там, в гештальтерапии, что важно для меня, что там как-то нету плохого и хорошего. И в этом смысле нарциссизм, ну а что же, а как без этого можно развиваться, как без этого можно двигаться. Если я хочу что-то выучить, то я, понятно, в этот момент этого еще не знаю. Да. Но мне хочется продвинуться, хочется измениться, хочется стать лучше. И поэтому есть вот эта здоровая составляющая нарциссизма. Да, есть здоровый нарциссизм, это нормально. Вот. И нет таких плохих слов, которые бы можно было обозначить, хотя многие коллеги там, ну, говорят, что нет, ну как же, ну вот есть такое плохое слово унижение. Я говорю, да нет, может быть здоровое унижение. Ну, когда ребенок, например, Если это терапевтическая работа, то надо будет ограничить. Ну да. По времени это событие, по последствиям, по всяким прочим. Потому что если мы вместе говорим, то всякое, любое ужасающее событие, относящееся к вашему прошлому, уже в прошлом. Все. И то, что мы имеем дело, мы имеем дело с рассказом об этом событии. И что с этим поделаешь. Вот только действительно обнаружить, признать нормальную величину. Нормальную, подходящую, такая, как у меня есть. Лена говорила про признание. Признание это на самом деле, я бы чуть еще отошел на один шаг, про распознавание, про узнавание. То есть про то, что в общем каждому из нас важно, чтобы узнавали. Ну что меня распознают, узнают таким способом, знают, что вот эти люди представляют. Ага, что вот там, это вот такой человек с такими характеристиками, с такими особенностями. Что в этом, черт возьми, зануда, а тут вот наоборот хороший рассказчик. Тут можно приятно провести время, а вот это не делать. Соответственно, ну так, легкие спиртные напитки не пьет, а только значит покрепче, но немного. Или вообще ничего не пьет, ему нельзя. Это нормально тоже. Или значит, ну то есть как-то распознавали, узнавали, знали, что вот то, что это есть, вот это характеристики данного человека. Что скажем, с ним говорить там о политике лучше не надо. А то там забьется в судорогах на тему всеобщего мира или еще что-нибудь. А про рыбалку пожалуйста. Ну вот с тем, чтобы мы узнавали, знали друг друга. И вот да, тогда я принадлежу к тем, кто меня узнает. А вот тут есть одна очень интересная особенность, если опять вернуться к человеку и к образу. Потому что если к признанию относиться как к нарциссической потребности, то тогда это потребность, чтобы признали мой образ. А я-то ему никак не могу соответствовать. И это какие-то дикие лихорадочные усилия, потому что действительно образ-то счастлив быть не может, а меня-то реального не распознают. И вот это огромная проблема в психотерапевтической работе. Потому что все мы, когда садимся напротив клиентов и начинаем быть терапевтами, а дальше мы начинаем быть супервизорами, а дальше мы, может быть, ведем какие-то группы, обучающие проекты, программы и становимся в какой-то еще более такой, как сказать, отдаленной от человеческой роли, то получается, что люди очень часто распознают наши образы. И им кажется, что обращаясь к нам, они обращаются к нам, а на самом деле они обращаются не к нам, а к нашим образам. А мы реальные, им абсолютно не нужны. И это вызывает ощущение дикой тоски, печали, огорчения, ощущение того, что вот эта проекция, эти переносы, как ярлыки приклеились, и дальше совершенно невозможно с этим ничего делать. Поэтому я думаю, что каждый человек, чем бы он ни занимался, в особенности если мы принадлежим психотерапевтическому сообществу, к этому классу людей, к этому карасу, то, соответственно, мне кажется, что очень важно оторваться от этой идеи, получать признание, например, только как терапевт, только как супервизор, только как тренер и так далее. Очень важно при этом еще оставаться человеком и сохранять вот эту вторую часть, которая в свое время Боб Резник пытался вообще исключить перенос из теоретической схемы гештальтерапии, но в описании терапевтических отношений он пытался заменить его диалогом. Но на самом деле у него это плохо получилось, потому что с переносами все равно нам приходится иметь дело. Это не потому что психоанализ это придумал, а потому что в психоанализе это описано. Это просто есть некоторый феномен, с которым нам правда приходится иметь дело. И вот есть всегда две как бы линии. Одна линия – это линия переноса, то есть когда человек общается с образом. А вторая линия – это линия двух людей. Я и ты. Ну вот ты сидишь передо мной, у тебя может быть какой-то перенос на меня. Но мы с тобой можем поговорить просто как две женщины друг с другом, как Лена и Дина. И это тот ресурс, который иногда может заставить очнуться, увидеть, что на самом деле перед тобой сидит человек, живой реально, со своими какими-то сложностями, со своими проблемами, со своими переживаниями, которому может быть страшно, который может быть растерян, у которого могут быть какие-то чувства, а не просто образ, к которому там воздеваются руки и обращено очень много всяких ожиданий. Поэтому, пожалуйста, очень важно нам всем оставаться людьми. Иначе это признание, оно никогда не будет получено. Признание может быть только реальным. Да, ну еще тоже несколько слов по поводу того, что хорошо или плохо то, что касается нарциссизма. Нарциссизм, если вы хотите его как-то воспитать у вашего ребенка, то тогда ему нужно давать очень сложные задачи. То есть те задачи, которые почти невыполнимы, практически невыполнимы для него. Ну, например, скажем, одна из моих клиенток, такая образцовая нарциссическая по характеру женщина, действительно, и очень много добившаяся потом. То есть действительно, потому что нарциссизм на простом не возникает без каких-то возможностей. Но, например, она, будучи там в младших классах школы, ездила, возила своего младшего брата, по дороге должна была завести в детский сад, ездила там на трех автобусах из Солнцева куда-то в центр Москвы, там это в возрасте где-то восьми лет, да еще с маленьким ребенком. Понятно, что эта задачка страшная. И понятно, что должен ребенок в такой ситуации? Вообще-то держаться за мамку. Но мамки нету рядом. И тогда вместо мамки становится такой образ, что я большая и могучая, я справлюсь. И тогда она держится за этот образ, как за маму, что она большая, могучая, ни в ком не нуждается, что она сама справится. Она доберется. И добиралась. Только вот со сложными переживаниями. И как бы привыкла жить в такой форме. И дальше включалась поэтому в какие-то вот такие же сложные задачи. И правда много достигала, много добиралась. То есть в принципе то, что касается нарциссизма, это попытка держаться за этот грандиозный образ, как за мамину юбку. Стараться оставаться вот этим самим собой, грандиозным, могучим, умеющим все. Ну таким вот могучим терапевтом, который все может. Всем помочь. Ну то есть держаться за образ. То есть перестать замечать себя и держаться за образ. А если человек перестает замечать себя, у этого есть история. Его внутренним миром особенно никто не интересовался. И смотрели только на достижения, на оценки, на всякие там грамоты похвальные и так далее. И поэтому очень любопытно, когда я работаю с людьми нарциссически организованными, они иногда, у них есть какая-то общность в истории. Они не могут вспомнить переживания собственного детства. Они помнят события собственного детства. А переживаний, что они при этом чувствовали, они не помнят. Они помнят, что кто-то умер, что кто-то родился, что куда-то переехали. Ну какие-то очень, я бы сказала, очень какие-то такие большие и плохо обработанные куски переживаний, непрожитые. Потому что в тот момент ребенка никто не спрашивал, а как тебе живется? А как ты прожил этот день? Почему у тебя грустные глаза? О чем ты сейчас думаешь? Тебе сейчас как вообще? Может быть ты что-то понял или у тебя возникли какие-то вопросы? Ну расскажи мне, я с тобой посижу. И вот это отсутствие навыка обращаться с внутренними переживаниями как с ценностью, оно потом транслируется и дальше. То есть если с человеком не обращались в детстве с его внутренними переживаниями как с ценностью, то он дальше к этому как-то привыкает и привыкает вступать сразу в конкуренцию. То есть он бросается в конкуренцию раньше, чем успевает распознавать вообще себя, другого и так далее. То есть как бы вступает с позиции превосходства в отношения. И тогда конкуренция становится какой-то очень токсической, поскольку никто никого не видит, себя не помнит и думает как бы только уничтожить противника. А на самом деле целью конкуренции, здоровой конкуренции является именно признание. Потому что если я конкурирую с кем-то, то и человек так вроде меня признает как конкуренто способную персону в нашем контакте, то это признание. Это признание того, что я нахожусь не в чахлом лесу, а в обществе в общем конкуренто способных людей. В чем-то кто-то может оказаться силь В этом смысле многие действия терапевта – это действия не с клиентом. Многие действия – это действия просто с самим собой. Потому что я попадаю в такое же поле, я пытаюсь дальше тоже придумать какой-то хороший ход, какую-нибудь идею. То есть, что со мной происходит? Да я точно так же стараюсь быть не собой. Я стараюсь обогнать, я уже вовлекся в конкуренцию. Вот он тут не соображает, а я сейчас соображу. Сейчас мы тут будем еще круче. Вот. То есть, мне с собой что-то надо делать. И эта работа является, наверное, самой важной в работе практикующего психолога. Это попытка оставаться собой, выяснять, вот когда меня что-то выбивает из этого состояния быть собой. И как это работает? Работает это очень понятно. Как? Что если я каким-то образом могу выходить на нормальный вот этот вот какой-то срединный путь, где все уравновешено, то человек, с которым я разговариваю, также этот механизм может усвоить. Ну как? Да очень просто, через обезьяничение. Мы все обезьяны. У нас есть зеркальные нейроны, которые работают. И очень часто мы не понимаем, что мы учимся друг у друга. Все психотерапевты обычно передают вот, собственно, это психотерапевтическое умение через контакт, через ученичество. По книжкам не научишься. Потому что у книжек нет этих зеркальных нейронов. Там есть хорошие фантазии, но мои собственные. А тем не менее, мы это усваиваем через какой-то прямой контакт. Ну и, конечно, дальше у нас появляются люди, которые иногда бывают просто очень-очень похожи по поведению на того, у кого учились. И, конечно, это все отражается. То есть я могу сказать, что да, я у многих учился. Учился, начиная с Сигрид Папы, Вилфрид Шрейт, Томас Бундер. А потом дальше был Жан-Мария Робин и Боб Резник. Много, много психотерапевтов хороших, у которых я правда. Маргарита Спаньола, Лоу. Эд Линч. Эд Линч, отличный, да. Харм Сименс. То есть много людей, у которых вот... Ну и в этом смысле... Харм Читей. Жанни, да. И в этом смысле Джанни из следующего поколения, то есть он как бы помоложе. Но, в общем, на самом деле мы еще много чему учимся и у клиентов, кстати. Ну и у наших коллег. Потому что я помню, что когда я переехала из Питера в Москву, я попала в ситуацию, когда была ассоциация психологов-практиков, которая впервые объединилась в группу, которая потом начала свое развитие как такая четырехсполовинолетняя программа под руководством как раз немецкого Герштальт Института, вот Фрица Пёрлса, где были как раз Сигрид Папа и Вилфрид Шлей. Я понимала, что в эту группу объединены были где-то 22, наверное, человека. И это все были люди уже давно практикующие. Я тоже туда пришла не с нуля, а уже практикующим терапевтом. И я вам скажу, что я не знаю, у кого я больше училась. У Сигрид Папы или у своих коллег по группе. Потому что это было очень интересно. Это были люди, которым нужно было как-то собрать свое, сделать сборку, свою какую-то личную философию. Которые делали это очень интересно, которые делали интересные работы, которые делали интересные попытки объяснения. И вот для меня очень важно, что среди моих учителей я могу называть и людей старшего поколения, у которых я училась, и людей, с которыми я вместе училась, которые сейчас являются моими коллегами. А также я могу назвать и тех людей, например, из моей супервизорской группы, у которых я сейчас учусь, и которые показывают интересные работы. Я вижу, например, на группах базового курса второй ступени интересные работы начинающих терапевтов. И я думаю, о, как интересно, вот эта мысль мне не приходила в голову, как интересный человек видит. Мне кажется, что очень важное качество признаний, основа признаний – это коллегиальность. Это возможность понимать, что мы коллеги. Что мы можем, конечно, выстраивать эту иерархию и в поисках недостижимых образов проводить свои нарциссические дни. Но вообще-то среди нас каждый день масса всего интересного происходит. Я помню, тебя перебил, ты говорил, что как работать с нарциссическими мыслями. Ты говорил эмпатия, а потом... Да, я продолжу сейчас. Ну просто то, что я брал у тех, у кого учился, на самом деле они брали еще у кого-то. И то, что они подражали этим людям, делало их немножко похожими. Немножко похожим их стиль. То есть, например, Жан-Мария Рабин, Маргарита Спаньола Лук, Харн Сименс. Они учились у Изидора Фрома. И у них у всех были интересные паузы. И есть сейчас. Ну как, ну у кого-то есть, Харн умер. Вот такие. Ну какие-то особенности, которые как словами трудно описать, но которые по крайней мере делали впечатление, что это вот есть некоторая принадлежность к школе. Дальше, например, Томас Бонгард, Боб Резник, Охи Пахоки. Они учились у Перлза. И там есть определенные нюансы, которые относятся к Перлзовской, видимо, манере работы. То есть, в принципе, мы как бы все несем какое-то послание, которое, ну, когда-то началось в этой культурной традиции. Традиции, связанной с психологической практикой. И это послание как-то передается дальше. Дальше те, кто у нас учатся, да, какие-то вещи, ну, перенимают, что-то делают. Это хорошо, это нормально. Это и дальше пойдет. Вот. И периодически бывают вот эти нарциссические такие заезды, что я самый главный, и сейчас я сделаю самую великую психотерапию. И меня себя. И вот, значит, периодически возникают такие... Казусы. Казусы, да. Причем даже так у коллег, вроде, ничего было нормального, сейчас, значит, занесло. Вот такая мегаломаническая тема. Но на самом-то деле не существует ни самого главного, ни самого лучшего психотерапевта. И я видел много и своих хороших работ, и своих плохих работ. И видел работы вот на учебных группах, когда кто-то работал как терапевт, которые просто вызывали полный восторг. Ну, как же можно было так заметить? Вообще отлично. Вот. И наоборот. То есть в этом смысле здесь невозможно стать станком, который вот только печатает распрекрасную продукцию. А как бы, ну, бывает в одну сторону и в другую сторону. И в этом смысле все так. А что же важно тогда? Ну, важно, как минимум, быть, ну, не той мамой, которая бросает вот этого самого ребенка одного с очень сложной ситуацией. Важно как минимум присутствовать. Вот. И поэтому очень важная вещь для всякого работающего психолога – это устойчивость. Потому что, на мой взгляд, есть только одна ошибка, которую можно действительно сделать в процессе вот этой работы – это в какой-то момент прийти в ужас, вскочить и сказать «Ой, нет-нет, не говорите мне об этом и убежать». «Я больше не могу». «Я больше не могу». Потому что это некоторый минимум, который, ну, просто должен присутствовать. То есть быть более устойчивой фигурой. Фигурой, которая не грузит человека какими-то своими проблемами. Типа того, что «Ну ладно, давайте мы с вами поработаем. Вот вы решаете какие-то свои, вот вы о своем рассказываете, я буду думать, то ли мне оставаться психотерапевтом, то ли покинуть эту специальность». Прямо в процессе. Да, прямо в процессе. Отлично. На меня нельзя полагаться после этого, потому что есть вот этот некоторый минимум – быть устойчивым. И в том случае, если вы работаете с ситуацией человека, для которого вот эта самая нарциссическая форма жизни очень часто проявляется и очень сильно встречается, то он будет пытаться вас как-то расшатать, вывести из вашего устойчивого положения. И тут уже это ваша работа – оставаться устойчивым. Но в процессе работы психотерапевтической понятно, что каждый как-то вырабатывает какие-то свои способы быть устойчивым. Быть устойчивым, контейнировать. Часто контейнировать какие-то вещи, которые могут быть совершенно неприемлемыми. Вроде бы. С моей точки зрения. А для того, чтобы пробраться к человеку, мне сначала часто бывает нужно встретиться с какой-то устрашающей маской или отвратительной маской, прежде чем она будет снята, и за этой отвратительной Точно так же я бы как психотерапевт нанял кого-то, да, с арбайтером. Но не получается. И тогда получается, что, соответственно, практикующий психолог, он относится у нас к той категории, сейчас уже пойдет юридический тогда текст отчасти, вот которая в советские времена была такая прописана в законе категория «кустарь-одиночка». Да, вот, что интересно, когда потом «кустарь-одиночка», ну да, то есть вот если это сапожник там холодный где-то сидит, что-то делает, или там, я не знаю, вырезаешь какие-то деревянные фигурки с молоточками там. Матрешки рассказывает. Матрешки рассказывает. Вот «кустарь-одиночка». Что за сообщество? А в том-то и дело, что это вот сообщество таких «кустарей-одиночек». Да? Да? Да. Ну потому что без этого, без сообщества мне очень трудно. Ну как я один такое делаю, этих медведей, и что с ними дальше деревянными делать? Непонятно. То есть мне важно иметь дело с такими же людьми. Вот. И тогда получается, что это какое-то совершенно особенное сообщество. Сообщество, в котором в общем формальной нуждаемости вот у членов сообщества друг к другу нет. Ну потому что не нужен кто-то руководитель, который бы командовал «делаем так» или «делаем так». Скорее полезен представитель, который временами там где-то что-то представляет. Ну в общем это такая работа. Ну как? Просто честно представлять интересы, да и все. Вот. И в этом смысле это получается такая совершенно, ну действительно особенная система. И система, которая более всего похожа на систему, которая есть вообще в творческих специальностях. В чем тоже сложно. Эх! Ну да, потому что это похоже на деятельность там художников, музыкантов, я не знаю, ну там певцов. Пожалуйста. То есть когда, ну если кто-то появится, кто будет командовать, чтобы всем петь одно и то же одним способом. Но это бред. И в этом смысле каждый психотерапевт работает по этому по-своему. Каждый раз это свой путь. Хотя мы какие-то особенные вещи действительно копируем друг у друга, у тех, у кого обучались. Вот. Но тем не менее каждый по-своему. И дальше у каждого своя удача. И свои сложности. И нельзя гарантировать в процессе обучения, что у вас это все пойдет и получится, и будет распрекрасно. Как в любом художественном вузе. То есть, ну диплом о том, что вы прошли обучение, что можете, соответственно, ну я не знаю. Рисовать голову Сократа. Да, пожалуйста. Это можно подтвердить. А вот что это будет навык, который будет кем-то спрошен. Что вы будете кому-то интересны. Вот. И вполне возможно, что после того, как вы пройдете вот это все академическое обучение, вообще ваша популярность окажется там, например, в дзенском рисовании. Как вот у одной моей знакомой. Вот, соответственно, вот она художник, член союза художников. По ее работам сейчас очень трудно заподозрить, что она легко может нарисовать голову Сократа и все остальное. Вот. И тем не менее именно эти работы являются наиболее популярными. Там как-то, ну вот выставки сейчас и еще что-то. Потому что, не знаю, ну вроде бы мы вместе, но у каждого свой путь при этом. Вот. Время. Ну мы заканчиваем, да. Не расходитесь, пожалуйста, объявления, да.

Приглашаю присоединиться к моему каналу «Заметки группового терапевта» в Телеграм или MAX

Получить мою
консультацию