83. Калитиевская Елена. Леонтьев Дмитрий. Гештальт-подход и экзистенциальное измерение. Зимняя школа. 2016.

Для меня эта двадцатилетняя юбилейная конференция по гештальтерапии — возможность в целом сказать о каких-то общих процессах, потоках и характеристиках состояния поля на данный момент. О том, чем занимается гештальтерапия и что происходит в экзистенциальном измерении ситуации. Мне это понятно достаточно подробно, но причина, по которой мы здесь вдвоем на сцене, связана с тем, что уже давно отмечается большим количеством психотерапевтов мирового профессионального сообщества: существует экзистенциальная терапия, существует экзистенциальное основание нашего бытия, существуют параметры существования человека как специфического способа быть в мире.

Кто-то сказал, что только для человека проблема собственного существования становится проблемой. Бабочка не хочет быть жирафом, фонарный столб не хочет быть журавлем. А человек все время пытается выглядеть не тем, кто он есть, пытается приспосабливаться к собственной жизни, меняя и примеряя чужие идеи, чужие ориентиры, исходя из каких-то концептов, картинок мира и так далее. И, по сути, то, чем мы занимаемся, обходя вокруг «слона» разными направлениями психологии и психотерапии, — это попытка посмотреть, что же такое человек в нашем безумном мире, в котором жить становится все сложнее. Это связано со сложным, разрушающимся фоном, с разрушением связанности поля и контекста человеческого существования.

Поэтому то, что относится к экзистенциальному измерению, — это не только про психотерапию. Экзистенциальное измерение — это изменение самого бытия человека в мире, изменение экзистенциальных способов существования. Это феномен культуры: и феномен психотерапии, и феномен науки, и пространство творчества. Точно так же это относится ко всем видам человеческой деятельности. И в этом смысле экзистенциальное измерение — нечто общее для всех людей, которые занимаются разными подходами, науками, практиками.

Идея о том, что только для человека его существование представляет проблему, принадлежит Эриху Фрому. Фром, задаваясь вопросом о сущности человека, пришел к тому, что, в отличие от того, о чем спорили философы предыдущего времени, XX век показал: у человека нет заданной определенной сущности. Человек может быть любым, и в этом его сущность. Сущность человека в том, что он может трансцендировать, выходить за пределы любой данности. Это чисто экзистенциальная идея. Для меня Фром — человек, который, возможно, даже больше, чем «патентованные экзистенциалисты», представляет экзистенциальное мировоззрение и отдает должное экзистенциальному измерению.

При этом я не вполне принимаю формулировку «экзистенциальное измерение ситуации». Я бы поспорил с самим названием, потому что экзистенциальное измерение не в ситуациях, оно в головах, в способах отношения к ним. И еще один главный момент: есть большая разница между жизнью в ситуации и жизнью в мире. Человек — единственное существо, которое, в отличие от наших братьев меньших, живет не в ситуации, не в среде, а в мире. Мир присущ только человеку. Экзистенциальное измерение относится именно к миру в целом: существуя в экзистенциальном измерении, человек соотносится с миром в целом, а не с ситуацией. Это то, что позволяет выйти за пределы ситуации.

Теперь о том, кто я. Я периодически появлялся на мероприятиях гештальт-сообщества, что неудивительно. С одной стороны, я традиционно больше академический человек: преподаю, провожу исследования, пишу статьи и книги. Последние десять лет я разрабатываю собственный формат практики, и вокруг него не прекращаются дискуссии о том, как он соотносится с психотерапией. Я предпочитаю психотерапией его не называть, и могу объяснить почему. Тем не менее по многим параметрам он близок к формату групповой психотерапии. Это связано с экзистенциальным подходом, с экзистенциальным мировоззрением, с экзистенциальным измерением реальности, о котором я и пытаюсь говорить.

К сожалению, я не привез сюда информацию, потому что она еще не окончательно оформлена, но в течение недели появятся окончательные сведения о конференции: шестая всероссийская научно-практическая конференция по экзистенциальной психологии пройдет 4–6 мая, между майскими праздниками, в Москве, на базе факультета психологии МГУ, как и предыдущие конференции. Следите за информацией, примерно через неделю она будет. Следующая запланированная встреча с некоторыми из вас — в программе Алены Юдиной в июне, у меня там запланирована трехдневка; подробности у нее.

Поскольку в программах обычно написано, что я Дмитрий Леонтьев, доктор психологических наук, профессор, заведующий Международной лабораторией позитивной психологии личности и мотивации Высшей школы экономики, профессор МГУ и профессор Высшей школы экономики, директор Института экзистенциальной психологии и жизнетворчества, директор издательства «Смысл», добавлю еще несколько деталей. Я почетный член Ассоциации логотерапии и экзистенциального анализа Института Виктора Франкла. Экзистенциализмом я увлекался давно, а с начала нулевых, с 2001 года, пытаюсь интегрировать это и организационно — объединяя людей, которым это интересно, и часть из них не последние люди в гештальт-сообществе, — и в плане понимания сути.

Проблема в том, что все говорят «экзистенциализм», но понимают под этим совершенно разное, а некоторые вообще ничего не понимают, просто слово красивое. Экзистенциализм — это «существованщина» в переводе на русский, от слова «существование». А что за этим стоит — ситуация действительно непростая.

В прошлом году в мае произошло историческое событие: в Лондоне состоялся первый всемирный конгресс по экзистенциальной психотерапии. Впервые экзистенциальные психотерапевты разных школ и направлений собрались вместе и попытались осознать себя не как отдельные школы, а как нечто единое целое, определить то, что их объединяет. После этого было принято решение о создании по крайней мере двух разных ассоциаций. С тех пор идут постоянные сетевые дискуссии — долгие и интересные. С одной стороны, это увлекательно, с другой — уже затянулось: вырабатываются основополагающие документы этих ассоциаций, и главный вопрос — определение того, что такое экзистенциальная психотерапия. Дискуссии вокруг этого велись и продолжают вестись до сих пор. Самое важное: действительно трудно дать однозначное, четкое определение того, что это такое.

Есть тенденция, противоположная системному мейнстриму, — тенденция, которая подчеркивает невозможность все определить и уложить в систему. «Все течет, все меняется», говорил Гераклит; в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Кьеркегор, которого считают точкой отсчета философского экзистенциализма, аналогичным образом выступал против Гегеля, своего великого современника, который пытался все вписать в систему. Кьеркегор доказывал, что невозможно жизнь вписать в систему: сколько ни пытайся ее понять и определить, все равно останется живой, изменчивый, ни во что жестко не вписываемый остаток.

Если посмотреть шире, здесь есть аналог с тем, что Фром называл биофилией и некрофилией — противопоставлением двух ориентаций, двух отношений к жизни. Биофилия — это любовь и стремление к живому, изменчивому, непредсказуемому. Некрофилия, которая в клинических случаях проявляется как стремление физически умерщвлять все живое, в основе своей связана со стремлением контролировать и упорядочивать. Если для биофила главная полярность — мужское и женское, то для некрофила — сила и бессилие: тот, кто может превращать живое в мертвое, и тот, кто не может; убийца и убитый. Некрофилия обусловлена потребностью в максимальном контроле и основана на ценностях порядка и стабильности. Максимальный порядок и стабильность — на кладбище. Пока мы ходим и дышим, невозможны порядок и стабильность в этом смысле, потому что это противоречит сути жизни.

В жизни есть свой порядок, основанный на механизмах самоорганизации всего живого, но самоорганизация тоже не поддается контролю. Это внутренняя упорядоченность. Отсюда возникает базовая оппозиция двух ориентаций сознания. Одна — системная, упорядоченная, некрофилическая (не обязательно в плохом смысле, хотя бывает и в плохом), она абсолютизирует порядок и неизменность. Другая — абсолютизирует изменение, непредсказуемость, неопределенность. У меня в прошлом году вышла статья про вызов неопределенности как ключевое измерение современного мира и связь этого с экзистенциализмом и другими вещами; она в свободном доступе в интернете.

Если посмотреть на мировые религии, то во всех обнаруживается наряду с системным мейнстримом несистемная экзистенциальная альтернатива — диалектическая, живая, подчеркивающая невозможность все свести к системе правил. В исламе это суфизм, в иудаизме — хасидизм, в буддизме — дзен, в православии, возможно, исихазм. Везде, где есть системный мейнстрим, который хочет все упорядочить и «закатать» в жесткую систему, возникает и противоположная тенденция.

Я вспоминаю очень точную формулировку главного вопроса психологии и психотерапии у Джеймса Бьюджентала. Он любит метафору из карикатуры: из кинотеатра субботним вечером выходит семья — папа, мама и ребенок пытливого возраста. Ребенок спрашивает: «Мама, а мы живые или на пленке?» Бьюджентал комментирует: это самый главный вопрос в нашей жизни — мы живые или на пленке? На протяжении жизни в нашей личности, в нашем организме опыт записывается на огромное число «пленок» (сейчас сказали бы «файлы», но я не буду править классика). В каждом из нас существует множество пленок, которые в нужный момент, в подходящей ситуации включаются и воспроизводят то, что на них записано. А любая пленка может воспроизводить только то, что на ней записано, или может «зажеваться», «сбоить» и перестать работать, но ничего другого воспроизвести не может.

Возможно, я сам — не кнопкой на животе, как у Карлсона, но каким-то виртуальным образом — могу включать в себе в каждый момент определенные пленки. Кто-то другой, заинтересованный в том, чтобы я повел себя определенным образом, может с помощью виртуального пульта дистанционного управления запустить во мне пленку. Мы называем это манипуляцией: манипуляция — это дистанционный запуск некоторой пленки в вас. Эти пленки успешно воспроизводят то, что на них записано, и это дает огромную экономию в жизни и в отношениях с миром.

Однако кроме пленок есть еще кое-что, и Бьюджентал называет это жизнью. Можно остановить пленки и на какое-то время стать живым. Быть живым — значит в любой момент иметь возможность быть иным. Живое — это то, что может в любой момент стать другим, то, что существует не на автопилоте, а гибко, взаимодействуя с миром. И это взаимодействие — с миром в целом, не только с ситуацией: учитывая не только «здесь и теперь», но и то, что за пределами ситуации, «там и тогда», то, что было и то, что будет.

В целом существует фундаментальный процесс диалога. Андрей Синявский говорил, что жизнь — это диалог с обстоятельствами. И действительно, есть много диалогов: диалог с собственным телом, диалог с другим человеком, диалог с обстоятельствами, диалог с высшей силой. Это разные формы диалога. Диалог — такая форма отношений, в которой мы готовы и имеем шанс измениться. Такая форма коммуникации, в которой мы в принципе не готовы и не в состоянии измениться, диалогом быть не может.

Получается, что экзистенциализм во многом — это внимание к тому аспекту нашей жизни, в котором мы оказываемся живыми, а не «на пленках». Традиционная академическая психология большей частью описывает нас как систему пленок. Бихевиоризм — самый классический образ этого: есть система пленок, они все объясняют, все предсказывают, и с их помощью нами можно управлять. Существенная часть нашего поведения — 90%, 95%, 98,5% — это предсказуемые, детерминированные действия, которые можно познать через пленки и которыми можно управлять. Но всегда остается шанс на отдельный кусочек — остаток, который дает возможность оказываться живыми вне, сверх и между этих пленок и обнаруживать другой способ отношения к миру: не на детерминизме, не на необходимости предсказуемости и воспроизведения опыта, а на обнаружении возможностей.

Фридрих Энгельс определял свободу как осознанную необходимость. Я бы уточнил и определил свободу иначе — как осознанную возможность. Необходимость — это то, что не может не быть, то, что жестко связывает причины со следствиями: если есть причины, то из них логически и неизбежно вытекают следствия. Так устроены все пленки: в них железная связь причин и следствий. А возможность — это то, что может быть, а может не быть.

Как обнаруживаются возможности? Через рефлексивное сознание, через взгляд на себя со стороны, через паузу. Это и есть выход в экзистенциальное измерение по отношению к собственной жизни. Прежде всего мы должны открыть его как возможность собственной жизни: не то, что есть, а то, что может быть, если мы захотим предпринять некоторые действия и будем удерживать усилия. Первые два условия — это две психотехники моей бабушки. В детстве моя бабушка периодически предъявляла мне разные сценарные требования…

Я попытаюсь выполнить работу, устраивая мостик между рассуждениями экзистенциального психолога и практикой гештальтерапевта. Для меня это работа, которую я, наверное, делаю всю свою жизнь. Потому что мы «живем вместе» в гештальтерапии, и, понятное дело, между нами возникали различия, споры, разговоры о том, что здесь, что, почему это так, и вообще надо ли все это. Я в общей полноте своей увлеченности и влеченности, в какой-то пронзительной обиженности в отдельных местах — по поводу того, что я делаю не то, а нужно делать совершенно другое. И, наверное, очень многие вещи в моей жизни рождались благодаря этому спору, этому, на мой взгляд, продуктивному конфликту между различными идеями экзистенциальной философии и психологии и построением моей практики гештальтерапевта.

Когда я представляюсь в разных аудиториях, я говорю о себе примерно так: я экзистенциально ориентированный гештальтерапевт, который много работает с группами. И я постараюсь в своих размышлениях связать эти вещи. Экзистенциально ориентированный гештальтерапевт — это понятно: гештальтерапевты не появляются из воздуха. Они появляются благодаря тому, что у каждого человека есть какое-то базовое психологическое основание прийти в эту профессию: энергия, мотивация, «точка жизни», смысловые конфликты, переживания, кризисы, споры с научными и практическими тенденциями, опыт разных групп практики и так далее. Мы можем говорить про разные экзистенциальные кризисы, через которые мы все проходим.

Я думаю, что у нас есть желание придать смысл нашему опыту, и это желание нормально. Но важно при этом оставаться феноменологичными и оставаться присутствующими в своей жизни. Потому что можно заблудиться не только в чужой жизни — можно заблудиться и в своей собственной жизни, и в своей собственной идее.

Мне хочется сказать об определении гештальтерапии, которое мне очень нравится. Оно принадлежит Гарри Юргенфу. Он говорит, что гештальтерапия — это экзистенциальный феноменологический метод, в котором мы вместо интерпретации используем опору на чувственное основание. Мне кажется, это яркое и емкое определение, очень сообразное мне как человеку, который этой практикой занимается и пытается осмыслить ее в культуре традиций, научных традиций, в терапевтических дискуссиях. Наверное, это определение мне как человеку и как практику ближе всего: гештальтерапия — экзистенциальный феноменологический метод, в котором вместо интерпретации мы используем опору на чувственное основание. Для меня в этом очень многое заключено.

Когда-то давно, когда я занималась проблемами психического и психологического здоровья, я так определяла психологическое здоровье человека: психическое здоровье — это способность человека выходить за пределы своей физической, материальной и психологической детерминированности, выступая субъектом своей жизни в постоянно изменяющемся потоке изменяющегося мира. Это было давно, и тогда я только примеряла на себя идентичность гештальтерапевта. И, наверное, гештальтерапия в моей жизни сложилась так, что я, возможно, в меньшей степени «училась гештальтерапии», а в большей степени соотносила свои собственные материалы, которые как-то повиновались моей практике, с тем, что я слышала на полях групп, в разных обучающих программах.

Я не усваивала это путем муштры, усвоения конкретных понятий и слов, изучения определенных вопросов языка методов. Меня гештальтерапия точно не сводит к языку. Я думаю, что язык гештальтерапии — не самая сильная сторона метода, поскольку гештальтерапевты работают в промежутке между феноменом и словом. Когда мы изучаем какой-то феномен, то быстро придать ему смысл — то есть уйти в область идей — значит исключить богатство индивидуального чувственного восприятия. А оно ценно тем, что относится к гештальтерапии: как картинка, впечатление, ощущение, первичный чувственный «укол», сердцевина нашего способа существования. Дальше мы уже пытаемся придать этому смысл через проверку реальности наших бесконечных прихотей.

Для меня важно, что гештальтерапия — это не язык: мы работаем в промежутке между феноменом и словом. Язык — очень условная форма связи и коммуникации, поэтому мы можем по-разному воспринимать разные формы практики и по-разному обсуждать свою работу. Но, поскольку я говорю сейчас на русском языке и буду обращаться к понятиям гештальтерапии, мне придется не игнорировать язык как форму коммуникации.

Мне очень нравится мысль, которую я встретила в одной из первых книг по гештальтерапии. Там говорится примерно следующее: все, что мы видим, мы видим и знаем — все, что нам нужно. Мы слышим, понимаем, чувствуем — это дано каждому человеку. Но воспитание в течение жизни учит нас не верить тому, что мы видим, не доверять тому, что мы слышим, не доверять своим собственным ощущениям. И задача гештальтерапевта — не «мучить» человека чему-то, а скорее разучить его обращаться к системам, которые базируются на осях «нравится — не нравится», «комфортно — некомфортно», «годится — не годится», «правильно — неправильно» и так далее. То есть тому, чему нас полагает окружающий мир: быть совершенно нормативными и абсолютно адаптированными. Это попытка вернуться к своей природной, уникальной, индивидуальной системе чувствительности.

Я сейчас набросала короткие тезисы, к которым периодически буду обращаться глазами, чтобы удерживать ход мысли. Иногда в рассуждении можно «зайти дальше», как в истории про женщину, которая сидела в своем поиске и повторяла: «Так, его люблю, так, его люблю», а потом говорила: «Покойте жизнь самоубийством», а потом выдумывала понятия — и так далее. Эта фраза сама является иллюстрацией самой себя. Я просто разрешаю себе это, потому что, когда говорю, стараюсь удерживать внимание на том, что важно.

Итак, я уже сказала определение, которое мне нравится: гештальтерапия — это экзистенциальный феноменологический метод, где мы опираемся на чувственное основание, а не на интерпретацию. О чем говорит гештальтерапия, чем мы занимаемся? Мы занимаемся постоянным процессом поиска хорошей формы. Это творческое приспособление в ситуации неопределенности и нахождение хорошего решения. Это постоянный процесс поиска, то есть это процесс.

Очень многие терапевты пытаются внести какие-то элементы словами, позициями, временными рамками, определениями: что же такое терапия. Кто-то говорит, что это технология, кто-то — что это «поле» и так далее. И при этом мы все знаем: есть люди, которые что-то практикуют, но сами не очень понимают, что именно. Есть «идейные» практики терапии, которые могут прекрасно работать, но объяснить не могут, что они делают. Такие люди, как правило, не терпят ни теоретического обоснования, ни принадлежности к сообществу, и становятся отдельными «гуру», сильными, внушающими, ведущими свою группу. А потом они поговорят с коллегами — и возникает идея: давайте обсудим на теоретическом семинаре, что здесь делается и что значит то, что получилось. И это важно: практика нуждается в обсуждении.

Если мы займемся областью пересечения нескольких полей — теоретического поля, профессионального сообщества и поля практики — то получим пространство, объединяющее людей, которые практикуют и которые объединены с коллегами в коллегиальные отношения. Там интересны супервизия, интервизия, взгляд со стороны и обсуждение своей работы с коллегами, возможность побыть в пространстве обсуждения, которое мы воспринимаем не как травму, а с любопытством. Это люди, которые не просто «тусуются» в интервизионных группах, а затем несут это переживание, свою включенность, ощущение, что это было крайне интересно и что реальность расширилась благодаря диалогу с коллегами, в поле своей собственной практики — в отношения с клиентами. Дальше они развиваются обратно: приходят в эти группы, читают книги, обсуждают на семинарах и снова уходят в практику.

Так возникает область пересечения трех полей. Это не одна точка пересечения, а огромное пространство множества точек, которые не заданы системой взгляда какого-то одного преподавателя, руководителя программы, супервизора, терапевта или лидера. Это пространство, где каждый может найти свою идентичность и свое место, и это место может меняться. Мы можем динамически смещаться в этой системе в поисках своей личной философии: то в одну сторону, то в другую, то в третью. В какой-то период мы больше отдаем энергию жизни теоретическому осмыслению, потом больше практикуем и нарабатываем феноменологический материал, потом, может быть, отдаем силы обсуждениям и коллективам.

В этом отношении мне важно спросить о некоторых понятиях, которыми мы, терапевты, постоянно пользуемся, и связать это с достаточно понятными и принятыми констатациями. Одна из них: человек — это то, что он делает. Мы можем много рассуждать о ценностях, о «не рефлексируемой ценности», но есть воплощенные ценности. Человек находится на пути реализации своих ценностей, хочет он того или не хочет, и иначе он находиться не может, потому что человек — это то, во что вложены его силы. Иногда приходится признавать: ценность, в которую вкладываются силы, мне не очень нравится, но я продолжаю думать о ней как о своей ценности. Если все силы связаны с тем, что я вкладываю все, чтобы, допустим, проводить время, ходить, как я утверждаю, в приятные для меня места, то получается, что проведение времени в приятных местах — это и есть ценность. Хорошо бы осознать, что это за ценность, чему она служит и благодаря чему она в моей жизни.

Я понимаю, что общее время заканчивается, и осталось немного, поэтому скажу, к чему мы ведем. Человек есть то, что он делает. Вопрос в том, к чему мы собираемся, как мы выбираем объекты и направления. Где представлены переживания и ощущения тех людей, которые попадают в точку пересечения трех полей: поля теории, поля практики и поля сообщества? Вчера мы немного говорили об этом с Андреем и сошлись на том, что это ощущение некоторой ценности, некоторой радости, то, что я называю аутентичностью, сопричастностью, конгруентностью, аутентичностью в отношениях. Это ощущение: я есть, я имею право быть. Я имею право мыслить, я имею право мыслить иначе.

Мне интересны коллеги, мне интересно с ними говорить, потому что ключи от реальности часто находятся не в моих руках, а в руках другого человека. Чтобы расширить свое представление о реальности, нужно вступать в диалоги. И в этом отношении мы говорим о языке, пользуемся определенными способами представления собственного опыта практики, какими-то теоретическими понятиями. И в этот момент иногда возникает «возняк на душе» — это выражение, которое вспоминается как очень точное: ощущение, когда вроде бы никто не может застигнуть нас за тем, что мы делаем что-то «неправильно». Все нормально, все хорошо, признание есть. А внутри нет ощущения правильности, радости, аутентичности, ценности, подлинности и реальности самому себе.

И, по сути дела, гештальтерапия занимается тем, что на пути к творческому присвоению собственной жизни, к развитию способности к этому творческому присвоению, мы постоянно ищем «хорошую форму» своего существования в постоянно меняющемся мире. Этот мир меняется в отношениях с другими людьми, которые тоже постоянно меняются, и меняются в уважении к своим границам и к границам другого человека. Поэтому мы все время оказываемся в ситуации диалога и действия.

Человек, по сути, не может быть вне диалога. Мы как люди формировались в человеческом обществе, и диалог — встроенная система формирования человечества в человечество. Выход на пределы внутреннего мира через диалог может помочь в конкретной ситуации подправить собственную ладовость, самоправенность, аутентичность благодаря связи с другими людьми. Без этих связей мы как люди не сможем существовать.

То, чем, на мой взгляд, занимается терапия, — она пытается помочь человеку попасть в свою собственную жизнь. Мы то «вылетаем» из своей жизни, то догоняем ее, то стремимся повторять в своей жизни какие-то куски чужих идей, как будто терпим чужое, терпим другого, терпим чужие идеи. А важнее другое: ощущение «это я», «это живу я», «я имею право быть таким, какой я есть», «я имею право ошибаться, искать, падать, вставать, снова куда-то идти, не находить и снова искать», «я имею право искать людей, с которыми можно это обсудить». Это и есть поток, путь, процесс постоянного поиска хорошей формы, которую нельзя найти раз и навсегда.

Это такая ситуация, когда все время приходится быть человеком, который всегда может уйти в «библиотеку» — возвращаясь к предыдущей части — то есть уйти в область идей, в достаточно стабильную картину мира. Мы можем претендовать на теоретичность, можем вооружиться стабильной картиной мира и дальше бороться: с этой картиной мира, с другими людьми, с другими картинами мира. И тогда получается, что мы можем либо бороться картинами мира, либо сделать ставку на чувствительность.

Ставка на чувствительность — это механизм, с помощью которого мы можем очнуться и обнаружить самих себя. Есть парадоксальная теория изменения, которая говорит о том, что изменение — это не «про будущее». Изменение контурируется переживанием настоящего.

Если говорить про агрессивные поступки, про какие-то неадекватные нервные действия, которые вызывают ярость у самого человека, который это делает, то при попытке понять, что стоит за этим, мы выходим на блокированные потребности. Агрессия не интересна сама по себе; интересно, в ответ на блокировку каких потребностей возникла эта очень сильная энергия злости. Очень часто, когда обращаешься к этим потребностям, обнаруживается, что это человеческие потребности: я хочу жить, я хочу быть любимым, я хочу любить, я хочу принадлежать человеческому обществу, я хочу, чтобы мое мнение имело смысл для окружающих, я хочу безопасности, я хочу определенности, я хочу иметь право на индивидуальное мнение и поступок. Это нормально, это описано в терапевтической концепции личности, в терапевтическом образе человека. Мы живем именно в этих потребностях.

При этом можно придавать огромный смысл тому, что «это кто-то с нами делает», как будто кто-то извне является причиной. И здесь вспоминается «королевство», которое придумал Данила: это великолепная практика, экзистенциальная практика жизни, сделанная как поле деятельности. Когда я, например, рассказывала это аудитории, люди говорили: «Ну как же, ведь мы же психологи, позитивно мыслящие, либеральные люди, у нас такие ценности». Казалось бы, сейчас мы сделаем «правильный мир», и в нем будет все замечательно. Но ничего подобного не происходило.

Люди слушали и обнаруживали все тот же самый мир, в котором мы живем. Они говорили: «Как же так? Не было ни президента, ни губернаторов, никого не было, никто ничего не говорил. Мы сами своими руками, своими выборами создали ту систему отношений, на которую жалуемся, и при этом пытаемся спровоцировать, что кто-то нам мешает жить». И дальше возникал вопрос: «Зачем мы это сделали? Боже, зачем мы так живем? Что это вообще за ужас такой?»

И я хочу закончить тем, что вижу огромный смысл в том, что мы сейчас работаем с группами. Потому что группа отражает все тенденции общества, в котором мы живем. Группа — это модель реальности, социальная лаборатория отношений. Группа — это лаборатория того опыта, который мы можем осознать. Это отличается от ситуации, когда человек выходит «в какую-нибудь глупость» и что-то кому-то кричит, например, на митинге или еще где-то, где я не вижу глаз, не понимаю, есть ли обратная реакция, кто рядом со мной и так далее. В группе все эти измерения видны, и группа отражает тенденции общества.

Ресурс групп — в том, что группа может быть лабораторией общества: можно смотреть, как мы сами создаем для себя невыносимые формы бытия, и пользоваться опытом реальности существования других людей, чтобы выстраивать какие-то другие траектории этого потока.

Я не заканчиваю в смысле темы: я очень много не успела сказать, потому что хотела сказать больше. Но, думаю, у вас будет возможность создать свои небольшие письменные фрагменты или объединения — как решат терапевты. Спасибо.