75. Борисова Галина. Лекция 9.1 Гештальт-подход в психологии и психотерапии.

Мы сейчас будем говорить про гештальт-подход. Вообще, наверное, было бы хорошо не лекцию строить, а семинар с обсуждениями, потому что вы все сидите такие гештальт-просвещенные, и рассказывать какие-то общеизвестные вещи вроде бы лишнее. Но давайте начнем с самого начала и сделаем вид, что вы ничего не знаете: я буду рассказывать, что такое гештальт-подход, чем он отличается от остальных и что в нем важного и привлекательного.

Для меня гештальт-подход привлекателен прежде всего своей гибкостью и исходным посылом о необходимости все время приспосабливаться. На мой взгляд, это ключевая вещь. Если говорить о том, как Перлс представлял человеческую психику, то он считал, что психика является служебным образованием, которое обслуживает деятельность. Я с этой точкой зрения согласна. Психическое отражение, как я вам рассказывала, например, в связи с Леонтьевым, является способом приспособления к изменчивой среде. Чтобы организм мог выживать в дискретной среде, ему нужна психика, которая воспринимает эту среду и помогает приспособиться к ней, чтобы найти в ней то, что удовлетворяет потребности организма. Перлс, по сути, говорит о том же: психика как служебное образование обеспечивает приспособление организма к среде.

Дальше для меня чрезвычайно привлекательна идея холизма, целостности. Идея о том, что человек не состоит из двух частей — тела и души, — мне кажется правильной. Язык устроен так, что он все время норовит отчуждать тело и душу: «у меня есть тело», «мое тело», «мое здоровье», «моя жизнь», как будто «я» и мое тело — разные вещи. Как будто есть «я» внутри тела, и есть тело, которое выполняет мои прихоти, зависит от меня, и одновременно я завишу от него. Это звучит похоже на то, как мы себя воспринимаем, но для адекватного приспособления к жизни это плохо. Когда отдельно есть «я» и отдельно есть «мое тело», люди либо норовят осуществлять насилие над телом, либо, наоборот, попадают в зависимость от тела и, отчуждая его от себя, вступают с ним в очень причудливые отношения.

Например, у меня была клиентка, которая готовилась к кандидатскому экзамену по английскому. Несколько месяцев, примерно четыре, она была необыкновенно бодра, деятельна, энергична и за это время потеряла килограммов 15 веса, которых у нее и так особо не было. К исходу этих четырех месяцев она весила 37 килограммов при росте около 170–171 сантиметра. Она девушка тонкокостная, узкая, и даже 52 килограмма у нее выглядели достаточно округло, а потерять 15 килограммов до 37 — это было страшно. Я, слава богу, не видела ее в таком весе, но думаю, что это выглядело очень пугающе. Ее очень невнимательный папа однажды увидел, как она прошла мимо него в банных трусах, и впечатлился настолько, что понесся на кухню и начал орать на жену: «Ты что, не видишь, что с ней делается? Она у нас больная или здоровая? Почему ты ее не кормишь? Ее надо откармливать булками!» Девушка ухитрилась в это время вообще не поддерживать никаких отношений со своим телом, а только использовать его с одной целью — выучить английский. Кончилось это, как вы понимаете, плохо: в тот момент, когда ей надо было утром садиться в самолет и лететь в Киев сдавать экзамен, у нее впервые в жизни развилась паническая атака такой интенсивности, что она не только на следующий день не полетела в Киев, но и вообще больше никогда не полетела туда сдавать этот экзамен. Возможность отчуждения «я» от собственного тела часто сопровождается такими эффектами.

Не менее странно выглядит и противоположность, когда человек все время ссылается на ужасное самочувствие, которое опять же никак не «перемешивается» с ним самим. У человека все болит, и поэтому никакой жизни у него нет. Он лежит весь больной, он бы, конечно, рад, он бы, конечно, готов, он бы все сделал, но вот он болен, и организм у него такой. Поэтому идея целостности мне очень близка: она кажется правильной, функциональной и дающей богатые возможности.

Дальше — про взаимосвязь организма со средой и про границу контакта между ними. Это тоже очень богатая идея, потому что никакой организм без среды невозможен. Все наши потребности, какими бы внутренними они ни были, могут обеспечиваться только во взаимодействии со средой. Если основным содержанием жизни является поддержание организмического гомеостаза, то есть баланса, то среда — это то, где и за счет чего этот гомеостаз может поддерживаться. Взаимодействие между организмом и средой происходит на границе контакта, и, как утверждает Перлс, именно там происходит вся психическая деятельность. На границе контакта расположена психическая реальность. И здесь я тоже согласна: нет никакой психической реальности без контакта со средой.

Это, на мой взгляд, хорошо подтверждают эксперименты, не имеющие к Перлсу прямого отношения. Если человека положить в сильно соленую воду температурой 36,6, выключить свет, заткнуть уши, убрать запахи, закрыть глаза и запретить шевелиться, то через некоторое время в ситуации сенсорной депривации он начинает «разлагаться изнутри»: распадается психическая составляющая. Эти эксперименты проводились давно и широко известны, в том числе в рамках подготовки космонавтов. Если здесь есть люди, которые читали Станислава Лема, то у него в цикле рассказов о пилоте Пирксе есть история, посвященная такому эксперименту; по-моему, это второй рассказ, «Испытание шторма».

Выяснилось, что когда человек находится в условиях полной сенсорной депривации, через некоторое время сознание начинает размываться, потому что оно ничем не подпитывается. Сначала нарушается восприятие границы тела, потом восприятие схемы тела, а затем из-за отсутствия потока информации снаружи начинаются состояния, похожие на психоз: внутри нарастают какие-то события, теряется «я», появляются галлюцинации, становится невозможным шевелиться. В общем, психика начинает распадаться. Важность сенсорной стимуляции и важность среды для поддержания психики в здоровом состоянии, по-моему, в этих экспериментах доказана очень хорошо.

Сейчас, кстати, есть такая услуга: можно прийти и полежать в такой ванночке, говорят, это сильно расслабляет. Но там, насколько я понимаю, человека не «закрывают» полностью. Иногда это подают как способ повторить ощущение рождения, но тут важно не путать с фантазиями про то, что раствор якобы «приближен по питанию и кислороду» и что жидкость может заполнять легкие. Легкие не могут заполняться жидкостью: это физиологически невозможно. Ребенок внутриутробно не дышит, у него легкие не раскрыты, они спавшиеся. Если ребенок начал дыхательные движения внутриутробно и жидкость попала в дыхательные пути, он родится в асфиксии, его придется реанимировать и извлекать жидкость из легких. Поэтому здесь речь не про «дыхание жидкостью», а про сенсорную депривацию и ее эффекты.

Про последствия таких экспериментов я не могу ответить точно в смысле «что будет по жизни», потому что это сильно зависит от длительности пребывания. Если пребывание очень длительное, то и восстановление может быть длительным. Но, насколько я знаю, в целом люди восстанавливались, без причинения невосполнимого ущерба. Я точно знаю сам эффект и его порядок: исчезают границы тела, распадается схема тела, а потом начинается распад «я». Это еще раз про среду как про то, без чего мы не можем обходиться.

Дальше — про потребности и гомеостаз. Тут, в общем, понятно: все потребности могут быть удовлетворены только в контакте со средой. Никакого удовлетворения потребностей «внутри себя», на мой взгляд, невозможно. Мы так устроены, что потребности ориентированы вовне, и вовне находятся объекты их удовлетворения.

Теперь про «гештальт». Я так понимаю, что гештальт-подход назван так не потому, что он имеет какое-то тесное отношение к гештальт-психологии как к школе, а потому что Перлсу очень нравилась сама идея. Насколько мне удалось понять, его впечатлило то, что в гештальт-психологии показали: незавершенные гештальты более устойчивы и запоминаются лучше. Это были эксперименты по незавершенным действиям. Испытуемым предлагали выполнять какие-то действия, а потом через время просили вспомнить, что они делали. Выяснилось, что прерванные, незавершенные действия вспоминались примерно в полтора раза лучше, чем завершенные в соответствии с инструкцией.

Например, предлагали нудную деятельность, вызывающую скуку: писать палочки три минуты или рисовать кружочки, пока вся страница не будет зарисована. Таких скучных занятий было много. Часть занятий прерывали, не давая закончить действие по инструкции: рисовали не три минуты, а минуту; страницу не давали дорисовать до конца, останавливали на трети. И выяснилось, что люди лучше запоминали именно то, что не удалось довести до конца, а завершенные действия забывали легче. Эта идея о большей устойчивости незавершенных гештальтов, на мой взгляд, поразила воображение Перлса. Это эффект, связанный с экспериментами Зейгарник: он назван ее именем, потому что это были ее исследования, которые она проводила в лаборатории, где она работала.

Перлсу также понравилась идея о том, что человеческое восприятие организовано. Человек все время норовит увидеть не то, что есть «на самом деле», а некоторую организованную сущность. В гештальт-психологии много исследовали зрительное восприятие. Например, с высокой скоростью предъявляли изображения незавершенных треугольников с разрывами, а испытуемых просили воспроизвести фигуры, которые они видели. Абсолютное большинство воспроизводило целые треугольники, круги, квадраты. Даже если отсутствовали значительные части фигуры, но было понятно, о какой фигуре речь, люди дорисовывали ее до целого. Если линия была нанесена точками или пунктиром, люди, как правило, воспроизводили сплошную линию, а не точки и не пунктир. Это стремление к «хорошей форме», к гештальту, к более правильной форме, чем та, которую показывают экспериментаторы, тоже впечатлило Перлса. И это предвосхищение восприятия, готовность видеть то, чего нет, если присутствуют только части изображения, показалось ему важным.

И, конечно, фигура и фон. Исследователи зрительного восприятия с наслаждением изучали соотношение фигуры и фона, начиная с обращаемых картинок: два профиля или ваза, бородатый Фрейд или голая женщина и так далее. В таких изображениях невозможно одновременно увидеть оба варианта: можно увидеть либо вазу, либо два профиля; либо бородатого Фрейда, либо голую женщину. Всегда есть фигура — то, что выступает на фоне, и есть фон — основание, на котором фигура только и может появиться. Это тоже была очень сильная идея.

Дальше Перлс говорит о том, что соотношение фигуры и фона и постоянное колебание между ними, когда одни фигуры исчезают, а из фона появляются другие, связано с готовностью восприятия выделить из фона нечто, соответствующее потребностям организма. То есть в фоне мы, в соответствии со своими потребностями, обнаруживаем то, что может служить их удовлетворению, осознанно или неосознанно. По мере удовлетворения потребности «открытый» гештальт закрывается и сменяется другим гештальтом неудовлетворенной потребности. И снова происходит поиск в среде: из фона выступают фигуры, соответствующие этой потребности, начинается деятельность по ее удовлетворению. Когда потребность удовлетворена, она отступает в фон, и из фона возникает новая фигура, соответствующая новой потребности. Речь здесь о том, что состояние нужды в человеческой жизни неостановимо — это и есть процесс жизни. Мы всё время находимся в состоянии каких-то неудовлетворённых потребностей и поиска в среде способов их удовлетворения. Поэтому у нас постоянно из фона выступают фигуры, необходимые для удовлетворения потребностей.

Я читала прекрасную книжку «Практика букиштайль-терапии», и она как раз начинается с пояснения о том, что мы вообще очень неаккуратно обращаемся со своими потребностями и очень плохо поддерживаем фигуры потребностей. Мы часто бываем задумчивы в формировании хороших фигур, всё время отвлекаемся. Поэтому первое упражнение в книге — на осознание. Фернс различает знание о чём-то и осознание как чувствование: во всей полноте чувствование и переживание момента «сейчас». Конечно, в каждый момент жизни мы не можем одновременно осознавать все фигуры наших потребностей: всегда есть какая-то центральная фигура, которая подавляет проявление и осознавание других потребностей. Но даже эта центральная фигура очень часто бывает недостаточно прояснена.

И вообще в психотерапии мы всё время имеем дело с тем, что наличное переживание клиента не является присутствием клиента в собственной жизни в данный момент во всей полноте. Как правило, это некоторое говорение об этом, болтовня об этом. Особенно этим страдают клиенты, пришедшие в гештальт-программы. Хорошо обученный клиент из гештальт-программы непрерывно говорит о себе, демонстрируя вам свою «крутизну», широту осознаний, теоретическую подкованность, интеллект и другие качества, и при этом не скажет простыми словами, что с ним происходит в данный момент на самом деле. Поэтому я так не люблю хорошо подготовленных гештальт-клиентов: пока добьёшься от него чего-нибудь, что имеет отношение к жизни, уже семь потов сойдёт.

О чём речь? О переживании. Переживание — это то, что есть прямо сейчас. Оно состоит из физиологических процессов, которые происходят, и соответствующих этим процессам ощущений, то есть телесных ощущений. Мы здесь находимся, и у нас полно ощущений: как мы сидим, как стоят ноги на полу, что происходит в коленке, с одного бока тепло, с другого прохладно, туфли жмут, пол холодный. У меня, например, очки на носу по ощущениям перекошены. Помимо ощущений в переживании есть чувства: они могут быть сильнее или слабее, относиться непосредственно к этой ситуации или каким-то образом «отдавать» из другой ситуации, которую мы принесли с собой. Внутри этого переживания есть некоторые мысли, и есть моторная деятельность, моторная компонента: мы сидим, пишем, меняем позу, делаем ещё что-то. Это компоненты целостного переживания.

И помимо этих компонентов целостного переживания у нас внутри в голове происходит невыносимое количество событий. Это невыносимое количество событий связано с одновременно существующими разнообразными потребностями и мешает нам быть укоренёнными в той ситуации, в которой мы находимся. Перлс про это чудесно говорит, сравнивая, например, то, как дети занимаются чем-нибудь. Если ребёнок сидит и играет, он весь туда погружён: он весь во внимании к тому, что он делает. И важный компонент здесь ещё и то, что он волнуется. Важнейшими компонентами вовлечённости в ситуацию являются внимание и волнение, возбуждение.

Когда Перлс говорит о взрослых людях-невротиках, он говорит о том, что невротики неаккуратно обращаются со своими потребностями. У них есть большое количество «знаемых» потребностей: они знают, что они должны делать. И тогда происходит интересная вещь. В отличие от вовлечённого, взволнованного, возбужденного ребёнка взрослый делает то, что должен, и одновременно с тем, что он должен делать и делает, он тратит большое количество энергии на сопротивление тому, что он делает. Когда потребность не является органистической, когда это «знаемая» потребность, можно сказать квазипотребность, когда это намерение, то вместе с «я должен» с той же примерно силой присутствует сопротивление осуществлению того, что «я должен». Возникает равновесие сил: «я должен» и «я сопротивляюсь тому, что я должен».

Это равновесие побеждается ещё некоторым усилием, которое вкладывается в «я должен», за счёт привлечения какой-то дополнительной потребности. Тогда деятельность всё-таки осуществляется, но с очень низким уровнем возбуждения, потому что большая часть энергии отвлечена на борьбу намерения с сопротивлением. То есть возбуждение, энергия, которая могла бы быть вложена в деятельность, оказывается сильно поделена.

Перлс говорит о том, что произвольность люди считают прекрасной вещью: сила воли, способность прикладывать усилия — это надо тренировать, этим надо пользоваться, и это очень хорошо. Но он подчёркивает, что произвольность очень сильно понижает энергетический уровень функционирования. Поэтому важно научиться каким-то образом опираться на органистические потребности, то есть на органистический уровень функционирования без сопротивления намерения. Только в таком виде возможно формирование хороших фигур, хороших гештальтов и функционирование на высоком уровне энергии.

Хорошо, ладно, подраться.