73. Борисова Галина. Лекция 8.2 Курт Левин и теория поля.

Вы спрашиваете, она просто прошла. Это такое таинство, но все это было. Ну вот, поле, как бы, документы распространяются, молния, что-то такое там. Они волнуются, как она реагирует, как она волнуется. Я не знаю. Вот как это мило, что мы проводим, что это полная… Ну вот, смотрите, вот как это будет выглядеть: феномен.

Я, когда гештальт-группа начинает говорить о поле, очень сильно злюсь. Меня это раздражает, мне это отвратительно. Потому что для меня в гештальте упоминание о поле звучит как генерализация, как нарушение, как когнитивное нарушение. Серьезно: для меня это звучит именно как генерализация. Потому что есть какие-то конкретные вещи, с которыми можно иметь дело, а «поле» превращает это в нечто расплывчатое.

Я об этом много говорила и часто повторяю: невозможно иметь дело с существительными. Я имею в виду такие фразы, где чувство или состояние превращают в «вещь». В гештальте очень принято, разговаривая с клиентом, называть чувства. Клиента спрашивают: «А что ты чувствуешь?» И клиент через некоторое время научается говорить о чувствах, потому что понимает, что терапевт ждет от него именно этого. И он говорит: «Вы знаете, у меня есть такой сильный страх, сильный страх неудачи, я не знаю, что с этим делать».

И терапевт замирает вместе с ним и говорит: «Да, я тоже испытываю такое сильное чувство растерянности и бессилия перед твоим страхом». И все. И вот они как будто слились в экстазе единения по поводу этого страха. А сделать с этим ничего на самом деле нельзя, потому что «страх» становится сущностью, отдельным объектом, который как будто существует сам по себе.

Конечно, я могу прийти с этим к терапевту и потребовать, чтобы он что-то сделал с этими сущностями, если он такой могущественный и волшебный. Но реальная помощь в другом: терапевт может помочь присвоить, что это я что-то делаю, что это я испытываю эти чувства. Для начала терапевт может переформулировать существительные в глаголы. И как только появляется возможность сказать: «Я чувствую себя виноватой», «Я провинилась перед кем-то», «Это я провинилась, я совершила нечто такое, от чего чувствую себя виноватой», «Я чего-то боюсь», «Это я чего-то боюсь», «Я пугаюсь чего-то», — это означает, что это происходит со мной. Тогда ответственность за это принадлежит мне. И тогда я могу сделать что-то для того, чтобы не бояться.

Я могу хотя бы исследовать, чего я боюсь. Могу выяснить, какие мои действия сопровождаются чувством вины: что я делаю такого, что я чувствую себя виноватой. То есть превращение существительных в глаголы открывает возможности и для клиента, и для терапевта. Во-первых, происходит присвоение чувства. Во-вторых, появляются возможности изменений.

Поэтому я ненавижу слово «поле». В поле там все время что-то «присутствует». Это, граждане, генерализация. Например, в группе в какой-то момент может «циркулировать большое количество агрессии». Очень много агрессии. Но это генерализация. На самом деле в группе могут сидеть люди, которые злятся друг на друга за что-то. Они сидят и злятся друг на друга за что-нибудь. Потому что когда говорят «в поле очень много агрессии» или «в поле очень много тревоги», это такая вещь, с которой ничего невозможно сделать.

Ну вот: «В поле тревога. В поле такая тревога». Нет. Сидят люди, которые чего-то опасаются. Это какие-то конкретные люди. Вот этот человек, например, сидит и опасается чего-то. А этот человек сидит и не опасается. Это из моей практики участия в группах: сидит тренер и говорит, что в группе такая тревога, что поле заряжено тревогой. Я понимаю, что, наверное, она сама сильно тревожится. Даже я, например, не тревожусь, я сижу в злобище. Она еще пять раз скажет, что в поле такая тревога, и у меня появится острое желание ее задушить. Я пришла очень позитивно, но на пятом повторе «в поле такая тревога» начинаю испытывать это желание.

Когда в группе начинают говорить о поле, это попытка сказать что-нибудь обиняками. Намекают, но напрямую не говорят: «Я, например, встревожена тем-то и тем-то». Ну, например, условиями оплаты. Или я злюсь по поводу того, что изменился курс доллара, стало дорого платить за сессии, возникли сложности с оплатой у разных участников. И я, как тренер, по этому поводу беспокоюсь: заплатят мне или нет, и насколько скандально пройдет дележка денег с организатором. Я пересказываю реальные события многолетней давности.

Но нехорошо же, когда такая интеллигентная женщина испытывает такие «нехорошие» чувства по поводу денег. Денег хочется много — низменные чувства. Поэтому гораздо проще сказать: «тревога в поле». И если так обиняками говорить про тревогу в поле, то через некоторое время тревога там действительно будет. Потому что раз не говорят прямо, значит, по всей видимости, это что-то очень страшное и важное. Если бы это было не очень страшное и не очень важное, сказали бы прямо. А тут все время намеками.

Все начинают беспокоиться, потому что никто не понимает, о чем речь. Люди сидят и не понимают, о чем это. Кто-то начинает тревожиться, кто-то начинает злиться. Это нагнетает обстановку в группе: все сидят напряженные, выражения лиц соответствующие, люди начинают меньше говорить. Время от времени кто-то не выдерживает и начинает на кого-нибудь бросаться. Это поддерживает тревогу. И когда говорят о поле, говорят о каких-то явлениях, которые на самом деле здесь присутствуют, но которые не называют своими именами. Поэтому слово «поле» я очень не люблю.

Хотя я прочитала то, чего раньше не читала: статью, которая называется «Поле боя». Она мне чрезвычайно понравилась, она очень иллюстративна. Левин описывает изменение восприятия местности в зависимости от того, где лежит линия фронта и ведутся ли там боевые действия. Статья совершенно ненаучная, но ее можно прочитать с большим удовольствием: она не требует никакого проникновения в текст, это просто описательная статья. И она очень хорошо иллюстрирует идею того, чем «заряжено поле».

Поле заряжено нашими эмоциями и ожиданиями. Ничего другого там нет. Потому что если нет линии фронта, то это просто местность, это не поле боя. И объекты, которые есть в этой местности, воспринимаются по-другому: просто как объекты местности. Какие-то лощинки, какие-то строения. Лес приобретает глубину, он пишет: лес, который стоит, приобретает глубину, за ним есть протяженность. Когда эта местность была полем боя, лес был линией, за которой было укрытие. Лощбинки воспринимались как менее опасные места. А часть местности, которая пролегала по ту сторону фронта, вообще не воспринималась, как будто ее нет: она по ту сторону фронта.

При передвижении линии фронта изменяется структура местности. Появляются какие-то объекты, другие объекты исчезают. Это про то, что поле формируется нашими ожиданиями, нашими внутренними процессами. Все, что есть, все, что мы видим, — это некоторый ответ, который мы находим на свои собственные потребности. Поэтому, когда говорят «в поле есть все», говорят правду. Но видим мы там только то, что мы готовы увидеть.

Эта предвосхищающая способность восприятия описывалась всеми психологами. Мы видим только привычные вещи. Непривычные вещи мы не видим. Только дети, в отличие от нас, взрослых, видят то, что есть на самом деле. Мне, например, чтобы я поняла, на что нажимать кнопкой мыши и куда ушел курсор, надо специально говорить, куда смотреть, лучше показать пальцем. Дети это видят просто потому, что у них гораздо шире восприятие.

И исполняют на многих языках: по-русски, по-английски, по-польски и по-норвежски. Потому что, по-моему, когда в буквах появляются такие кружочки и косые черточки, это норвежский язык. То есть мы, в отличие от детей, видим то, что ожидаем увидеть. И поле для нас — это только то, что соответствует нашим потребностям. Поскольку все наши потребности являются выученными, то и видим мы только то, что есть у нас в опыте.

Поэтому психотерапия — это расширение возможностей за счет того, что я, в качестве клиента, научаюсь видеть не только то, что вижу я, чему я обучен, но и то, что умеет видеть терапевт. А я, как терапевт, сильно расширяю сферу своего восприятия за счет того, что могу видеть вместе с клиентами. Мы достаточно долго и близко общаемся, чтобы у нас появилась возможность научиться друг от друга видеть иначе.

Но генерализация восприятия очень неудобна в работе и очень отравляет жизнь клиентов, когда они воспринимают ситуацию целостно, не расчленяя ее на части. Вот вчера у меня была очень милая девушка, которая говорила примерно так: «все», «всегда», «никогда», «ни разу в жизни». И каждый раз, когда я ее останавливала и просила привести пример, чтобы я поняла, что она имеет в виду, она испытывала очень сильные трудности. У нее не было для меня примеров. Мне пришлось ее буквально трясти, чтобы вытрясти какие-то примеры.

Представляете, как жить в мире, в котором поле никак не расчленено, оно однородно, и в нем «все, всегда» или «никогда»? Можно ли что-то делать, если «все, всегда и никогда»? Непонятно. Там нечего делать. Конечно, там ничего невозможно сделать, потому что там все очень однородно, там не за что зацепиться. И только расчленение этого однородного поля на отдельные фрагменты позволяет выделить потребности, выделить цели, исследовать возможности, понять, может ли человек реализовывать эти возможности, возможно ли достижение каких-то целей. Когда поле настолько однородно, там невозможно ничего делать.

И еще одно слово из теоретической концепции — «целостность». По этому поводу я могу только рассказывать, как я это поняла из прочитанного. Человек живет в среде и составляет с этой средой единое целое. Мы не можем жить без внешнего мира: внешний мир поддерживает нашу жизнь. И мы своим существованием изменяем этот внешний мир. Именно поэтому мы являемся неким целым со средой. Для меня это понятно.

Если у меня есть какие-то потребности, их невозможно удовлетворить изнутри. Для этого обязательно надо вступать в контакт с внешним миром и искать во внешнем мире способы удовлетворения этих потребностей. Вступая в контакт с внешним миром, я его видоизменяю под себя и организую для себя возможность удовлетворения потребностей. Ну, например, хочется мне чаю. Надо идти искать чайник, воду, розетку, чашку. Я изменяю внешний мир. И когда мне через некоторое время захочется повторить, внешний мир уже изменен под эту потребность.

Более того, изменяя внешний мир, я тоже изменяюсь. Удовлетворяя свои потребности, я приобретаю опыт, который изменяет меня. Например, если я пришла в психотерапию, потому что очень хочу отношений с мужчиной, но не умею, и у меня это никогда не получалось, то я, конечно, могу долго работать с терапевтом про повышение самооценки и смелости в знакомстве с мужчинами. Но это, на мой взгляд, будет исключительно неэффективно. Потому что для начала хорошо бы понять, что вообще я представляю, когда говорю «мужчины».

Если у меня никогда не было отношений с мужчинами, я об этом мечтаю и говорю, что хочу отношений, то я говорю о чем-то сильно неопределенном. Поэтому мне хорошо бы для начала заняться изучением мужчин. Какие они бывают? Внешне какие бывают? Они же разные. Я могу ходить, их рассматривать и, прислушиваясь к себе, определить, какой физический тип мне больше нравится. Это важно. Я могу на них смотреть: они выглядят, они бывают какие-то на ощупь, как-то пахнут, бывают волосатые, такие или такие. В общем, они разные. И я могу к этому присматриваться какое-то время.

Это изменяет меня, потому что у меня формируется представление о том, какими они бывают. Такое внимательное рассматривание с оттенком «нравится мне или нет», с опорой на органистическую реакцию — это совсем другое, чем когда я каждый день прохожу мимо мужчин на улице, практически на них не глядя.

Потом я могу с ними разговаривать и выяснить, что они говорят по-разному. Они шутят или бывают занудными, или бывают еще какими-то. В общем, они разговаривают. Я могу определить, что я предпочитаю. Это пополняет мою картину. Потом я могу, например, написать себе список, чего бы я хотела, чтобы они для меня делали в отношениях. Это очень увлекательно, потому что в писании такого списка может обнаружиться полная нереалистичность моего представления о мужчинах.

Например, может оказаться, что я думаю про мужчин не как про человеческие существа, вроде меня, а как про божественные сущности: что они все могут, все умеют. Что он одновременно должен зарабатывать деньги и все время быть рядом со мной. Должен быть мужественным, решительным и жестким, и при этом нежным, внимательным и заботливым. И вот это писание списков тоже расширяет мое представление о мужчинах и о том, как вообще сочетаются разные качества.

Это все изменяет меня и позволяет рассматривать окружающих мужчин уже как человеческие существа, а не как бесплодные образы, которые все одинаковые и называются одним словом «мужчины». Они отчеловечиваются, персонализируются, делаются более отчетливыми. И тогда я уже могу вступать с ними в какие-то отношения, потому что мужчины тоже люди. С ними можно поддерживать отношения: чай пить, кофе пить, разговаривать, встречаться, ходить в кино и обсуждать фильм, ходить в кафе, пить кофе. И это позволяет через какое-то время выбрать из множества мужчин какого-то такого, который подходит для меня.

Но это невозможно сделать, если вокруг меня есть неотчетливое поле, в котором нет отдельных объектов. Это был вопрос про взаимодействие с полем, и я так себе это представляю. У меня есть неусильное желание раскрыть книжку и начать по книжке пересказывать эксперименты и идеи, потому что наизусть я, конечно, не помню. Но генеральная идея такая: формируется представление, что с ними можно делать, что именно возможно в отношениях, как с этим объектом обращаться, как устроены потребности.

То есть происходит сужение картинки: она обретает отчетливость и делается более подробной. После этого возможен выбор. Когда формируется объект, тогда человек начинает представлять себе, что конкретно он будет делать. Тогда возникает желание что-то делать, появляется ресурс для достижения собственных целей. И вот этого общего «хочу отношений с мужчинами» — там на самом деле нет хотения отношений, потому что это слишком общее.

Когда я слышу «я хочу отношений», для меня это как «я хочу денег». Денег можно хотеть неограниченно долго и совершенно бессмысленно. Потому что «хочу замуж», «хочу отношений», «хочу денег» — это непредметно. Это становится предметно тогда, когда я примерно понимаю, что я хочу делать за эти деньги. Не «на эти деньги», а «за эти деньги»: за что я хочу эти деньги получить.

И тут же возникает еще один вопрос: что подразумевается под «много денег» — это тоже часто поле мечты. Вопрос не в количестве, не в том, будут ли это купюры или биткоин, а в том, что человек хочет на эти деньги приобрести для себя. Это важно, потому что от этого зависит уровень мотивации и количество телодвижений, которые человек готов совершить. Но, на мой взгляд, еще важнее другое: что человек готов делать за деньги и что он хочет делать за деньги. Потому что если есть вещи, за которые платят, но я точно не хочу их делать, то эти деньги заработает кто-то другой.

Если мы говорим о потребностях, то мы уже сегодня говорили, что есть потребности, которые действительно мои, а есть потребности, про которые я знаю, что они должны быть моими. Я знаю, что «принято» хотеть денег, «принято» хотеть замуж, «принято» замужней женщине хотеть детей. Представьте, как это звучит: «Да, я замужем и не хочу никаких детей». Это же воспринимается как что-то отвратительное. «Как может приличная женщина так говорить?» Никак, считается, что не может. Значит, она «не должна» так говорить. И тогда она начинает напряженно хотеть детей, которые ей абсолютно не нужны, потому что так положено.

У меня была клиентка, которая после рождения дочери сказала очень трагическую для себя вещь. Причем она долго сомневалась, надо ли ей рожать. Она меня долго утешала и говорила, что это будет не скоро: сначала несколько лет они не будут предохраняться, потом будут долго лечиться, а потом уже когда-нибудь она забеременеет. Но она забеременела с первого раза, как только они перестали предохраняться. Для нее это было внезапно, для меня это было трагично. Потом она родила, и основной посыл, который она принесла, был такой: «Почему они все с ней носятся?» Все — это муж и родители — носились с ребенком. А она говорила: «Я тоже хочу, чтобы меня любили».

И это было правдой: ее никто никогда не любил, никто с ней никогда не носился. Чтобы на нее обратили хоть какое-то внимание, ей приходилось очень сильно «нарушаться», ей нужно было буквально довести себя до состояния, когда она сильно выбивается из нормы, чтобы ее заметили. И, конечно, ребенок, вокруг которого все прыгают, вызывал в ней черную зависть. Внутренний вопрос звучал так: почему они прыгают вокруг нее, вместо того чтобы прыгать вокруг меня? Это как раз про разницу между реальными потребностями и теми, про которые человек знает, что «должен» хотеть.

Дальше мы выходим на то, что у каждого есть внутреннее представление, внутренняя иерархия потребностей, которые определяют жизнь. Для одних важнее одно, для других — другое, и совершенно не обязательно это осознается. Потребности чаще всего не осознаются. В психотерапии мы часто определяем потребности клиента по его действиям и по тем чувствам, которые он испытывает, получая то или иное. Бывает, что клиент чего-то достиг в жизни и сильно страдает от того, что он по этому поводу никак не рад. И тогда мы пытаемся понять, о чем речь, почему он не радуется: что ему на самом деле было нужно, когда он ставил цели, достигал их и не обрадовался. Это означает, что какие-то неосознаваемые вещи были гораздо важнее, чем те сознательные цели, которые он перед собой ставил.

Например, человек может хотеть признания, а заработать много денег, но признания не получить. Или бывает, что для человека деньги — это про любовь. Он выражает любовь тем, что тратит деньги на другого. А тот, на кого тратят деньги, не считает, что деньги — это про любовь. И тогда тот, на кого тратят, все время чувствует, что его не любят. А тот, кто тратит, чувствует, что его не ценят, потому что он все время «про любовь, про любовь, про любовь», а от него хотят чего-то другого. Это реальная история из практики.

И это бывает не только в практике, это бывает и в жизни. Например, у меня муж чувствует, что проявил любовь, если подарил мне очередную шубу. Он тогда расцветает, ему хорошо. А я могу это не ценить, потому что я в этот момент не чувствую любви. Для него это так устроено, это часто бывает: такая ментальная особенность, определенный способ кодировать любовь.

А бывают люди, для которых любовь — это другое: подушечку подстелить, пледик подоткнуть, чай принести так, чтобы уже и сахар положили, и размешали, и варенье на блюдечке, и печенье рядом. Спросить, не накрыть ли ножки пледиком, самой переключить канал на телевизоре, чтобы человек даже руку из-под пледа не доставал. И если этого нет, человек не понимает, что его любят. «Как же меня любят, если вокруг меня не прыгают и не целуют в плечики?» Это тоже реальная история из жизни.

Я не помню автора книги, но там описывалась идея про разные типы взаимодействия и проявления любви. Допустим, один человек проявляет любовь тем, что постоянно звонит, говорит о чувствах, проговаривает. Другой проявляет любовь действиями: делает подарки, заботится, удовлетворяет бытовые потребности, приносит пледик, чай, еду. И получается, что два человека сходятся: один хочет, чтобы ему «ездили по ушам» про любовь, а второй этого не делает и говорит: «Как же непонятно, что я тебя люблю, я же делаю то-то и то-то. Я же пледиком накрываю, чай приношу».

Или наоборот: одному важно активное проявление чувств — внимание, прикосновения, обнимать, гладить. А другой считает, что достаточно сказать о любви, и не надо лезть обниматься. И тогда люди приходят в терапию с возмущением: «Она меня не любит» или «Он меня не любит», потому что партнер не делает то, что для меня является доказательством любви. «Цветочки мне не дарит». А он, например, вместо этого ездит на дачу и возит оттуда картошку, и цветочек ему даже в голову не приходит купить.

И тогда в терапии важно разбирать ценности и смыслы: что именно человек вкладывает в понятие любви, и расширять кругозор, чтобы увидеть, что партнер может любить «по-своему». По-своему — да. Но дальше возникает практический момент: если говорить уже про клиента, ему важно учиться объяснять партнеру, чего ему еще хочется, кроме того, что партнер и так делает. Это не плохо, что он что-то дарит или как-то заботится, но может хотеться еще чего-то, чтобы чувствовать себя любимой. Тогда можно прямо говорить: «Обними меня», «Мне важно, чтобы ты сказал то-то», «Мне нужно вот это».

Дальше разговор уже начал уходить в сторону, а тема у нас вообще-то про поиск. И мы возвращаемся к тому, что психологическое прошлое, настоящее и будущее — это части психологического поля в данный момент. Всегда есть некая точка, которая может начать искать. На этом месте мы остановились, сделали паузу и ушли на перерыв, оставив вопрос готовым к продолжению.