65. Борисова Галина. Лекция 5.3 Фрейд и его теория драйвов.

Сегодня речь про психоаналитическую теорию личности и про то, как психоаналитическая теория личности видит развитие человека с точки зрения психоанализа и теории мотивации. Важно уточнить, что это не все разработки психоанализа. В данном случае речь идет о теории драйвов, о том, что разрабатывал Фрейд и как выглядела эта теория в его времена. С тех пор в психоанализе появилось много разных направлений и дополнений, и про то, как психоанализ развивался дальше, какие там есть разработки и какие последствия это имело для теории личности, я расскажу в следующий раз. А сейчас я хочу рассказать о том, что такое психоанализ как психотерапевтический метод.

Все представляют классический психоаналитический сеанс: кушетка, клиент полулежит, психоаналитик сидит так, чтобы не смотреть клиенту в лицо и чтобы клиент его не видел, обычно за головой. Свет несколько притушен. Клиент должен говорить все, что приходит ему в голову, не контролируя. Основной метод психоанализа — метод свободных ассоциаций: человек говорит все, что приходит ему в голову. Если он хочет молчать — он молчит, если хочет говорить — говорит что угодно. Психоаналитик слушает и время от времени интерпретирует сказанное, то есть дает объяснения.

Изначально предполагалось, что в ходе психоаналитических сеансов аналитик должен оставаться абсолютно бесстрастным и никак не включаться во взаимодействие с клиентом. Постулировалась полная эмоциональная отстраненность и невключенность терапевта в отношения с клиентом. Аналитик должен был стараться избегать любых чувств, возникающих в ходе сессии, чтобы быть «зеркалом», отражающим процессы, происходящие у клиента. Но довольно быстро заметили, что в ходе рассказов клиент через какое-то время начинает как-то относиться к аналитику, даже если аналитик старается быть безэмоциональным. Это назвали переносом.

Перенос объяснялся так: через какое-то время аналитик, будучи «чистым листом», начинает для клиента приобретать черты какой-то фигуры из реальной жизни. То есть он приобретает черты какого-то объекта. Мы помним, что объект — это человек, на котором фиксирована какая-то часть сексуальной энергии, то есть либидинозно-катектированный объект из жизни. И через какое-то время клиент начинает относиться к аналитику так, как будто аналитик — это тот самый человек из его реальной жизни. Он начинает испытывать к нему чувства, предъявлять обвинения. Так формируется то, что называется неврозом переноса.

Цель психоаналитического лечения — как раз формирование невроза переноса и дальнейшее его разрешение. То есть цель аналитической терапии — сделать так, чтобы клиент на примере невроза переноса осознал какие-то свои отношения в реальной жизни, с реальными объектами, и получил возможность разрешить эти конфликты. Для этого используется техника свободных ассоциаций, толкование сновидений, а также анализ переноса.

Со временем психоаналитики пришли к тому, что полная бесстрастность аналитика — миф. Чувства, которые возникают у аналитика при взаимодействии с клиентом, тоже играют важную роль. Эти контрпереносные чувства помогают лучше ориентироваться в том, что происходит с клиентом в сессии, и дают возможность делать более точные интерпретации. В гештальте, например, мы очень опираемся на контрпереносные чувства, возникающие в ходе работы с клиентами.

В психоанализе интерпретируется перенос, а также интерпретируются защиты. И вообще большое внимание уделяется такой «волшебной вещи», как сопротивление лечению. Клиент может ходить к психоаналитику годы и годы, а изменений в жизни не происходит, улучшения нет — и это означает, что он сопротивляется лечению. Ему об этом могут говорить прямо: вы сопротивляетесь лечению, и задача — это сопротивление преодолеть.

Фрейд, работая с истеричками, обнаружил, что неосознаваемый материал, который необходимо осознать, удаляется из сознания с помощью специальных приемов, которые он назвал психологическими защитами. Начал он с вытеснения, репрессии. Вытеснение всем знакомо: есть травматический материал, он был в жизни, а потом как будто исчез — «было и не стало». Он перестал быть осознанным, мы как будто просто забыли. При этом вытесненный материал продолжает лежать в бессознательном, сильно определяя нашу жизнь, влияя на поведение и чувства, но мы ничего не знаем ни о его содержании, ни иногда даже о самом его существовании. Добраться до вытесненного материала предполагается как раз с помощью свободных ассоциаций и анализа сновидений.

Дальше описывались и другие защиты. Например, отрицание — тоже всем хорошо известно. «Нет, этого не могло случиться со мной». Отрицание очень распространено, особенно в травматических ситуациях. Когда человек получает известие о чем-то ужасном, первая реакция часто: «нет, этого не может быть». При известии о неизлечимой болезни, внезапной гибели или смерти близкого люди часто сначала говорят: «нет, этого не могло случиться». Это отрицание. Есть люди, для которых отрицание становится центральной защитой и центральной психологической проблемой. Это, например, потребители психоактивных веществ и алкоголя: у наркоманов и алкоголиков основной психологический защитный механизм — отрицание. Оно бывает очень разнообразным и принимает причудливые формы, но даже в определении зависимости обычно присутствует пункт про психологические защиты и отрицание. Если спросить алкоголика, алкоголик ли он, он скажет: «нет, я не алкоголик», и дальше приведет объяснение, которое может выглядеть как отрицание через сравнение, отрицание через преуменьшение или через какие-то другие конструкции. У химически зависимых отрицание — центральная защита.

Есть и такая разновидность психологической защиты, как формирование реакции, или реактивное образование. Это когда недопустимое чувство превращается в свою противоположность. Эту защиту описывают как механизм «братской любви»: когда рождается второй ребенок, первый ребенок, по идее, должен испытывать сильную ревность и зависть. Но он боится, что за это его будут порицать и наказывать, и вместо злости, ревности и зависти начинает испытывать к младенцу братскую любовь, то есть противоположное чувство.

Разнообразные вытесненные сексуальные импульсы могут быть «безопасным образом пущены в дело» в форме сублимации, то есть разрешенным образом, будучи смещены на другие деятельности, например на культурно одобряемые виды деятельности: литературное творчество, музыкальное, художественное и так далее. Виды творчества часто рассматриваются как проявление сублимированной, то есть преобразованной и направленной на другие цели, сексуальной энергии.

Если говорить о том, как я себе представляю психологические защиты, то Фрейд любил военные метафоры. Он начинал работу с истериями, где защиты действительно прикрывали и защищали от осознания травматический материал, поэтому для него они выглядели именно как «защитные». Но с моей точки зрения психологические защиты — это не столько «щит», сколько способы построения взаимодействия с миром, способы осознания и сохранения опыта. В течение жизни мы учимся жить, приспосабливаемся к реальности, находим объяснения событиям. Мы социальные существа, постоянно включены во взаимодействие с другими людьми, испытываем много чувств и сильно зависим от эмоций и оценок окружающих. Поэтому нам приходится учиться объяснять происходящее: что-то мы получаем в семье, что-то изобретаем сами. Психологические защиты — не «хорошо» и не «плохо», это то, что есть, то, с чем мы живем.

Насколько мы адаптированы к миру, зависит не от того, есть ли у нас психологические защиты, а от того, насколько они разнообразны и адекватны ситуациям жизни. Чем более разнообразен набор защит и чем гибче мы ими пользуемся в разных ситуациях, тем лучше адаптация, тем проще жить и действовать. Поэтому идея, что психологическую защиту обязательно нужно разрушить, чтобы человеку стало лучше, — неправильная. Защиты — это способы построения нашей жизни; важно, чтобы они были разнообразны и соответствовали ситуации.

Психологические защиты различают на примитивные и зрелые. Примитивные защиты — это способы обращения с миром, которые ребенок приобретает в доэвербальном периоде. Среди наиболее важных называются изоляция, проективная идентификация, отрицание, всемогущий контроль и расщепление. К зрелым защитам относят вытеснение, регрессию, зрелую изоляцию, рационализацию, интеллектуализацию, морализацию, раздельное мышление, компартментализацию, аннулирование, ретрофлексию, смещение, реактивное образование, реверсию, идентификацию, отреагирование и многое другое; упоминается также ситуализация.

Чем зрелые защиты отличаются от примитивных? Примитивные защиты охраняют границу между «я» и внешним миром. Вторичные, зрелые защиты охраняют границу между «я» и Super-Ego. И здесь возникает вопрос: Super-Ego где расположено — в сознательном, предсознательном или бессознательном? Ответ такой: Super-Ego расположено в сознательном, предсознательном и бессознательном одновременно. Большая часть моральных норм, правил и оценок исходит из опыта, который расположен настолько глубоко, что практически не может быть осознанным. Наши оценки внешнего мира во многом происходят из очень раннего опыта, от которого на поверхности не осталось следов. Иногда в психотерапии мы можем с этим столкнуться.

Когда мы работаем с бессознательным материалом — клиент рассказывает, мы слушаем, задаем вопросы, не критикуем, принимаем, интерпретируем — появляется возможность актуализации бессознательного материала, подъема его на поверхность и осознавания. Бессознательный материал может выражаться, например, в неврозе переноса, когда формируются отношения к терапевту, которые всегда отражают что-то из реальной жизни клиента.

Есть еще важное наблюдение: чем сильнее нарушен клиент, чем больше примитивных защит он демонстрирует, тем тяжелее психопатология, тем сложнее работать и тем хуже прогноз. При этом примитивные защиты устроены так, что терапевт, вовлекаясь в тот способ отношений, который строит клиент, втягивается в него против своей воли, даже если понимает, что происходит.

У меня была очень сильно нарушенная клиентка, и я до сих пор не понимаю, что это было: то ли простая форма шизофрении, то ли, учитывая, что я у нее была неизвестно каким психологом по счету, а к психологам она ходила регулярно уже лет восемь или больше, это выглядело так, как будто «мозги были психологами затронуты насмерть». Одна из ее жалоб была в том, что люди все время над ней подсмеиваются, насмехаются, в том числе отец, и вообще у людей по отношению к ней какой-то насмешливый, издевательский способ обращения. И я постоянно ловила себя на том, что я над ней подшучиваю, хотя пыталась контролировать этот процесс. Я начинала говорить серьезно, по-доброму, ласково, и через какое-то время снова обнаруживала, что я опять шучу. При этом она, будучи привычна к такому обращению, относилась к этому довольно лояльно: не говорила «прекратите немедленно», не предъявляла прямых претензий, а тоже пыталась как-то подстраиваться. Я снова осознавала, тормозила, пыталась разговаривать иначе — и через какое-то время снова втягивалась туда же. Примитивные формы защиты устроены так, что мы все время в это втягиваемся, и это серьезная проблема в работе с сильно нарушенными клиентами с большим количеством примитивных защит.

Есть клиенты, по которым нужно постоянно брать супервизию, ходить на динамическую супервизию, потому что когда мы втягиваемся в это взаимодействие, мы, по сути, не причиняем им пользы. Это не хорошо для процесса терапии.

Дальше возник вопрос, нужно ли отдельно рассказывать про психологические защиты или вы будете читать сами. Прозвучала просьба рассказать про диссоциацию. В тексте, который обсуждается, сказано так: «Несколько сомневаясь, я все же поместила диссоциацию в класс примитивных защит на основании того, что ее действия глобальным и поразительным образом охватывают всю личность, а также потому, что многие диссоциированные состояния психотичны по своей природе».

Вообще диссоциация — довольно универсальный механизм, который присутствует в разных формах защиты. Он представляет собой отщепление части переживания, части опыта и исключение этой отщепленной части из осознания и переживания. Диссоциация, о которой здесь идет речь, считается нормальной реакцией на травму: при возникновении травматической ситуации, где возникают очень сильные чувства, например очень сильный страх, часть ситуации и часть переживания может быть отщеплена и исключена из осознания. Тогда осознается только часть опыта.

Это может выглядеть по-разному. Например, в травматической ситуации может отщепляться эмоциональная составляющая: она подавляется, перестает осознаваться, и человек с холодным рассудком начинает выполнять адекватные ситуации действия, не ощущая страха. В ситуации катастрофы он вместо того, чтобы плакать, рыдать и быть в ступоре, может очень организованно помогать окружающим, выводить людей, спасать и так далее. То есть происходит отщепление эмоциональной части, а остается рассудочная часть, которая действует адекватно.

Бывает, что при диссоциации отщепляются другие части переживания. Например, может быть диссоциировано, то есть отщеплено, целиком воспоминание: травмирующее воспоминание уходит в бессознательное, оказывается вытесненным и находится «где-то далеко». А на поверхности остается и оказывает свое действие только эмоциональная часть, например тревога. Тревога есть, она ни к чему не привязана, но нет никаких указаний на то, откуда она взялась. Это тоже вариант диссоциации.

При этом не очень понятно, каким образом это происходит и какие механизмы производят такие внутренние действия. Мы можем наблюдать только результат. Но по факту действительно так бывает, так случается. И способность отщеплять эмоциональную составляющую, кстати, сильно пригождается людям сложных профессий — например, хирургам.

Может ли возникнуть клинический прямой диссонанс, то есть множественная личность? Да, может. Я в своей жизни видела двух человек с множественными личностями. Одна была женщина за 50. Я разговаривала с той личностью, которая была «главной». Она была у меня в центре на обследовании: у неё была какая-то история, я поставила диагноз шизофрения, и она пришла перед комиссией получить заключение у психиатра. Она рассказывала, что у неё множественная личность, что её зовут Татьяна, и что она, в общем, здоровая, нормальная и приличная женщина — в отличие от второй, которую звали как-то иначе.

Про вторую она говорила так: эта личность «вообще очень неприличная женщина», и когда она вырывается на поверхность, она совершает всяческие ужасные вещи. Главная личность это всячески не одобряет, но сделать ничего не может, потому что её не спрашивают, когда той «выброситься на поверхность». Личность, с которой я разговаривала, была покладистая, милая, такая честная женщина. А та, другая, по её словам, была скандальная и сильно неприличная — «проститутка», плохая.

Ещё я видела мальчика в психозе. Парню было примерно 24. Его забрали из отделения, в котором он лежал уже, наверное, больше двух с половиной лет. Это была середина 90-х, и в отделении за ним толком не ухаживали: не мыли, не приводили в порядок. Мать в очередной раз приехала и увидела, что он до такой степени запущенный, что она забрала его домой, чтобы помыть и посмотреть, есть ли на нём швы. И выяснилось, что несмотря на то, что он лежит в отделении уже года четыре, ему так никто и не удосужился оформить группу инвалидности. Его привели ко мне, чтобы я написала заключение: потом пойти на ОКЭП, а затем оформить группу инвалидности и получить какие-то деньги, чтобы его хотя бы подкармливать, когда его отвезут обратно в то отделение.

Он был недоступен к контакту: на прямое обращение он не отвечал, но всё время говорил. И в том, что он говорил, звучали отголоски того, что говорила я. То есть было понятно, что он осознаёт моё присутствие. Но при этом «народу» внутри было много: он как будто вёл беседу со множеством людей. Там был человек, который комментировал поведение этих людей; были люди, которые что-то «жонглировали»; некоторые говорили гадости. Был комментатор. И, по всей видимости, был ещё кто-то, кто слышал меня. Это были явно разные «люди», потому что они говорили разными голосами, с разными интонациями. В общем, там действительно было много «народу».

Так что да, множественная личность — вещь, которая, видимо, встречается. Но всё-таки я думаю, что она встречается редко. Хотя бывает так, что когда ваш знакомый внезапно начинает вести себя странно, как будто это не он, это может быть проявлением диссоциации и множественной личности. Просто в этот момент по-разному нарушается постоянство: могут выступать как будто разные личности или разные стороны одной личности.

Но мне кажется, что когда мы внезапно сталкиваемся с очень неожиданной для нас стороной какого-то знакомого, это чаще не множественная личность, а просто другая сторона того же человека. Кроме того, поскольку я правда думаю, что внутри нас есть большое количество плохо интегрированных субличностей, мы можем сталкиваться с субличностями одного и того же человека так, что при этом не нарушается единство личности — просто субличности плохо интегрированы.

Я хорошо отношусь к идее субличностей, потому что все репрезентации окружающих людей, все репрезентации важных объектов, то есть важных людей в нашей жизни, которые есть внутри нас, живут собственной жизнью. Эти репрезентации, конечно, нами обрабатываются и перерабатываются, но они совершенно точно не являются прямыми отражениями реальных людей. Вот «моя мама», которая разговаривает внутри меня, — это точно не моя реальная мама. Это моё представление о маме, которое складывалось на протяжении всей жизни, но большей частью было сформировано в возрасте до пяти лет. И, скорее всего, моя мама как реальная женщина и её репрезентация, её образ внутри меня, который разговаривает со мной разными голосами, — это очень разные «люди».

Разнообразные репрезентации важных людей в нашей жизни перерабатываются и превращаются в какие-то субличности: одобряющую, неодобряющую, провоцирующую, защищающую и так далее. И идея их синтеза — хорошая идея. Мне нравится психосинтез как направление. И идея как-то их всех собрать, интегрировать, собрать из них целостную конструкцию кажется мне очень симпатичной. Но как это связано с диссоциацией, я, в общем, не могу сказать.

Можно ответить? Конечно. Ещё вопрос.