60. Борисова Галина. Лекция 4.1 Советская психология о теории личности.

Я обещала про Леонтьева рассказывать. Честно говоря, я не сохранила таких воспоминаний о собственных обещаниях, поэтому пришла с другими книжками. Но про Леонтьева я, конечно, готова говорить, потому что Леонтьев был прекрасным человеком. Алексей Николаевич Леонтьев, один из основоположников советской психологии, читал у нас лекционный курс, который назывался «Общая психология», на первом, втором и в первой половине третьего курса. Мы оказались последним курсом, которому Леонтьев читал лекции, и сейчас я горько сожалею, что тогда была такой юной и бестолковой и не пыталась по-настоящему слушать и понимать, что он нам говорил.

Представьте: ему было лет 75, профессор, академик, основоположник, и перед ним сидит первый курс. Поэтому разговаривал он с нами очень понятно, как с выпускниками детского сада для взрослых народных семей, и пытался объяснять сложные вещи на самых простых принципах. Были люди, которые все это записывали и слушали внимательно, а я отнеслась к этому халатно. Мне проще было готовиться к семинару: берешь его книжку, читаешь страницы, которые указаны к занятию, «с такой-то по такую-то», и там все понятно. А на лекции он мог рассказывать про нескольких школьников — и я засыпала. Проходило полгода, я снова засыпала, а он рассказывал про восемь институтов, что-то такое, что вообще не совпадало с тем, о чем надо было говорить на семинарах. У нас лекции и семинары существовали как будто отдельно, никак не связывались.

Мы были потрясены, когда выяснилось, что преподавательница, которая читала общую психологию следующему за нами курсу, читает ее «как положено»: ее лекции соответствуют темам семинаров, все идет связно, одно поддерживает другое. А у нас это были несвязанные вещи, и ленивые и бестолковые студенты, вроде меня, не пытались в этом разобраться. Сейчас я об этом очень жалею, потому что когда я читаю его книги, я понимаю: вся структура моего психологического мышления сформирована именно ими. Тогда я этого не знала, а теперь вижу, что это так.

Эта структура оказалась необыкновенно удачной. Мои базовые представления о психическом устроены так, что в эту конструкцию можно добавлять любой материал: она отчетливая, цельная, и в нее очень легко «вписывается» все что угодно, у всего находится место. Я знаю, что сейчас советская психология — направление немодное, принято относиться к ней с некоторым презрением и любить западную психологию как чудесную и практически полезную. Но у меня есть близкая знакомая, которая в 2000 году уехала в Израиль. Она получила нормальное советское психологическое образование в Киевском университете и, приехав туда, обнаружила, что принятая система подготовки психологов формирует мышление по принципу «облости».

Все знают, что такое облость: сетчатая сумочка, которую можно сложить в карман, а потом достать и наполнить. Вот так, по ее словам, устроено психологическое образование в Израиле. Берут психолога и отправляют на курсы повышения квалификации, где рассказывают, как работать с заикающимися детьми. Эти знания становятся отдельной «облостью», которая висит в голове на крючочке. Через год психолога отправляют на другие курсы — про аутичных детей. И это снова отдельная «облость» с практическими знаниями и навыками, которая висит рядом. Если нужно работать с аутичным ребенком — опускаешь руку и достаешь то, что там лежит. И все остальные знания устроены так же: они не пересекаются, не связаны, не образуют цельной структуры.

Наташа в Израиле оказалась очень успешной именно потому, что у нее была системная структура знаний. Когда к ней приходят родители с проблемным ребенком, она способна объяснить, что именно происходит с ребенком, почему это происходит и что можно сделать, чтобы изменить ситуацию к лучшему. Она может не только сказать, что делать, но и объяснить, почему. А мы с вами уже знаем: если люди понимают, почему, это, во?первых, снижает тревогу, а во?вторых, позволяет гибче приспосабливаться к ситуации и самостоятельно изобретать полезные способы действия. Это системное знание как раз и обеспечивается психологическими воззрениями советской школы психологии, к которой я сейчас отношусь с большим уважением. В студенчестве я могла разве что пересказать книжку — память хорошая, а понимания не было. Сейчас я много лет этим пользуюсь и очень довольна.

Поэтому я всем искренне рекомендую читать книгу Алексея Николаевича Леонтьева «Деятельность, сознание и личность». Она написана непросто и не имеет прямого практического применения: там нет ничего такого, что можно было бы взять и сразу использовать в практике. Но она очень хорошо объясняет функционирование психики, а это, на мой взгляд, важно.

Итак, что же такое психика и психическое с точки зрения Леонтьева, и зачем это нужно? На первом курсе, на самой первой лекции Леонтьев стал рассказывать, что психическое отражение отличается от любого другого вида отражения. Я тогда совершенно не понимала, о чем он говорит. Он приводил пример автомобильной шины, которая оставляет отпечаток на мокрой глине: шина отражается в глине. Но психическое отражение, говорил он, — это нечто совершенно другое. Тогда мне это было непонятно.

С точки зрения советской психологии психика — это способ приспособления живых организмов к жизни в дискретной среде. Дискретная среда — это такая среда, в которой невозможно мгновенное удовлетворение всех потребностей живого организма. А в чем нуждается живой организм? Ему нужен кислород, питательные вещества и температурный режим, который ему комфортен. Если среда гомогенная, однородная, ровная, то жизнь в ней не нуждается в психике: все потребности удовлетворяются мгновенно, потому что все необходимое немедленно есть в среде.

Если же среда не гомогенная, а дискретная, то в ней есть «пустые места» по отношению к какой-то потребности, и есть отдельно расположенные объекты, которые эту потребность удовлетворяют. Тогда организму нужен инструмент ориентировки в среде, и этим инструментом становится психика. Развитие психики от простого к сложному шло через развитие сначала контактных органов чувств — вкуса, осязания, обоняния, — а затем дистантных органов чувств: зрения, слуха и такого обоняния, которое действует на расстоянии. По мере усложнения среды и усложнения функционирования организма требования к психике становятся все сложнее.

Особенности человеческой психики связаны прежде всего с тем, что человек использует орудия труда. И вся человеческая психика, вся внутренняя жизнь, в отличие от психической жизни даже самых высокоорганизованных животных, тоже является орудийной. Это означает, что во внутренней жизни мы используем психические орудия, подобные внешним.

Дальше это хорошо видно на примерах из экспериментальной психологии. Есть такая простая процедура: человеку читают вслух десять слов, которые надо запомнить, и испытуемый потом называет слова, которые он запомнил. С первого раза, если память в целом хорошая, человек воспроизводит примерно 7–8 слов, со второго раза — 9–10. Если прочитать 20 слов, человек все равно не запомнит 18: с первого раза он воспроизведет примерно те же 7–8. Но если предложить человеку запомнить эти слова, дав ему возможность выбрать подходящие картинки как средство запоминания, то воспроизведение будет гораздо выше. При свободном выборе картинок человек может из 20 слов запомнить 17 с первого раза, иногда даже все 20, хотя это уже необычно. То есть использование орудия для запоминания резко улучшает процесс.

Когда такие эксперименты делали с маленькими детьми, например с пятилетками, выяснялось, что у них это не работает: и с картинками, и без картинок они запоминают примерно одинаковое количество слов. Орудийная функция психики у них еще не развита. А когда дети становятся старше, лет в 7–8, они уже могут пользоваться картинками для запоминания: они способны сформировать опосредующую связь между картинкой и запоминаемым словом, и дальше это начинает работать.

Если же мы имеем дело с людьми с выраженными нарушениями личности, например с шизофренией, то эти функции тоже распадаются, и опосредование становится сильно затрудненным или вовсе невозможным. В клинике часто используют методику пиктограмм, и там это видно очень отчетливо: если больной сильно нарушен, то рисунки, которые он делает для запоминания слов, никак не помогают ему эти слова воспроизвести. Это хороший клинический признак, говорящий о тяжести нарушения или о выраженности психоза в данный момент. Если больной вне психоза, функция снова начинает работать: может быть не идеально, но работает. В психозе она точно не работает. То есть орудийная функция, способность использовать психические орудия — основное отличие человеческой психики от психики животных.

Что важно в концепции Леонтьева про развитие и функционирование психики? Очень важен момент социальной обусловленности психики и указание на то, что все содержание психической жизни человека культурно обусловлено. Это действительно важная вещь. Я была потрясена, когда читала Мортона Виллера, первую часть книги «Гештальтерапия постмодерна», где он со всей серьезностью уверяет читателя, что внутри человеческой головы нет ничего, что возникло бы путем самозарождения. Нет никаких платоновских идей, которые у нас якобы есть с самого начала, а потом в течение жизни «обретают плоть» и образуют понятия, убеждения и процессы. Я-то думала, что это общеизвестно: внутри человеческой головы нет ничего такого, что не попало туда снаружи. Я выросла с этим убеждением, а оказалось, так думают не все. Но это правда: человек, рожденный в определенной культуре, в этой культуре учится вести себя, обращаться с предметами, учится эмоционально реагировать на вещи и учится языку. А в языке заложено очень много отношений, понятий и способов понимания того, что есть что. То, в каком языке мы выросли, сильно определяет наши взаимоотношения с миром.

Не знаю, говорила ли я это вам или другой группе, но вот пример. Русский язык высококонтекстуальный: в нем не так важно содержание самих слов, как важно, в каком контексте они произносятся, с какой интонацией и с каким выражением лица. Самый простой пример: «Девушка, покажите мне вот тут чай». «Ага, сейчас». Далеко не все языки так зависят от интонации, контекста и мимики. Например, англичане говорят на языке, где важнее содержание, а ирландцы, говоря на том же языке, используют его более высококонтекстуально. И заболеваемость шизофренией у них более чем в три раза выше, чем в Великобритании, на том же острове: в Ирландии она гораздо выше. Они много шутят, как мы.

Чтобы было понятно, о чем я говорю, приведу выражение, которое я когда-то подцепила в каком-то женском романе, а потом спрашивала у англоязычных людей, говорящих по-русски, правда ли так принято говорить. Оказалось, правда. У нас, например, говорят о женщине, которая умерла в родах: «она умерла в родах». В этой формулировке нет приписывания вины: это означает «так получилось», а дальше уже можно выяснять, кто виноват — судьба, врачи, обстоятельства. По-английски же это звучит радикально иначе: существует устойчивая идиома «этот ребенок убил свою мать». И вы понимаете, что жизнь ребенка, который «убил свою мать», отличается от жизни ребенка, у которого «мать умерла в родах». В одном случае ребенку просто не повезло, так случилось, а в другом — он как будто сам виноват. Это хороший пример того, что наше отношение к событиям и наши эмоциональные реакции являются производными культуры.

Мы, конечно, думаем, что чувства — это что-то естественное, что возникает само собой, и что в этой ситуации «естественно» чувствовать то или это. Но чувства в большой степени выучены. Природными являются простые эмоции. Все знают про базовые эмоции, о которых писал Дарвин, изучая высших приматов. Я, может быть, не перечислю их сейчас идеально, но это страх, удивление, радость, печаль, стыд, гнев, растерянность — то, что называют базовыми эмоциями. Их можно наблюдать у очень маленького ребенка, и в общем их можно наблюдать у собаки: собаки бывают растеряны, удивлены, обрадованы, у них очень подвижная мимика. Особенно когда собака сидит под вашей котлетой и генерирует у вас острое чувство вины: выражение скорби на лице и вера в то, что вы когда-нибудь поделитесь.

А чувства — более сложная вещь. С точки зрения советской психологии чувства выучены, потому что они объектно-отнесенные. Чувство длительнее, чем эмоция, и оно может быть амбивалентным. Простые эмоции обычно однозначны, а чувства как таковые — это не срочные чувственные реакции. Эмоции — это то, что ты испытываешь сразу, реагируя на происходящее. А чувства — это более длительные, устойчивые переживания, которые имеют отношение к какому-то конкретному объекту в нашей жизни.

Есть еще одна разновидность аффективных реакций — настроение. Это эмоциональные состояния, которые не привязаны к конкретному объекту, длятся некоторое время и являются ситуативными. Вот у меня сегодня с утра было прекрасное настроение, потому что на улице было солнышко, тепло, и вообще все было хорошо. Настроение по определению ситуативное. Мы же не бываем «без ситуации», мы всегда в какой-то ситуации. Если кажется, что настроение не связано с конкретным событием, значит, просто ситуация шире: она включает в себя не один стимул, а целую обстановку и цепочку событий некоторой ширины. При этом обстановка и ситуация — не одно и то же, но в любом случае настроение возникает и держится в контексте того, что с нами происходит.

И есть такая вещь, как аффекты. Это эмоциональные реакции большой силы, которые вызывают дезорганизацию мыслительной деятельности и поведения. То есть это сильная эмоция, которая буквально «сносит» обычную организацию мышления и действий. В гештальте принято говорить об аффектах, но там слово «аффекты» часто употребляется не терминологически, а как общее обозначение любых эмоциональных реакций: и эмоций, и чувств, и настроений, и собственно аффектов. В узкотерминологическом смысле аффекты — это именно сильные эмоциональные реакции, связанные с экстраординарными ситуациями, которые дезорганизуют мышление и поведение. Они недолго длятся и, например, считаются смягчающим обстоятельством, если человек в таком состоянии совершил преступление.

Если вернуться к чувствам и к идее о том, что человеческие чувства выучены и являются содержанием культуры, то это хорошо видно на примерах. Например, в нашей культуре ревность — обычная, нормальная, часто встречающаяся реакция, и считается «правильным» переживать ревность, если ты обнаружил, что твоя жена спит с другим мужчиной. Но есть традиционные культуры, в которых это устроено иначе. Там ситуация, когда твою жену выбрал незнакомец, чтобы с ней переспать, может быть предметом гордости. И у этого, надо сказать, есть вполне очевидный биологический смысл: как правило, это замкнутые сообщества, где приток «свежей крови» улучшает качество потомства. В очень закрытых популяциях, где браки близкородственные, со временем резко растет количество наследственных заболеваний и так далее. Поэтому приток свежей крови оказывается благоприятным, и культура начинает рассматривать это явление как позитивное. Мужчина мог гордиться тем, что его жену выбрал незнакомец, который пришел ночевать в деревню: ему могли предложить жену, потому что это улучшит качество последующих детей. Это не «на один раз» в смысле случайности — это именно принятая практика. И это, на самом деле, не смешно, это просто другой культурный способ организовать переживания и смыслы.

Если обратиться к средневековым европейским литературным источникам, то можно увидеть, что и в средневековой Европе это тоже было частью традиции. Путник, который ночевал в доме, в зависимости от степени своей знатности мог рассчитывать и на хозяйских дочерей, и на жену — кого выберет. И это могло считаться «круто», потому что воспитывать королевского бастарда — это не шутки: это приносило привилегии и преимущества. То есть незаконнорожденный ребенок знатного человека мог становиться источником статуса и выгод для семьи, которая его растит.

Я, кстати, про это знаю, потому что в юные годы очень много читала. Причем читала я не «по интересам», а вообще все подряд, потому что в советское время было сложно покупать книги по интересам: просто не было выбора. Поэтому я читала все, что попадалось под руку. Была такая замечательная «Всемирная библиотека» на 200 томов, и там было что угодно. В том числе довольно много книг про средние века, были книги про китайские средние века, и даже про Гильгамеша я помню читала. Я тогда просто складывала слова и читала все, что находила.

И из всего этого важно понимать, что содержание нашей психической жизни высоко культурно обусловлено. Внутри нас нет ничего такого, что не попало бы туда снаружи. Все наши потребности, все наши убеждения, все наши реакции — это вещи, которые мы усваиваем в процессе социализации. Это убеждение, в котором я выросла как психолог, и вся моя дальнейшая психологическая практика не разубедила меня в этом. Я по сей день так думаю. Мне не удалось найти в человеческой голове ничего имманентно там находившегося «с самого начала». Любое убеждение, любая мыслительная конструкция, любая поведенческая реакция имеет культурное происхождение.

Иногда, конечно, возникает вопрос про «изобретение», про то, откуда берется новое. Любимый мной Терри Пратчетт, например, утверждает, что по вселенной летают идеи. Они летают хаотично и время от времени попадают в разные головы. Но поскольку летают они случайно, довольно редко подходящая идея попадает в подходящую голову. И если идея попадает в подходящую голову, тогда человек совершает прорыв и что-то изобретает. А если, условно говоря, формула устройства вселенной попала в голову динозавра, то человечество так и осталось в безвестности, потому что голова оказалась неподходящей.

Я думаю, что культурные прорывы и изобретения не случаются на ровном месте. Чтобы изобрели что-то продвинутое, нужно, чтобы это продвинутое опиралось на фундамент предыдущих знаний. Поэтому мне кажется, что новое — это комбинация того, что уже было известно, плюс изобретение каких-то новых кусочков, которые туда хорошо впишутся.

Даже любимая человечеством застежка-липучка была изобретена человеком, который выковыривал репейники из шерсти собаки. Он пришел с прогулки, выбирал из собаки эти «уцепки» и задумался: как же они так прочно держатся, и нельзя ли использовать этот принцип. Он рассмотрел это под микроскопом, поэкспериментировал и изобрел застежку-липучку.

А, например, застежка-молния была изобретена человеком, который изучал строение птичьих перьев. Он обратил внимание, что перья могут «распушиться», разойтись, а потом птица проводит по ним клювом — и они снова становятся цельными. Он тоже стал рассматривать это под микроскопом и обнаружил, что там есть такие «зубчики». Тогда он придумал, как сделать подобные зубчики искусственно, и теперь мы наслаждаемся застежкой-молнией.

Вообще на свете очень много изобретений, которые люди позаимствовали из природы, потому что природа многое уже хорошо «придумала». И я помню, что когда читала книжку Пратчетта, на которую уже ссылалась, «Наука в плос…»