Гештальт-лекторий

Лекция из Гештальт-Лектория:

59. Борисова Галина. Лекция 3.3 Что такое личность.

О тексте

Данный текст является «сырой» транскрибированной версией данного аудио. Создан с использованием автоматизированных инструментов расшифровки, поэтому возможны неточности и ошибки. Текст предназначен исключительно для общего ознакомления с содержанием аудиозаписи и не заменяет оригинальное выступление. Обработанную с помощью ИИ лекцию вы можете прочитать по ссылке

59. Борисова Галина. Лекция 3.3 Что такое личность.

Ну, как я себе представляю. Вот если бы человек мог иметь дело только с тем, что у него в наличии, сам, да, он бы к нам не приходил. А поскольку он не справляется с тем, что ему представлено в сознании, да, ну, то есть вот происходит что-то такое, чему человек не хозяин, то для меня это о том, что кроме того, что представлено у него в сознании, есть еще много неосознаваемого, которое влияет на то, что происходит. И тогда мне надо каким-то образом добраться до неосознаваемого, чтобы выяснить, что же там. И куда идти, мне показывают чувства. То есть чувства, на мой взгляд, не имеют самостоятельного значения. То есть не имеет смысла вот фокусироваться на чувствах. Для меня чувства – это просто сигналы. Да, индикаторы – это указатели на дороге. Вот я таким образом могу ориентироваться в какую сторону мне идти. Почувствовав, я потом могу понять, удалось мне что-то сделать. Потому что, ну, когда мы о чем-то говорим, я что-то сказала, клиент мне что-то отвечает, я о чем-то спрашиваю, он что-то произносит. И в какой-то момент он внезапно расслабляется, выдыхает, меняет позу и говорит «фу, мне прям полегчало». И тогда это о том, что было сделано что-то важное. То есть какие-то удержанные чувства были изменены. Потому что любые чувства удерживаются за счет мышечного напряжения. И то, что клиент внезапно расслабился и смог выдохнуть – это про изменение чувств. Иногда и неосознавание чувств, присваивание чувств. Потому что иногда… Смотри, вот про осознавание и присваивание. Это как бы… Ну, это, знаете, это уже вообще не по ходу лекции, это просто про работу. Смотри, ну, что такое присваивание чувств? Вот средовая клиентка. Ну, та, которая говорила о страхах, она говорит о зависти. Да, да. То есть как только стало возможным назвать это правильными словами, это может быть осознано. Они теперь ей представлены так, как это есть. И поскольку теперь они осознаны и поняты, то дальше с ней можно каким-то образом обращаться. Не с ней, не с чувствами. Можно обращаться каким-то образом с ситуациями, в которых они возникают. Значит, вот средовая клиентка. У нее панические атаки. Она все время боится. Вот в среду я вчера стала с ней говорить о том, вообще, знает ли она о том, что она может завидовать. Она стала мне рассказывать о том, что вообще завидовать – это очень плохо. Зависть – это такое ужасное чувство. И она старается никому не завидовать. Я говорю, подожди, подожди. Вот я считаю, что если у меня чего-то нет, я вообще не представляю себе, что это существует на свете. Я же не могу этого хотеть. Я же не знаю, что оно есть. Для того, чтобы я его захотела, мне его надо увидеть у кого-нибудь. И посмотреть, что вообще человек от этого бывает. Что он с этим делает, какое удовольствие он от этого получает, что это ему дает. И, посмотревши на другого человека, я могу ему позавидовать, что у него вот такое есть. И тут позавидовав этому человеку, я понимаю, что я тоже в таком нуждаюсь, мне тоже такое надо. Я тоже такое себе хочу. У меня не было, и я не знала, что такое бывает. А тут вот я увидела у кого-то в руках. И теперь я очень это хочу. Для начала я должна позавидовать. Она говорит, ну да. Я говорю, когда ты мне рассказываешь про людей, которых ты сильно боишься, у меня складывается впечатление, что поскольку ты вообще склонна бояться, вместо того, чтобы испытывать любые другие чувства, то мне тогда кажется, что все эти люди, которых ты так сильно боишься, это какие-то люди, которым ты завидуешь. Потому что у них есть что-то такое, чего у тебя нет. Она так задумывается глубоко. Я говорю, ну вот, например, эти мужчины с положением. У них есть деньги, у них есть власть, у них есть сила. Она так ошибляется, оттягивается с трубки и говорит, да, мне этого не хватает. И дальше мы с ней начинаем обсуждать уже какие-то такие более близкие вещи. Там подруга, на которую она все время злится, с которой они все время страшно ругаются. Страшно ругаются, подруга это раздражает ее до невозможности. Потому что всякое ее унижает, оскорбляет и делает с ней очень много нехорошего. Я говорю, а ты можешь мне сказать, что у нее есть такое, чему ты завидуешь? Она опять же ошибляется и начинает мне перечислять, чего у этой подруги есть такое, плохое и ужасное, и как она не должна таким пользоваться, потому что это так завидно. Вот смотрите, да, возможность признать зависть. Это возможность признать то, что она нуждается в чем-то таком, чего она видит у других людей. И тогда, признав зависть, она имеет возможность мирно завидовать. Ну, для того, чтобы, например, изучить это качество, попытаться его как-то к себе приложить, попытаться придумать способ это получить. Вместо того, чтобы превращать эту зависть в панические атаки. Ну, действительно, когда она это делает, у нее тут же проходят мокрые руки, ощущение вот этого черного ужаса внутри, вот эта трясучка и дрожь, которые ее все время одолевают. Вот она сидит и завидует. И руки у нее сухие, ее не трясет, и в общем она такая вполне нормальная. То есть это вот правильно назвать. Правильно назвать, присвоить и дать себе возможность это переживать так, как оно есть. Ну, не один интроект на него разрушается. Конечно. Нет, я ей просто заменила один интроект. На интроект, который дает возможности. Не отнимает возможности, а дает возможности. На самом деле в психотерапии я часто такое делаю. Я очень часто меняю интроект ограничивающий на интроект, дающий возможности. Ну, вот например, на маму нельзя злиться. Маму надо любить, нельзя на маму злиться. Это такой довольно жесткий культурный интроект. Я говорю, боже мой, как же так на маму не злиться? На маму можно не злиться, только если мама живет в Магадане. А если живешь с мамой в одной квартире, на нее приходится злиться каждый день. Но это же не мешает маму любить. Это же тоже простой интроект, только другой, разрешающий, а также интегрирующий. Потому что интроект, маму нужно любить, на маму нельзя злиться. Это интроект исключающий. Это интроект или-или. А я предлагаю интроект и-и, и это можно, и вот это тоже можно. Это такой разрешающий интроект, который в общем позволяет человеку значительно больше, чем то, что ему позволял предыдущий интроект. Мама только позволяет матери любить маму. А вообще живого человека. Да, живого человека. Который делает все эти вещи. Да, делает всякие вещи. Ее в общем можно за что-то любить, за что-то можно мамой восхищаться. Можно ее любить просто так, а можно на нее периодически злиться. И это можно. Ты не становишься неюдью. Остаешься просто живым человеком, который можно и то, и то. Потому что если ты злишься на маму, ты же не подсыпаешь ей цианистого калия в утренний кофе. Мама, если нельзя запретить злиться на маму, ну, за какие-то ее действия, которые под запретом, потому что она делает такие вещи, ну, то можно хорошо на окружающих других, которые не являются, конечно же, твоей мамой, их убивать. За то, что не можешь высказать маме. Да. Ну, вообще, вот замена интроектов, это такая вещь, которая, на мой взгляд, является значительной частью деятельности психотерапевтов. Вот какие-то ограничивающие интроекты мы меняем на гибкие, на позволяющие. И тогда клиенту становится легче жить. Нет, смотрите, вот это система убеждений, да? Вот система убеждений, это система интроектов, которая лежит у нас там глубоко внутри и является основой нашей личности. И именно эта система убеждений, она порождает приписываемые смыслы и порождает чувства. И вот изменение системы убеждений, то есть смена запрещающих интроектов на разрешающие, исключающих на интегрирующие, да? Она изменяет приписываемые смыслы и, соответственно, изменяет чувства. И позволяет человеку принимать себя значительно более полно. Потому что, на самом деле, значительная часть наших клиентов появляются у нас со словами «я хочу стать другим человеком». Слышали такое? «Я хочу измениться, я хочу стать другим человеком». Есть еще, конечно, такой, знаете, запрос, который я люблю больше всего. «Я Что ты все равно ему что-то встраиваешь, какие-то вот вещи, которые ты больше определяешь, что ему бы желательно. Ты знаешь, это я определяю. Ко мне человек приходит с запросом. Вот приходит ко мне, например, вот эта милая девушка со своими паническими атаками. И природа ее панических атак ей абсолютно неизвестна. Она только знает, что у нее панические атаки. Вот она пока до меня наехала, она шесть раз останавливалась у обочины, пережидая паническую атаку. Вот она доехала до меня и желает, чтобы я что-то с этим сделала. Запрос есть? Нет. Чего я могу с этим сделать? Я ничего не могу с этим сделать. Ничего я не могу с этим сделать, с ее паническими атаками. Но мне вообще хорошо бы понять, каким образом она их образует. Ну, по моим представлениям, для того, чтобы у человека были панические атаки, у него должна быть определенная структура личности. Как я это себе представляю. Человек должен быть таким, таким, таким, таким. Потому что пока что все мои клиенты с паническими атаками, они выглядели как двое из ларца одинаковых сердца. Неотличимы практически. Вот у женщин, например, с паническими атаками, у них у большей части в анамнезе изнасилование. Не у всех, наверное. Но вот пока что у меня об изнасиловании не говорили четверо. Почему? Нет, я об этом никогда не спрашиваю. Я об этом никогда не спрашиваю. Сказали, значит сказали. А если не сказали, я и не спрашиваю. То есть там, ну это про обстоятельства непреодолимой силы. А атака их все очень одинаковая. Это перфекционизм, это очень специфические родители, это недостижимый уровень требований, ну там всякое такое разное. То есть это все то, с чем человеческими силами справиться невозможно. Поэтому я примерно представляю себе, с чем я буду иметь дело, столкнувшись с паническими атаками. То есть я примерно представляю себе структуру личности. Представляю себе какую-то личную историю. Но это же не означает, что я прям сразу начинаю с этим что-то делать. Я же сначала слушать буду. Я буду спрашивать, я буду слушать. Я буду пытаться понять. А потом уже буду с этим что-то делать. Но обнаружив чего-то такое, явно негодящееся, я буду это обсуждать. А надо же в неподходящий интроект. Я заменю его каким-нибудь другим. Как заменю? Я удивлюсь, почему на маму нельзя злиться. Как на нее можно не злиться? На нее можно не злиться, только если она в Магадане. А если она в одной квартире с тобой живет, на нее приходится злиться каждый день. Потому что вот ты собралась умываться, она в это время пошла туда и стоит там под душем. Ты на работу опаздываешь, она под душем стоит. Ты ей светом моргаешь, а она тебе оттуда кричит. Прекрати! Я уже не могу помыться! Ты ей говоришь, мне на работу пора! Она говорит, нам надо было раньше встать. Можно не злиться в этот момент? Это не то, что мы смотрели. Это не просто альтернативная точка зрения. Это еще нормализация реакции. Я ее реакцию делаю нормальной. Я ей говорю, все люди так делают. Это не очень хорошо, нормализация. Она может злиться на маму, а злиться это продолжать реагировать. Ты же на маму не злишься. Злишься. Смотри, вообще я искренне полагаю, что психотерапевт может делать все что угодно. Можно, чтобы все исходило от клиента. А можно, чтобы от клиента исходило только что-нибудь. А чтобы исходило от меня тоже. Я вообще искренне полагаю, что я делать могу все что угодно. Что попало я могу делать. А бы клиенту становилось лучше. То есть если клиенту будет становиться лучше от моего пения, я могу петь. Я правда в это не верю, потому что пение... Но это правда. Я действительно так думаю. Вот я, например, очень люблю рассказывать истории. Я рассказываю клиентам огромное количество разнообразных историй. Меня еще никто за это тапками не кидал. Одна клиентка, правда, мне говорила. Короче, Склифосовский, это вы мне сейчас говорите. И дальше она мне своими словами излагает мораль моей басни. Значит, это было жизненно необходимо. Потому что это была такая девушка, которая без таких побуждающих рассказов сама не рассказывала ничего. Вот просто. Ничего она не рассказывала. Нет, она могла трындеть. Но она никогда не рассказывала ничего важного. Поэтому психотерапия выглядела очень прикольным образом. Вот она приходит и трындит. Трындит, трындит, трындит, трындит. А я слушаю, слушаю, слушаю, слушаю. И потом из этого трындеша... Я работала с ней подолгу. Я с ней работала не час. Я с ней работала по полтора часа. Потому что минут, наверное, сорок уходила на трындеж. Да, вот я сижу и сорок минут слушаю, о чем она трындит. Потом через сорок минут у меня формируется некоторая картинка, о чем она мне рассказывает. На самом деле. Но если ее об этом спросить, она говорит нет. Поэтому я выслушав ее историю, я начинала рассказывать какую-нибудь свою историю. А у меня много историй. Я могу рассказывать истории в неограниченном количестве. Ну, поскольку я 25 лет проработала на телефоне доверия, и частной практики у меня уже много лет. Лет 15, наверное. Я могу много историй рассказывать. Я их много знаю. Поэтому у дня к ее истории всегда есть какая-нибудь своя. Вот. И я ей рассказываю какую-нибудь историю. Ну, в таком преображенном виде. Вот она некоторое время слушает, потом говорит, короче, Склифосовский, это вы хотите мне сказать? Да. И дальше она мне своими словами рассказывает про себя уже. То есть это вы хотите сказать, что я? Я говорю, не знаю. А я это хочу сказать. Она сама это все. Но это, на мой взгляд, прекрасный способ обходить сопротивление. Очень в консультировании хорошо работает. Потому что если я рассказываю про неуправляемого ребенка, то в любой моей наезде на маму с целью сказать маме, что эту неуправляемость вызывает она сама, она мне бросит обратно в морду. А если я рассказываю какую-то похожую историю про совершенно другого ребенка и его родителей, то она вполне готова к ней присоединиться. Я же не про нее рассказываю, я же не ее обвиняю. Я же рассказываю про совершенно чужих людей. Не обвиняю, а объясняю, как это устроено. Это я ей то же самое буду говорить, но это будет обвинение. А когда я про других людей рассказываю, это же объяснение. Поэтому я рассказываю много историй. Вот это для меня комфортнее. Потому что когда ты слушаешь, когда ты примеряешься к каждой ситуации, тогда уместность того, что я называл авторитарной ролью психотерапевта, она выглядит совсем иначе. Может, я рассказываю авторитарно, что ты видел меня в работе. Была ли я авторитарна в работе? Какие работы? Я практический футуран. Жень, получается такая штука, что интернет это плохо. В гестернете такого в теории нет. Интернет это способ защиты. Нет, интернет это некоторый способ организовывать представление о реальности. Да, но это же не плохо. Нет, интернет это... Интернет это некоторый способ организовывать представление о реальности. Но он может перестать работать. Да. Вот здесь возникает то же самое. В контакте с родителями когда-то возникло, и тогда это было очень полезно. Потому что пока мама била по голове селалкой, то на нее обижаться нельзя было и кричать тоже. А сейчас вырос человек, и уже вроде бы селалкой никто не бьет, и в принципе можно уже начать обижаться. И тогда об этом, в общем-то... Это обсуждается. Обсуждается. И тут ничего плохого нет. Появляется еще один интернет. Мы постоянно эти интернеты... Мы вот сейчас сидим, чем занимаемся? Я просто пытаюсь для себя разобраться. Для меня предмет кем? Когда приходит клиент, что происходит в терапии, что дает терапия, это же тема вечная. И никто до сих пор не может толком сказать. То ли это учение, то ли проживание. Хер поймешь. И тогда я хочу лучше ориентироваться. Исходя из этой теории, что я клиенту, допустим, реально даю или не даю? То, что он запрашивает, он и получит. Уже решили запросить. Вообще смотри, это очень спорный вопрос. Потому что Клиент, сильно не мультитизированный клиент, вот Фрейд об этом еще писал, он приходит в терапию для того, чтобы стать еще более совершенным в своем неврозе. Это правда. Вот клиентка, о которой я говорила, которая не хочет чувствовать. Вот ей больно чувствовать, поэтому она все пытается себя лишить способности чувствовать, анестезировать. И ко мне она пришла для того, чтобы я научила ее совершенной анестезией, чтобы она вообще ничего не чувствовала. Это запрос. Это то, как она видит свою ситуацию. Но это же не означает, что я кивну головой и скажу ей сейчас. Есть чем работать. Есть чем работать. Глобально ничего, дробить на то, и объяснять, что конкретно она не хочет чувствовать, и что она чувствует. Что конкретно она не хочет чувствовать, каким образом она получает те чувства, которые она не хочет чувствовать. Вот что у нее там внутри такого волшебного сложено, и как оно там волшебно устроено, что она в любых отношениях чувствует это, только это, и ничего другого. То есть на самом-то деле клиент приходит к нам не за тем, о чем он говорит, как правило. За тем, о чем нам говорят, приходят на консультацию, на одноразовую консультацию. Вот пришли и говорят, у меня ребенок плохо пишет, и невозможно его этому научить. Я уже орала, била, наказывала, телефон отняла, компьютер запретила, уроки делает плохо, пишет безобразно. И выясняется, что оказывается он только это делает, и его можно запустить, а ведь мама... И дальше, если я знаю волшебный способ, я с ней волшебным способом с легкостью поделюсь. А я, в общем, знаю волшебные способы. Я ей подробно расскажу, она еще на бумажке запишет. Я ей расскажу, что вот ей надо делать с этим ребенком. Вот по этапам все распишу. Она за этим пришла, я ей про это все рассказала, и она отвалила это делать с благодарностью. Вот она это будет делать, и будет ей счастье. Это консультативный запрос. Люди с консультативным запросом приходят к нам часто. Приходят к нам человека, у которого там на работе какие-то сложные отношения с начальником. Да ну-ка я не разбирать с ним отношения с его папой, мамой, бабушкой, дедушкой и школьной учительницей. Зачем мне с этим возиться, если он мне ничего такого не говорит? Вот у него есть совершенно конкретные проблемы с начальником. Если я понимаю, как эти проблемы могут быть урегулированы, зачем я должна разбираться с ним и настаивать на том, чтобы он освоил тонкое искусство... Зачем ему меня садрить, что предлагаю? Не надо. Если он пришел подстричься, пожалуйста, на здоровье. Я ему скажу, как можно обращаться с этим начальником. Вот он мне рассказал про начальника. Если я про это знаю, вот если я знаю, что он может сделать. А я много чего знаю, я ему расскажу. Я не буду его мурижить. Я не буду требовать из него развития в нем творческого приспособления. Ну-ка я ему это надо. Скажи, пожалуйста, он ко мне пришел один раз за конкретной вещью. Я ему эту конкретную вещь могу дать, она у меня есть. Я подозреваю, я не унижила его этим. Вот знаете, это встроенный предохранитель для студентов, которые изучают психологическое консультирование. Не давайте советы. Потому что какой совет может дать студент? Правильно, это встроенный предохранитель. Не надо, чтобы студенты давали людям советы. А у меня можно советы спрашивать. Потому что есть какие-то вещи, ответы на которые я знаю просто. Более того, тут есть люди, которые тоже знают ответы на какие-то конкретные вопросы. Кто-то про лечение, кто-то про учение, кто-то еще про что-нибудь, кто-то про вождение машин. То есть если к вам пришли с этим вопросом, вам же не обязательно требовать от клиента, чтобы он развивался и это творческое приспособление. Можете просто ответить. Можно еще на секунду перебить. Мне очень интересно, вот ты, кто вроде бы больше мог пояснить, да? Я помню, пришла клиентка, она, история была невинная. Я сразу понял, у нее не страх, а отвращение. Я мог ей об этом сказать. Все вы знаете, мне было очень важно, чтобы она сама до этого дошла. Мне казалось, что если я ей скажу, она так не оценит. Как если она сама поразмышляет немножко. Я устарел ее в три тысячи. Но она сказала, ну, поняла. Слушай, ты так себе представляешь. Это же разные абсолютно вещи. Я же тоже прежде чем... Я же чувствую, что... Прежде чем я... Я не говорю авторитарно. Я говорю, слушай, а может быть это вот это вот? Вот у меня складывается впечатление, ты знаешь, для меня это похоже на отвращение. Когда об этом так говоришь, мне так противно становится, меня аж подтаснивать начинает. Слушай, это не про отвращение, не часто. И человек может со мной согласиться. И сказать, да, ой, правда. А может сказать, да ну какая ерунда, никакое это не отвращение. Я говорю, ну, значит, не отвращение. Я же не буду гоняться за клиентом со своей гипотезой. Вот гипотеза, она зачем человеку нужна? Вот психотерапевт, зачем нужна гипотеза? Для того, чтобы выяснить, правильно ли я понимаю клиента. Чтобы проверить, я правильно понимаю или я неправильно понимаю. И гипотезу я буду уточнять до посинения. Потому что вот если клиент обладает зоной контролирования, он может схватить действительно там сразу что угодно. Все, что угодно, а скажешь ему, да, да. Но это же тоже заметно в конце. Конечно. Ну, если он хватает все, что ты ему говоришь. Вообще, вот гирштайн клиенты, это ужас психотерапевта. Обученный гирштайн клиент, это страшно. Это страшно. Приходит обученный гирштайн клиент к терапевту и говорит, у меня такие серьезные проблемы с границей. Или да, поднимешься ты с какой-нибудь хуйней. И я понимаю, что все. Сейчас мне вынесут весь мозг. Через ухо чайной ложкой. Это будет страшно. Потому что то, что она мне сейчас говорит, оно может быть правда про это. Но за этим не стоит никакого переживания. Вот я хочу обратить ваше внимание. Вот когда нас на гирштайнах чему-то учат, нам все время говорят разные слова. Но время от времени типа напоминают про харизму, про целостность. Граждане, нам все время говорят о целостности переживания. О том, что мы на самом деле должны работать с целостным переживанием, в котором представлено все. Тело, телесные ощущения. Там представлены мысли, действия, чувства. Там должно быть представлено все. А с чем работает начинающий терапевт с хорошо обученным клиентом? Они работают с номинализациями. Они работают с существительными. Пришли, заявили про границы. Кто эти границы видел? Кто-нибудь видел эти границы? На контурной карте. А, на контурной карте. Да, да, да. Точно. А границы личности кто-нибудь видел своими глазами? Это нужно чувствовать. Границы. Даже чувствовать их невозможно. Просто бывает, что люди что-то делают. Они делают что-то такое, от чего мне становится негарно. И вот тогда я вспоминаю, что на гештальде меня научили это состояние называть нарушением моих границ. Да, а по-другому это может быть как-то по-другому. Это граждане. Про то, что люди что-то мне делают. Я в ответ что-то переживаю. И вот когда люди мне что-то делают, а я в ответ что-то переживаю, то когда мы с клиентом это обсуждаем, там понятно о чем речь идет. Что эти люди делают. Что я переживаю. Что я хотела бы, чтобы эти люди делали. И что я не хочу, чтобы они делали. Что именно в том, что они делают, вызывает во мне такие переживания. Какие мои мечты и представления, фантазии и ожидания заставляют меня так разочаровываться и трагически переживать то, что эти люди делают со мной. И вот когда это все про вот это вот и такими словами, то это может быть как-то отрегулировано. С этим можно сделать что-то такое, чтобы можно было жить дальше. А когда вместо этого мы обсуждаем проблему нарушения границ, то это такие кранты, которые могут длиться вечно. Мне кажется, что ты как будто описываешь, ну так в общем мое представление, межнаработать. Но я не очень представляю, что значит обсуждать нарушение границ. Это знаете, как обсуждение проблемы. Это же... Ну это же много обсуждать. Ну не знаю, что вам на заверш Нашу внутреннюю речь. Наша внутренняя речь, вот мы когда про себя думаем, если снять миограмму, вот миограмма это называется, ну вот электрический сигнал с говорильных мышц, вот да, если снять здесь, поставить здесь тачек и снимать электрический сигнал, то когда мы думаем молча, тем не менее микросокращение губ, языка, щек, голосовых связок все равно происходит. Мы когда думаем, мы говорим про себя. Наше мышление речевое, это свернутая речь. Вот эти наши звучащие дети, которые сначала там звучат громко, потом шепотом, потом замолкают. Это и мы тоже. Речевое мышление это свернутая речь. Поэтому все наши мысли это в общем бывшие действия. И они там не только бывшие действия, а это еще и бывшие зрительные образы, это бывшие слуховые образы. Да, это вот чего-то такое. Оно конечно постепенно ложится на дно. И у нас остаются на поверхности только очень свернутые вещи. Да, символические вещи. Но за этими символами все равно есть какая-то предыстория. И вся эта предыстория, она все равно с нами. Да, она все равно есть внутри. Она не утрачивается. Поэтому ну вот правда, если у нас имеется какой-то убийственный стереотип, да, хорошо бы его добыть на поверхность, развернуть и разрушить.

Приглашаю присоединиться к моему каналу «Заметки группового терапевта» в Телеграм или MAX

Получить мою
консультацию