53. Борисова Галина. Лекция 1.1 О практичности и пользе хороших теорий.

Это курс по теории личности, и он действительно очень желателен для студента. При этом бывает так, что человек решает освоить программу, не имея психологического образования: такие судьбы случаются. Важно учитывать и вопросы сертификации. Курс будет состоять из десяти встреч раз в две недели, и я буду постоянно ссылаться на свой терапевтический опыт, чтобы было нагляднее.

Начну с самого начала. У меня была презентация, и я уже об этом говорила, но понятно, что не все были на презентации и не все полезли в интернет ее смотреть. Поэтому те, кто это уже слышал, просто потерпите, а тем, кто не слышал, я расскажу.

Вообще, зачем все это нужно? Все знают, что примерно в возрасте четырех лет ребенок начинает задавать вопросы. Ведешь ребенка, и он не закрывается ни на секунду: он все время звучит. И в этом звучании постоянно смешаны вопросы «почему это так?», «зачем?», «почему?», и какие-то комментарии по жизни. Например, веду я ребенка в сильный ветер. Я сама на ветру еле стою, говорить не могу, а я ее веду, и она продолжает звучать. И в какой-то момент она внезапно останавливается, поднимает на меня лицо и говорит: «Мама, я знаю, ветер дует, потому что деревья качаются».

Почему это так происходит? Это, по сути, объяснение некоего явления, которое ребенок наблюдает. И люди, у которых есть терапевтическая практика, знают, что довольно часто клиент приходит, садится и говорит: «Я не понимаю, почему это так. Объясните мне, почему он ведет себя вот так, а не вот так, как мне хочется. Я не понимаю, почему у меня не получается».

Если мы займемся самонаблюдением, то заметим, что мы вообще очень любим все объяснять. Чуть что — и мы начинаем объяснять. Функция науки как раз и состоит в том, чтобы объяснять. У человека внутри есть какое-то устройство, которое требует установления причинно-следственных связей между явлениями и требует объяснений, почему эти связи устроены именно так.

Бывают люди, лишенные такого напряжения в этом месте. Им, в общем-то, все равно. Скажешь им, что зима наступает за осенью, и им вот этого «потому что» хватает. Я однажды слышала такое объяснение. Я говорю: «Ну в школе же вам объясняли, почему сначала идет зима, потом весна, потом лето, потом осень, потом снова зима». Человек задумывается и говорит: «Ну, по привычке». Смотрите, даже «по привычке» — это тоже объяснение.

Функция науки состоит в накоплении фактов, а потом в объяснении этих фактов, в построении теорий, которые объясняют взаимосвязь фактов, опираясь на внутренние логические связи. Дальше функция науки — предсказание новых фактов. И такая наука, как персонология, то есть наука о теории личности, занимается тем же самым: накапливает факты о личности, объясняет их и предсказывает некоторые новые факты, касающиеся человеческой личности.

Теорий личности на самом деле огромное количество. Их больше двухсот, наиболее популярны примерно десяток-тридцать. И все эти теории личности описывают примерно одно и то же. Что именно они описывают?

Человек как объект науки участвует во многих науках. Объектом медицинских наук является человек с точки зрения здоровья. Есть технологические науки, которым необходимо что-то про человека знать, например фармакология. Фармакология тоже должна много знать про человека, потому что, чтобы изобретать лекарство, надо понимать, как человек устроен и как внутри него происходят химические процессы и явления. Есть социология, где объект изучения — человек в больших общностях. И разные другие науки говорят о человеке как об объекте своего исследования.

Психология — тоже наука, объектом изучения которой является человек, но разные отрасли психологии рассматривают в человеке разные стороны. Персонология занимается изучением личности. И тогда нужно сказать, что такое человеческая личность.

В книжке Фио и Зиглера сказано, что нет единого определения, что такое человеческая личность. Но есть элементы человека, изучением которых, как правило, и занимаются персонологи. При этом разные теории личности очень по-разному описывают предмет своего исследования.

Поскольку я училась в советской психологической школе, для меня человеческая личность — это та сторона человека, которая обращена к другим людям. Индивидуальность — это психофизиологическая данность. Каждый из нас индивидуален в том смысле, что он телесен, у него есть тело, есть психика, и он отличается от всех других людей на этой планете. Человек индивидуален, и эта индивидуальность, в общем-то, дана нам с рождением: это то, что у нас неизбежно есть.

А личность — это нечто, что формируется в течение жизни, изменяется в течение жизни и проявляется во взаимодействии с другими людьми. То есть личность — это та часть, которая обращена к другому человеку.

Происхождение слова «персона», по-английски personality, «личность», связано с античным театром: персона — это название маски. Там были разные маски с ужасными лицами, с радостными, с саркастическими. Герои меняли маски в зависимости от того, что происходило, или носили одну и ту же маску, и тогда их роль выдерживалась в одном ключе. То есть личность — это наше социальное лицо. Это может быть набор наших ролей, обращенных к другим людям, а также набор наших свойств, которые проявляются в отношениях с людьми.

В книге Леонтьева «Деятельность, сознание и личность» есть очень интересное определение личности. Где-то в середине книги написано: «Личность — это иерархия мотивов». Когда я это прочитала, я долго думала, что он имел в виду, а потом сообразила. Каждый из нас отличается от остальных тем, что хочет чего-то другого, ценит другие вещи. Наши ценности, желания, потребности, оценки, реакции, отношения — у каждого из нас очень личные. И это действительно связано с иерархией мотивов внутри нас.

Мотив у Леонтьева — это предмет, удовлетворяющий потребность. Есть вещи, которые мы ценим больше, есть вещи, которые ценим меньше. Есть разница в потребностях, и раз есть потребность, она определена мотивом. И это у каждого из нас в голове устроено по-своему. Меня это определение в свое время потрясло: оно было очень понятным. Для кого-то другого оно могло не произвести впечатления, потому что звучит очень теоретично, но для меня оно хорошо объясняет, что такое человеческая личность.

Я даже выписывала определения личности из этой книжки, где приводятся разные авторы. Там сказано, что Карл Роджерс описывал личность в терминах Self, как организованную, долговременную, субъективно воспринимаемую сущность, составляющую сердцевину человеческих переживаний. Гордон Гупперт описывал личность как внутреннее нечто, детерминирующее характер взаимодействия человека с другими людьми и миром. Эрик Эриксон говорил, что личность — это функция результатов кризиса. Джордж Келли говорил, что личность — это уникальный способ осознавания опыта. Альберт Бандура говорил, что личность — это сложный паттерн взаимовлияния индивида, поведения и ситуации.

Если смотреть на все эти определения, то они, в общем, говорят похожие вещи. Во-первых, личность — это нечто, что делает нас уникальными. Во-вторых, личность — это то, что рождается, развивается и проявляется во взаимодействии с другими людьми, то есть она явно имеет социальный характер. И кроме того, личность — это что-то такое, что делает нашу жизнь нашей: она определяет нашу жизнь так, что она отличается от жизни любого другого человека. Личность как будто является основой мотивации, тем, что делает нас нами.

По мере того как мы читаем книжки, работаем и вынужденно думаем о своей работе, у нас в конце концов в голове образуется собственная теория личности. Даже если вас сейчас спросят, есть ли у вас своя теория личности, и вы скажете: «Нет, нет, никогда», это будет неправда. У каждого из нас есть представление о том, как устроены люди и почему они такие, какие есть. И есть предсказательная схема: мы достаточно хорошо предсказываем поведение других людей.

Мы проделываем внутри себя работу по сбору фактов, установлению причинно-следственных связей, а потом пользуемся этими внутренними наработками для предсказания человеческого поведения. Это такие бытовые теории личности. Они часто неплохо работают, но также часто работают плохо. И тогда человек начинает сумеречно покупать на лотке около метро книжки, где на обложке написано «как оказывать влияние на людей», «как выйти замуж за три недели», «как быть счастливым», «мы решим все ваши проблемы».

Если это не помогает, а по моим наблюдениям, не помогает, человек может печалиться, а может начать искать психотерапевта или идти к психотерапевту. Но поскольку поход к психотерапевту — занятие, унижающее свободную человеческую личность, человек обычно предпочитает пойти учиться на психолога. Я часто размышляю о том, что психотерапия обошлась бы человеку гораздо дешевле и, возможно, была бы эффективнее. Но невозможно противостоять желанию понять, почему. У нас внутри есть специальное устройство, которое все время хочет знать «почему», и под действием этого устройства мы отправляемся туда, где нам расскажут, почему.

Любая теория личности должна включать в себя теорию развития личности, то есть объяснение того, каким образом происходит развитие личности. Любая теория должна включать описание структуры личности. Должна включать описание мотивации: что такое мотивация, как она работает, через что. Любая теория личности должна описывать психическое здоровье, нормативы психического здоровья, психопатологию и иметь практическое приложение к консультированию и психотерапии, то есть описывать пути изменений, необходимые для того, чтобы психическое нездоровье или неблагополучие можно было бы превратить в здоровье или благополучие.

Вообще любая толстая книжка, на которой написано «психологическое консультирование», явным или неявным образом обязательно опирается на одну из теорий личности. Поскольку здесь сидят в основном гештальтисты, гештальтисты опираются на теорию личности Курта Левина и на разработанную на ее базе психотерапевтическую школу Реси Товальцки. Например, в гештальт-теории говорят, что у личности нет структуры, есть только функции: есть целостная сцена, и у нее есть функции, а структуры никакой нет.

Меня это всегда очень напрягает. Я не могу понять, как могут быть функции, если нет структуры. Любая функция исполняется каким-то механизмом. Если есть механизм, значит, есть и структура, потому что не бывает так, чтобы функция была, а механизма, то есть структуры, не было. Для меня это сложный вопрос, почти мистический. Доберемся мы до него значительно позже. А все остальные теории личности, которые мне известны, в общем-то опираются на представления о структурах, механизмах и так далее.

Любая теория личности чем-то отличается от другой. И когда начинаешь читать, одну книжку прочитал про теории личности, вторую прочитал, через некоторое время перестаешь понимать, зачем их так много написали. Вроде предмет исследования один и тот же, а написано очень разное. Например, если сравнить психодинамическую концепцию Фрейда с теорией личности Келли, они сильно различаются. Такое впечатление, что писали не об одном и том же.

С чем это связано? Это связано с тем, что создатели теорий рассматривали человеческую личность с разных сторон. И связано это, во-первых, с личной историей создателя теории, во-вторых, со временем создания теории и социальной обстановкой в тот момент, с принятой научной парадигмой, а также с соседними модными тенденциями. Любой человек подвержен влиянию моды и модных идей, сопротивляться этому бесполезно и не нужно, потому что новые тенденции позволяют смотреть с новой стороны. Таким образом каждая теория личности является отражением личности ее создателя.

Я люблю приводить такой пример, простите те, кто его уже слышал, но тем, кто не слышал, рассказываю. Представим, что мы поставим посередине табуреточку, посадим на нее натурщицу, всем раздадим бумажечки, и мы все хорошие рисовальщики, будем натурщицу рисовать. А потом принесем рисунки и посмотрим. Будет совершенно понятно, что в зависимости от того, на каком конце «рисовальческого» пространства мы сидим, картинка получится сильно разная. Теории личности тоже разные, потому что авторы смотрели на один и тот же объект с разных точек.

Самая известная теория личности, которую мы знаем, — это теория Фрейда. Она поражает воображение студента-психолога прямо на первом курсе. Сейчас это уже не так, но в те времена, когда я училась, слово «фрейдизм» было ругательным, и за него вполне можно было бы сходить в КГБ и дать объяснение. А тут представьте: я учусь на факультете, где такие книги выдают в библиотеке. В библиотеке выдают, и там такое написано. Конечно, там ничего не понятно: читаешь, и большая часть слов незнакома, а те, которые знакомые, это в основном предлоги и союзы. Но это же невероятно: такие книги дают в библиотеке.

Поэтому любовь к Фрейду бурным цветом расцветала на младших курсах. Народ его читал, перепечатывал на слепой пишущей машинке через шесть копирок. Копирки затертые, шестой экземпляр не то что не читается, там вообще непонятно, что это: серая страница. Но дома кто-нибудь сидел ночами и, нажимая на клавиши пишущей машинки, перепечатывал Фрейда, а потом продавал однокурсникам рублей по десять — большие деньги, как тогда казалось.

И понятно почему это так впечатляло: когда в стране «нет секса», теория про сексуальность производит сильное впечатление. Тогда все остальные теории, конечно, впечатляют значительно меньше. Но надо сказать, что Фрейд действительно сделал очень многое для психологической теории, потому что до Фрейда человечество в XVIII–XIX веках очень гордилось собой, страшно гордилось своей рациональностью.

Философы писали серьезные книги про рациональность устройства мира, про то, как все правильно и красиво. Инженеры научились делать потрясающие вещи. Во-первых, они развели математику — а это очень красивая и очень рациональная наука: там все так и так, и никак иначе. Инженеры воспользовались этим математическим достижением и начали строить то, что выглядело как триумф разума.

Например, на какой-то всемирной выставке в Лондоне построили огромную оранжерею из стекла и металла. Она была очень высокая. К сожалению, она не сохранилась: ее разбомбили во время Второй мировой войны. Но более компактный вариант до сих пор сохранился в блоге. Представляете, какая красивая штука: чугунное литье с завитушками, вся эта красота, стекла — и это все высоко. Этот «дублерский» вариант, наверное, метров 15 высотой, а большой вариант, видимо, был еще больше. И это серьезное достижение инженерной мысли: надо было спроектировать, рассчитать, чтобы оно стояло, учесть сопротивление металла и все такое.

Там были вставлены крупные стекла. Для нас стекло размером 3 на 5 метров — вещь обыденная. Но это для нас. А вообще стекла-то были маленькие и не очень ровные, а тут все так красиво. Люди гордились собой: какие они умные, какие рациональные. И думали про себя, что они сознательно обдумывают и принимают решения.

И вот наблюдение Фрейда, что люди — существа не очень рациональные, и что сознательная жизнь — не более чем верхушка айсберга, а все остальное бессознательное, причем не только не осознается актуально, но многое из этого и не может быть осознано, — эта мысль была революционной. Это было действительно важно.

Важно было и то, что Фрейду удалось связать клиническую картину истерии с сексуальностью. Раньше людям приходили в голову такие мысли, писали про «бешенство матки» разные большие врачи, но как это связано одно с другим, никому не было известно. А он оказался первым человеком, который описал механизмы, связывающие эти вещи между собой.

Кроме того, Фрейд много работал, у него было много клинических наблюдений. И у него была гипотеза, с помощью которой он связывал эти наблюдения между собой, что позволило ему создать теорию про устройство человеческой психики. Он, по сути, был первым человеком, чья теория о строении человеческой психики опиралась на клинический материал. Она была более-менее объективна, потому что все предыдущие попытки создать что-то подобное опирались на интроспекцию.

До него учения о человеческой личности в основном создавали философы, которые искренне были убеждены, что внутренние существа рациональны и сознательны. Они наблюдают у себя внутри головы при помощи интроспекции некоторые реально существующие вещи, которые можно описывать, и это есть правда. Нам сейчас это, конечно, кажется забавным, потому что мы знаем: то, что мы наблюдаем внутри себя, — специфические субъективные вещи. Например, окружающие в этот же момент, глядя на нас, наблюдают что-нибудь радикально другое.

Вот сидит человек на сессии у психотерапевта и говорит: у него все хорошо, нормально, он совершенно спокоен. А психотерапевт, глядя на него, наблюдает другое: челюсть сжата, зубы практически не разжимаются, когда он говорит, кулаки сжаты, брови нахмурены, и вообще он какой-то весь напряженный. То есть у него внутри все спокойно и нормально, интроспективно он абсолютно спокоен. А если снаружи посмотреть, то вроде как и не очень. То, что он наблюдает внутри, оказывается очень субъективным.

И вот эта метафора айсберга: то, что мы осознаем, — тоненькая пленочка на том, что мы не осознаем. Такой подход к построению психологической теории оказался чрезвычайно продуктивным. Когда Фрейд начал об этом писать и говорить, у него появилось много сторонников: все в него поверили, стали немедленно этим заниматься. Это была революция, и казалось, что теперь все сделалось прекрасно.

Но через некоторое время выяснилось: бывает так, что в теории вроде все хорошо, но она не описывает каких-то явлений. Со всякими теориями такое бывает. Была механика Ньютона, и она все описывала хорошо. А потом эти беспокойные инженеры изобрели способы шлифовки больших стекол, рассчитали приборы, чтобы далеко видеть, и выяснилось, что то, что происходит в небесах, плохо описывается ньютоновской механикой — причем совсем плохо. Пришлось изобретать другую механику, уже не ньютоновскую, пришлось изобретать теорию относительности. Сейчас снова что-то изобретают, потому что не все наблюдаемые явления укладываются и в эту теорию. Так наука и развивается: сначала есть явления, которые можно описать, а потом появляются «подлые» явления, которые так не описываются, и приходится развиваться дальше.

И вот в какой-то момент выяснилось, что психоанализ не все объясняет. Например, депрессию фермера, у которого банк описал имущество за долги, нельзя отнести на счет того, что его неправильно высаживали на горшок в возрасте двух лет. Скорее это про описанное имущество. И это многим открыло глаза на несоответствие между «фармакосексуализмом» психоанализа и гражданами повседневной реальности. Нет, конечно, если правильно подвести базу, то и неуспехи этого крестьянина-фермера можно как-то связать, можно. Но это очень сложно и, главное, не изящно. И работает, например, фигово.

Наука переключилась на другие теории. Тут же появились бихевиористы, которые сказали: ладно, дело темное, не надо разбираться, что там внутри. Давайте смотреть так: с этой стороны стимул, а с той стороны реакция, а голова — черный ящик, мы не будем разбираться, что там внутри. В целом это работало неплохо, но опять же появились явления, которые в теорию не влезают.

Вот сидят две обезьянки в клетках. Одна выполняет задание по принципу стимул–реакция, а вторая просто рядом сидит и скучает, депрессия. Первая методом проб и ошибок наконец догадывается: сует то туда, то сюда, случайным образом находит, как связывать стимул и реакцию, и в какой-то момент сует уже «вот сюда» — и оттуда выпадает банан. А вторая сидит рядом: у нее ни стимула, ни реакции, ни банана, одна черная зависть. Но если ее потом засунуть в клетку, где надо отрабатывать навык стимул–реакция, она ничего не отрабатывает: она сразу же сует в нужную щелочку, и банан сразу выпадает. Если она присутствовала при муках первой, то ей самой мучиться не надо: она уже знает, что куда совать. Ей не нужен ни стимул, ни реакция — она сразу получает банан. С точки зрения бихевиоризма это объяснить трудно.

И дальше это все стали развивать: кто что нашел, кто чем воодушевился, тот тем и начинает заниматься. А поскольку люди занимаются в целом одним и тем же, то одни и те же явления, которые мы можем наблюдать своими глазами каждый день, глядя на себя в зеркало или на других людей, описывают разными словами и вписывают в разные теории. От этого у бедных студентов все время болит голова.