51. Хломов Данила. Динамическая концепция личности. Невротический вектор. Хабаровск. 2015.

Вначале естественным способом является какая-то внешняя форма деятельности. И в этом смысле получается, что в течение жизни ребенка, буквально с момента рождения, а может быть и до рождения, тут есть разные взгляды, но наблюдать проще после рождения, поэтому после рождения точно, ребенок постепенно проходит определенные этапы.

Первый этап, если говорить в той жестко-романтичной манере, как это обозначалось у Мелани Кляйн, называется шизоидно-параноидным. Утрированно, но речь именно об этом: об ужасе и о генерализованных реакциях. Когда у нас реакция ужаса может немного притормаживаться, она становится тревогой, неопределенной, разлитой. И если ребенок может находиться в тревоге какое-то время, это уже означает следующий шаг, потому что это тот период, в который может быть что-то усвоено, что-то организовано.

Важно, что разлитая тревога и ужас в этом смысле одно и то же: и там, и там нет объекта, которого боятся. Как только объект появляется, это становится страхом. А страх — это уже вариант привязанности. Поэтому страхи возникают на более позднем этапе. На этапе, который относится к шизоидно-параноидному, страхов как таковых не возникает. И в этом смысле, если у человека формируются страхи, это хороший признак: это означает, что он находится на более высокой ступени по сравнению с тем, кто просто пребывает в разлитой тревоге или в ужасе.

Если говорить о задаче первого этапа развития, то младенец должен обучиться расширять зоны, в которых он может что-то обнаружить, заметить и хоть немного сознательно отрегулировать. Результатом этого первого этапа становится выработка некоторого терпения. То есть когда мне уже нехорошо, возникает беспокойство, и я не понимаю, что это, но я еще какое-то время это терплю и не перехожу к судорожному отреагированию, к поведению ужаса, когда реакция становится генерализованной, судорожной.

Именно в этот промежуток возникает сознание. Когда идет судорожное отреагирование, сознания нет. Когда мы находимся в нирване удовольствия, сознания тоже нет, потому что оно ни к чему. Здесь стоит напомнить, что психика — это приспособительный механизм, который позволил очень сильно расширить ареал обитания животного под названием человек. Это нормальный приспособительный механизм, ничего больше. Не надо мистифицировать, что он создан ради каких-то высоких целей. Он создан ради того, чтобы эта обезьяна могла жить, например, за полярным кругом, и вообще в совершенно разных условиях.

Поэтому очень важный момент — выработка состояния терпения. В гештальтерапии это обозначалось как источник творческого приспособления, возможность творческого приспособления, состояние предразличия. Потому что когда я уже что-то узнал, чего-то добиваюсь, куда-то двигаюсь, дальше идут спланированные механические действия, и там нет творчества. Пока я еще совсем ничего не заметил и у меня нет сознания, это тоже не творчество. А творчество — это процесс, когда фигуры не очень ясные, когда можно увидеть и так, и так, использовать одним способом или другим. Для этого нужно, с одной стороны, терпение, возможность оттормозить генерализованные реакции, а с другой стороны — возможность хоть немного управлять процессом.

Не надо обольщаться: управлять можно совсем немножко, потому что основная масса того, что происходит телесно, никак не регулируется. Если сравнить активность гладкой мускулатуры и поперечно-полосатой, то у нас на порядок больше активности в гладкой мускулатуре. То есть большинство того, что происходит в нас, мы не осознаем, и это без шансов. Но все-таки есть небольшая зона, где хоть что-то можно осознать.

Дальше вершиной этого развития становится обнаружение другого и обнаружение того, что между мной и другим может возникнуть изначальное, первоначальное, минимальное взаимное осознавание. Это комплекс оживления. Про него так много говорят, потому что реакция ребенка на лицо человека или даже на рисунок, который лицо обозначает, с одной стороны, выглядит врожденной, импринтинговой, а с другой стороны — формирует связь и становится переходом к следующей стадии.

А в следующей стадии нам предстоит справляться с необходимостью другого человека. Младенцу для благополучия нужен другой, и этот другой не всегда оказывается рядом. Тогда нужно продолжать развивать терпение, подавляя отреагирование, которое может разрушить и меня, и отношения. В любом случае оно разрушает диалог, потому что, находясь в аффективном отреагирующем состоянии, я к диалогу не способен. Задача младенца — расширить возможность выдерживать это, чтобы диалог состоялся.

Чтобы расширить эту возможность, мне нужно подавить свою активность в пользу внимания. Если я двигаюсь и мышцы напряжены, органы чувств работают хуже. Если я двигаюсь, я чувствую меньше. Чтобы чувствовать, мне нужно подавлять активность. А подавление, другими словами, — это депрессия. Поэтому эта фаза в развитии ребенка в утрированной манере теории объектных отношений обозначалась как депрессивная фаза, депрессивный этап развития.

Это этап, когда я уже достаточно цельный, чтобы желать контакта и связи с другим человеком, очень важным для меня, и одновременно испытывать переживание потери при отсутствии другого и как-то с этой потерей справляться. Если я обучаюсь с потерей справляться, этот период проходит хорошо. Если не обучаюсь, или обучаюсь справляться примитивно, например просто отвлекаясь и не замечая, то этот «голодный дракончик», который желает контакта, всегда наготове: он всегда готов вцепиться в кого-нибудь или во что-нибудь.

Как распознать такие реакции? Бывают ситуации, когда кто-то вам позвонил, и вы никак не можете закончить разговор. Скорее всего, этот человек находится в пограничном состоянии или склонен к пограничным реакциям: зацепился, а отцепиться вы не можете. И точно такие же реакции бывают у себя: можно начинать сердиться на себя за то, что я боюсь отцепиться и переживаю на эту тему.

Во второй фазе самое главное — прилипчивость: привязанность, привязывание к чему угодно, зависание. Вроде и не нужно было куда-то идти, но пригласили — зацепился и тащишься следом за компанией. Вроде и не хотел что-то есть, но пришел — «заодно», и подключаюсь, подчиняюсь, присоединяюсь, сливаюсь. Когда потребность привязываться становится прилипчивостью и основной формой контакта, это и есть то, что относится к пограничному уровню организации.

Желание присутствия кого-то здесь очень важно. Поэтому качество личности оказывается таким: нуждаемость, зависимость, беспомощность, переживание «как же я без этого человека справлюсь». И тогда внутренний объект, о котором говорилось ранее, имеет другие характеристики. Если в одном случае это «пожирающий или сожранный», шизоидная структура, то во втором случае — объект с пограничным расщеплением.

Шизоидное расщепление — это когда одно отдельно от другого: много разных отдельных процессов сосуществуют, и порой поразительно, как человек не замечает, что делает противоположные вещи. Пограничное расщепление — это расщепление на хорошее и плохое. В теории объектных отношений это сложнее, потому что есть понятие отрицательного объекта: отсутствующий объект маркируется как плохой объект. Отсутствующая мама — это плохая мама в тот момент, когда она мне нужна. Это не про реальное отсутствие, а про качество. И это плохое качество выводится как оборотная сторона того же объекта.

Задача все время — от этой оборотной стороны как-то отделаться, куда-то ее спроектировать, а одновременно постоянно искать и обнаруживать негативную часть. Поэтому погранично организованный человек постоянно ищет, где враги. Это помогает структурировать жизнь: наши — не наши, хорошее — плохое. Это деление и есть пограничная основа. Один из полюсов при этом вытесняется: если мы вместе, то ты во всем прав, даже если не прав, потому что мы вместе. Погранично организованный человек готов принести реальность в угоду привязанности и зависимости, согласен на искажения ради того, чтобы быть вместе.

Врагам приписываются все негативные качества, а «хорошее» оказывается где-то снаружи. Поэтому я всегда недостаточно хороший, а достаточно хорош кто-то другой, к кому я привязываюсь. Достаточно хорошая — присутствующая мама. Мать здесь получается нянчащая, балующая, очень хорошая, и одновременно бросающая, периодически отсутствующая, то есть усиливающая контраст. Мне трудно иметь свое отдельное мнение, проще уточнить у того, кого я уважаю и с кем сливаюсь: как мне говорить, как мне думать. Это пограничная вещь и одна из основных проблем при пограничности — поддерживать у человека умение и право на свое суждение, на отдельное мнение.

В этом контексте вспоминается коллективистическая культура, которая в свое время была идейно соответствующей духу, вообще очень старому славянскому, который потом использовался и в советское время, и коммунистическому духу, связанному с коллективной ответственностью. Самое главное — принадлежность коллективу, это специально воспитывалось. Меры порицания в школах применялись не к отдельному человеку, а к группе целиком. Коллективная ответственность — термин специфический, как воспитательная мера он встречался именно здесь. Культура, которая долгое время взращивалась, была во многом пограничной. У нее есть плюсы и минусы: она помогает группе выживать в агрессивной среде, культивирует подвиги, потому что подвиг — действие во имя группы, и поддерживает идею, что общественные интересы выше личных.

Если шизоидность — это более индивидуалистическое направление, хотя еще не по-настоящему индивидуалистическое, это попытка появиться, попытка стать собой, то пограничное направление — попытка примкнуть, связаться, стать таким же, как другие, слиться. Поэтому самый страшный избегаемый опыт — покинутость. Человек боится быть оставленным, брошенным, нарушает дистанцию в сторону сближения.

Если мы работаем, например, с ребенком-аутистом и обнаруживаем, что он все-таки не теряется, а как-то следует, значит, уже работает следующий механизм, значит, он не такой уж аутист, и с ним можно справиться. А настоящего аутиста вы не удерживаете: он ушел и ушел, у него нет привязки. Тогда вам приходится работать за двоих, удерживая его в отношениях, потому что сам он действий делать не будет. А человек с зависимостью, наоборот, будет нарушать дистанцию в сторону сближения: требовать, чтобы вы созванивались постоянно, например каждый день, чтобы быть в курсе, где, что, как; стремиться удержаться в слиянии; заканчивать предложение за другого; продолжать разговор, когда разговор должен закончиться. Подстраиваться по голосу к тому, с кем разговаривает, — это тоже набор пограничных примет.

Основные эмоции, которые пугают, — подавленность, депрессия и переживание вины. Чувство вины здесь постоянно. Вина заменяет отношения: когда мне не хватает отношения от человека, если я чувствую себя виноватым по отношению к нему и винюсь, я как бы общаюсь с его фантомом. В этот момент я переживаю свою привязанность к этому человеку. И в этом смысле чувство вины говорит о том, что пограничная часть испытывает голод.

Основные сопротивления здесь — интроекция и конфлюенция. Интроекция идей, убеждений, хоть какой-то части от другого — в надежде, что удастся привязать этого другого, разделив с ним идеи, планы, действия. За счет этого мы привязываемся, и отношения с другими становятся зависимыми от других.

Поведение в терапии — отреагирование в разных формах, в первую очередь эмоциональное отреагирование, попытка эмоционального присоединения, эмоционально прилипнуть к другому, посочувствовать. Для пограничного человека очень характерно обнаружение «гадов», врагов: я нахожу твоих врагов, и вместе мы начинаем злиться на них, можем слиться в этом чувстве. Это пограничное отреагирование.

Терапевтическая установка в этом случае — оставлять место для собственной жизни клиента. Это самое главное: обозначать, что это суждения одного человека, это другого, у меня есть мои, а у тебя какие, что ты сам думаешь. То есть поддерживать автономию, самостоятельность, поддерживать собственные суждения и право на отдельное мнение.

Поэтому позиция терапевта должна быть не такой мягкой, как при работе с шизоидными, а наоборот — жесткой, твердой, конфронтирующей. Конфронтация здесь необходима, потому что без нее невозможно «отлепить» от себя прилипавшего пограничника. Поддержка автономности требует усилий: приходится выдерживать это прилипание и делать работу, чтобы отодвинуть человека, не разрушая контакт.

Дальше приводится метафора, намеренно «неаккуратная», но удобная для объяснения: про «раскормленную потребность зависимости». Есть люди, у которых потребность избыточно привязываться настолько сильна, и при этом они настолько ловко и организованно умеют прилипать, что эта потребность постоянно подкрепляется. Это сравнивается с избыточным чувством голода: человек находит пищу, начинает переедать, желудок растягивается, и чтобы почувствовать насыщение, нужно все больше. Организм настраивается на «больше». Точно так же может «растягиваться» потребность в привязанности и зависимости: нужно все больше контакта, подтверждений, слияния.

Эта же логика, по словам лектора, хорошо видна при химической зависимости. Поэтому в работе с зависимыми часто лучше всего помогают те, кто сам имел химическую зависимость, но перестал употреблять: у них тоже «желудок зависимости» большой, им тоже много нужно, и они способны выдерживать такую нагрузку. Отсюда объяснение эффективности систем поддержки вроде 12 шагов: там поддержка держится на людях с похожими особенностями. Для человека без таких особенностей это может быть слишком обременительно и разрушительно, вызывать гораздо больше тяжелых переживаний.

Дальше — про терминологическую путаницу вокруг «пограничного». В начале, когда лектор впервые встретил эту схему (примерно в 1993 или 1994 году) и пытался ее адаптировать, он даже писал «невротическое (в скобках пограничное)», потому что в советской классификации подобное поведение чаще обозначалось как невротическое. Но в оригинале стояло Borderline, то есть именно «пограничное». И тут начинается постоянная путаница, которая раздражает: есть «малая психиатрия» — неврозы, есть «большая психиатрия» — психозы, и между ними «пограничная» зона. И одновременно слово «пограничное» используется еще в другом смысле, из-за чего люди постоянно буксуют на этом месте.

Затем приводится пример, связанный с зависимостью и созависимостью, как описание перехода от созависимости к зависимости. Есть стандартная абстрактная семья: папа пьет, мама зависит от того, выпил папа или нет, а ребенок зависит от мамы. Для ребенка настроение и поведение мамы критически важны, но регулируются не ребенком, а тем, пришел папа трезвый или пьяный. В зависимости от этого отношения с мамой становятся «такими или такими». Это и есть созависимость: когда я завишу от кого-то еще, а мое благополучие определяется третьим звеном.

Другой пример созависимости: женщина выходит замуж, а муж зависит от своей мамы. Его решения, перемещения, действия зависят от того, как мама посмотрела и что сказала. Тогда жена оказывается в положении созависимости. То есть есть зависимый и есть зависящий от него — это созависимость.

Дальше сын растет и в какой-то момент находит «выход». Папа же нашел: он зависит от устойчивого вещества, которое «лучше, чем вообще мама» и все остальное. И фактически это становится заявлением в духе «фишка дальше не идет»: теперь я сам решаю. В какой-то момент выросший ребенок решает: «теперь вы будете зависеть от того, напился я или нет; фишка дальше не идет; я становлюсь главным в этой цепочке». Это описывается как переворот: борьба зависимости и автономии.

Эта тема зависимости и автономии связывается с разными направлениями. Лектор упоминает, что уже ссылался на направление, связанное с Кляйн, и на направление, связанное с Кернбергом и Мастерсоном. А если говорить о привязанности и автономии шире, то это один из этапов развития у Эрика Эриксона. То есть конфликт «зависимость — автономия» рассматривается как очень важный момент в развитии и в клинике.

Дальше добавляется клинический аспект, который не очень политкорректен в духе DSM-IV, но приводятся статистические данные. Если шизофрения и расстройства шизоидного спектра по мере глубины чаще относятся к мужчинам, то парапограничные расстройства — примерно на 75% у женщин (по данным, приведенным по США). Подчеркивается, что это статистика, и женщины бывают самые разные.

Еще один статистический пункт: около 70% пациентов с данным расстройством замечены в злоупотреблении алкоголем или наркотиками. Это связывается с тем, что алкоголь часто используется как «антидепрессант», который не требует рецепта: антидепрессант, миорелаксант — «вообще прекрасная вещь» в бытовом смысле, поэтому он так часто применяется.

Еще один важный признак пограничного расстройства — суицидное или самоповреждающее поведение. Процент завершенных суицидов порядка 8. Остальные 92% попыток описываются как усиленные угрозы в разной форме, а завершение иногда происходит скорее по случайности. При этом основным пусковым механизмом, триггером для попыток самоубийства обычно являются межличностные ситуации: кто-то кого-то бросил, и человек с пограничной организацией пытается другого наказать так, как он понимает страдание другого.

Отдельно отмечается ситуация, когда «нашла коса на камень»: человек с пограничной организацией связывается с человеком шизоидной организации. Для шизоидного партнера такой способ давления может восприниматься как «да отвали таким способом, отлично», вплоть до циничного «через труп, так через труп» — то есть эмоциональный шантаж не срабатывает так, как ожидает пограничный человек.

Дальше перечисляются диагностические пункты. Четвертый — расстройство идентичности: заметная и стойкая неустойчивость образа или чувства «я», то есть неустойчивое представление о себе. Это можно описывать по-разному; если обратиться к индивидуалистической психологии и последователям Адлера, то речь пойдет о «силе я», о том, что она как будто мерцающая, нестабильная.

Пятый пункт — импульсивность, проявляющаяся как минимум в двух сферах, которые предполагают причинение себе вреда. Примеры: чрезмерная трата денег — «не собирался, а просадил»; рискованное сексуальное поведение — «держался-держался, потом…»; злоупотребление психоактивными веществами — «временами выпить»; нарушения правил дорожного движения; чрезмерное переедание. Смысл в том, что импульсивность проявляется в разных областях и ведет к самоповреждению.

Шестой пункт — рецидивирующее суицидальное поведение, намеки или угрозы самоубийства, акты самоповреждения, причинение себе вреда разными способами.

Седьмой пункт — аффективная неустойчивость: очень переменчивое настроение. Типичный показатель — периоды дисфории, раздражительности, тревоги, общего негативного состояния, которое трудно объяснить, обычно длится несколько часов, реже — несколько дней.

Восьмой пункт — постоянно испытываемое чувство опустошенности.

Девятый пункт — неадекватные проявления сильного гнева или трудности с контролем гнева: частые вспышки раздражительности, постоянный гнев, повторяющиеся драки. При этом человек часто не замечает, что именно он является источником этих действий.

Дальше приводится биографический пример из практики: в период, когда лектор «коллекционировал» интересных людей из зависимой среды, был один алкогольный персонаж из творческой среды, сценарист. Работа шла в консультации государственного центра. Этот человек рассказывал, что вся его жизнь — сплошные случайности. На вопрос про травмы головы он ответил, что было семь тяжелых сотрясений мозга. На уточнение «как так получается?» он настаивал: «абсолютно случайно, все по-разному».

Примеры его «случайностей» выглядели так: один раз ехал с подружкой, она не умела водить, он решил ее «поводить», не учел, что сам пьяный и гололед, въехали в столб — сотрясение. Другая история — в баре спор, полез в драку, получил табуреткой по голове — тоже «случайность». И так далее: в списке постоянно повторялся один и тот же механизм — этап алкоголизации, затем влезание в историю, которая заканчивается ударом по голове. Это иллюстрация самоповреждающего поведения, которое переживается как цепь внешних случайностей.

Дальше звучит вопрос: что меняется, если человек при тех же событиях начинает осознавать, что он в каких-то случаях виноват? Тогда у него больше шансов задуматься, что к этому приводит, и попробовать что-то изменить. Если осознание появляется хотя бы в небольших участках, это уже путь эволюции.

Лектор описывает собственные колебания в том, как правильно поступать с человеком, который живет таким способом и при этом осознает, что пьет сознательно. Сначала казалось неправильным насильно направлять такого человека: он говорит «да, я алкоголик, ну и что, никто не живет вечно, я имею право пить, социально ничего не нарушаю», это его стиль жизни, почему вмешиваться. Потом возникал другой взгляд: у него не сформирована мотивация, ради чего еще можно употребить жизнь, и тогда стоило бы работать не про «пить нельзя», а про мотивацию, про то, ради чего жить и зачем мучиться. Потом появлялось сомнение, что и работа с мотивацией может быть нечестной, потому что это тоже попытка «замотивировать» человека под ожидания терапевта. Это описывается как длинный путь: то так думал, то иначе, видел разных людей, по-разному относился к происходящему.

Мне кажется, что в этой области какого-то хорошего, простого решения нет: это длинный путь. И, понятное дело, на этом пути много всяких историй, в том числе таких, где люди буквально погибают от добрых пожеланий — от попыток улучшить ситуацию.

Например, история про зависимость, которую я наблюдал у соседа. Он был старше меня примерно на четыре-пять лет. В детстве он переболел какой-то болезнью, которая довольно сильно ослабила его интеллектуально, и уровень развития у него был несколько сниженный. Не так, чтобы до полной беспомощности: простые работы он выполнял, жил более-менее нормально, реагировал адекватно, в быту справлялся. И пил, понятное дело, тоже.

При этом пил он очень аккуратно. Он как бы определил для себя норму: выпивал эту норму и потом шел отдыхать. Работал он где-то дворником. Потом, кажется, сначала работал подальше, не удержался — сложно — и перешел куда-то поближе. В общем, как-то держался: работал более или менее, пил ровно до той поры, пока родственники не решили, что раз он пьяница, значит его надо вылечить.

И дальше они разрушили именно то поведение, которое его поддерживало. Для него помещение в стационар оказалось не лечащим, а разрушающим — оно разрушило его привычный, регулируемый образ потребления. Да, он был пьяница, но пьяница-дворник, который функционировал нормально. А после стационара он от умеренного, контролируемого потребления перешел к срывам.

Причем перешел к срывам еще и потому, что пока он был в стационаре, он у других научился прятать, хитрить, пользоваться более дешевыми суррогатами. До этого, с его интеллектуальным уровнем, ему самому такие схемы просто не удавались. То есть там, где родственники хотели «как лучше», получилось, что они сломали работающую систему саморегуляции и добавили ему навыков, которые сделали употребление более разрушительным.

Вообще в этой сфере часто все мутно: кто за что, кто против, кто подначивает — и в итоге непонятно, что именно происходит и зачем. Пример такой мутной истории — уже из времени после распада Советского Союза, из моей наркологической и научной деятельности, связанной, кстати, с поддержкой 12-шаговой программы. Это интересный «вирус» в кавычках: такой психотерапевтический вирус, который внесен в социальную среду и самоорганизуется. Программа правда интересная и во многом помогает справляться.

И вот по телевизору, по Первому каналу и еще по ряду каналов, вдруг идут ролики про опасности. Там рассказывают, что есть такой злой, нехороший наркотик кокаин, что его употребляют так-то и так-то, что он разрушает и приводит к ужасным последствиям. А я работаю в этой области и знаю фон: кокаина-то в стране нет в принципе, купить на рынке невозможно. В течение предыдущих десяти лет рынок от кокаина очистили, поставок не было.

И дальше у меня включается конспирологическая часть, потому что паранойя — интересный способ развлечения для всякого шизоида. Я думаю: ага, видимо готовится сброс большой партии кокаина или прорабатывается какой-то канал поставки. И владельцы этого канала дают рекламу, чтобы люди как бы заранее «готовились». И правда — так и случилось, так и сработало. Тогда моя конспирологическая часть удовлетворенно потерла себя по животику: все хорошо, все сошлось. Ничего просто так не бывает. А то я сначала не понимал, что это такое происходит.

Ну и что касается агрессивности, повторяющихся драк и так далее — это понятно. Посмотрите на поведение и химически зависимых, и вообще психопатов из этой области: все примерно так и есть.