50. Хломов Данила. Динамическая концепция личности. Шизоидный вектор. Хабаровск. 2015.

Согласно DSM-IV, шизоидное расстройство личности относится к кластеру A, то есть к группе «необычных» или «эксцентрических» расстройств. Человек с таким расстройством в целом отстранен от социальных отношений и ограничен в способах выражения эмоций в ситуациях межличностного взаимодействия. Для постановки диагноза необходимо, чтобы присутствовали четыре или более характеристик из перечня, и чтобы они проявлялись с 18 лет и старше. Здесь речь именно о шизоидном расстройстве, не о шизотипическом, то есть о наиболее «легком» варианте в этом спектре. Подробно разбирать весь спектр часто не имеет смысла, потому что для многих, кто не работает в клинике, серьезная работа с больными шизофренией не слишком актуальна. С шизотипическим расстройством тоже можно столкнуться, но заметно реже, а вот шизоидное встречается гораздо чаще.

Для диагностики нужно набрать четыре признака из следующих. Первый: человек не хочет иметь и не получает удовольствия от близких отношений, в том числе семейных. Если человек не хочет близости и не испытывает от нее удовольствия, это уже «плюс» в сторону шизоидного расстройства, но одного признака, конечно, недостаточно — важно, чтобы их было минимум четыре. Второй: почти всегда предпочитает уединенную деятельность. Третий: слабо заинтересован в сексуальных отношениях или вообще не заинтересован. Четвертый: получает удовольствие лишь от небольшого числа видов деятельности или вовсе не получает удовольствия ни от какой деятельности. Пятый: не имеет близких друзей или товарищей, кроме ближайших родственников. Шестой: равнодушен к похвале или критике. Седьмой: проявляет эмоциональную холодность, отрешенность или уплощенность аффектов.

При этом важно, что эти признаки не должны быть прямым следствием других болезней или общего физического состояния. Например, если человек только что перенес тяжелый грипп, который на две недели приводит к потере интереса, к аутистическим реакциям, к состоянию, когда ничего не радует и сексуального интереса нет, это не повод считать, что перед нами личностное расстройство. В таких случаях нужно отделять временное состояние от устойчивого паттерна.

Вообще тема очень обширная, потому что исследования шизофрении — отдельный большой мир. Там, во-первых, действительно можно много исследовать. Когда я оказался в этом направлении, я сначала не понял: вроде бы болезнь тяжелая, значит, нужно особенно осторожно экспериментировать, аккуратно обращаться с любыми вмешательствами. Но в этой области исторически было распространено отношение примерно такое: «А что ему может повредить, если вам удастся хоть что-нибудь сдвинуть у этого человека — уже хорошо». В этом смысле для психологов и исследователей доступ к экспериментам и наблюдениям часто был даже проще, чем можно было бы ожидать.

Одно из исследований, которое мне попалось давно, причем в оригинальной книге, которая, насколько я понимаю, в России существовала буквально в нескольких экземплярах, — это первая книга Грегори Бейтсона и Дона Джексона. Исследования «шизогенной матери» изначально были инициированы психиатром Доном Джексоном. Он пригласил специалиста скорее из области социологии и социальной психологии — Грегори Бейтсона — чтобы тот обеспечил психологическую часть исследований и помог грамотно описать то, что будет обнаружено. Джексон получил под это субсидирование, но затем случилась незадача: он умер. И Бейтсону оставалось продолжать работу, в которую он уже включился, и дальше вести это направление.

Первая книга была построена как обсуждение между четырьмя коллегами, занимавшимися исследованиями в области шизофрении. Там первоначальное формирование идеи double bind описывалось довольно примитивно, но запоминающе. Схема такая: если мать не любит ребенка, но вербально декларирует обратное, ребенок оказывается перед выбором — ориентироваться на словесное выражение любви или на невербальное выражение отвержения. Поскольку для безопасности ребенку необходимо выбирать любовь, он как бы обучается игнорировать невербальную информацию, выбрасывать ее как неважную. Дальше, в других контактах, он будет точно так же игнорировать эмоциональную составляющую. В одном из описаний это выглядит как «отсутствие социальной интуиции».

Социальная интуиция в обычной жизни работает так: попадая в новую обстановку, мы интуитивно пытаемся вести себя так, как большинство людей в этой обстановке. Мы мимикрируем, «сливаемся», подстраиваемся под то, как «положено». А у больных шизофренией с этим большие трудности. И если брать группу от больных шизофренией до слабой выраженности — то есть до шизоидного расстройства личности, — это все равно люди, которым трудно адаптироваться почти в любом месте. Поэтому они, как правило, очень консервативны в привычках и в социальном окружении. Вступление в новое окружение, в новые отношения чревато фиаско: человек предъявляет себя неадекватно ситуации, собирает насмешки, отвержение, выглядит «белой вороной». Это может проявляться как грубое несоответствие контексту: условно говоря, «на похоронах смеется, а на свадьбе плачет» — то есть с социальной интуицией действительно плохо.

Дальше появилась знаменитая идея, которую лучше всего оформил Грегори Бейтсон в более поздних работах, и она имела и психологическое, и философское значение: идея двойного обусловливания, двойной связи. С его точки зрения тогда получалось, что двойную связь генерирует мать: «шизогенная мама» допускает высказывания, в которых одновременно присутствуют два полюса, два противоречащих друг другу послания. Она как бы одновременно приглашает к контакту и отвергает. В результате на такое сообщение невозможно адекватно отреагировать, потому что в нем две взаимоисключающие части.

В классической работе приводится пример, который хорошо запоминается, в том числе из-за своей скрытой фалличности. Мама приходит на свидание к больному шизофренией в клинику, он выходит ее встречать в двух галстуках. Она огорчается и говорит доктору: «Вот видите, он совсем сумасшедший, надел два галстука». Доктор разговаривает с пациентом, и тот объясняет: оба галстука подарила мама. Если он надевает один, мама спрашивает: «Почему ты не носишь тот, он тебе не нравится?» Если надевает другой — «Почему ты не носишь этот, он тебе не нравится?» Поскольку мама должна была прийти, и он хотел избежать напряжения, он надел оба галстука. Это выглядит как креативный способ разрешить неприятную ситуацию.

Но, поскольку я с этим много сталкивался, могу сказать, что все далеко не так просто. Источником double bind изначально является не мама, а ребенок. Любой ребенок порождает взаимоисключающие высказывания, и задача взрослого, который воспитывает, — дифференцировать: тормозить одно и усиливать другое, помогать ребенку разбирать противоречия. Похоже, что мама этого типа не умеет фильтровать такие высказывания. Она торопит, астенизирует и пугает, и в этом смысле формирует страх как основной способ установления отношений: или быть «сожранным», или самому «сжирать».

В качестве иллюстрации такого механизма я обычно рекомендую фильм «А как же Боб?». Это комедия про больного шизофренией, который довольно ритуально приходит к психотерапевту, а тот уезжает и перепоручает его другому специалисту. Боб настолько включается в отношения, требует все больше времени и присутствия, буквально «сжирает» терапевта, что в конце концов они как бы меняются местами: психиатр начинает выдавать психотические реакции, а Боб женится на его сестре и занимает его помещение. Происходит такая замена, «сжирание». Это комедия, но она довольно точно показывает определенный тип отношений.

Из исследований, которые были для меня важны, отмечу работу о морфологии центральной нервной системы у больных шизофренией. Исследование кажется примитивным, но оно хорошо обозначает общую идею. Речь шла о больных шизофренией и о группе лиц в шизоидном спектре, включая шизотипические и шизоидные расстройства личности. Это были коллеги из Института мозга: в какой-то момент Институт мозга объединили с Академическим центром психического здоровья, и появились совместные исследования. Вывод был такой: соотношение серого и белого вещества у больных шизофренией отличается тем, что серого вещества больше. У здоровых людей относительно больше белого вещества — то есть больше связей, комиссур. А у больных шизофренией больше тел клеток, но связи между ними оказываются недостаточными. Поэтому процессы протекают с «рваным» ритмом, на простые вещи требуется больше времени, больше времени уходит на интеграцию, на связывание одного с другим.

И здесь мы выходим на само слово «шизофрения»: схизис, расщепление. В рамках гуманистической идеи о том, что человек изначально прекрасен, целостен, а портят его внешние обстоятельства, болезни, политика и так далее, расщепление выглядит как утрата исходной связности. Сначала все едино и соединено, а потом происходит шизофреническое расщепление, когда части существуют отдельно. Это то, что часто демонстрируют студентам, и на студенческих конференциях это всегда было очень показательно: показать человека, который обладает, например, хорошими формальными способностями, но при этом ориентируется в отношениях как ребенок, не ориентирован во многом другом, не может себя обслуживать.

Это был выигрышный материал для демонстрации: выходит человек, который выглядит «страшно», за собой не следит, почти не говорит, плохо ориентируется, а потом достают заранее приготовленную шахматную доску и предлагают кому-нибудь сыграть. Обязательно находился волонтер — условный «юный шахматист» или кто-то, кто занимался в кружках. Игра обычно длилась недолго: больной, который толком не говорит и в целом дезорганизован, однозначно обыгрывал этого добровольца. В этом смысле мы видим неровномерность развития, то, что клинически обозначают как парциальность: какие-то зоны оказываются высоко развиты или, по крайней мере, сохранны, а чуть в сторону — и в другой части жизни человек совсем как ребенок, не ориентируется. Потом следующий фрагмент — снова что-то сохранное. И эти фрагменты не связаны друг с другом.

Когда говорят о шизофреническом расщеплении, иногда описывают его как «горизонтальное»: как будто пласты сдвигаются относительно друг друга, и между ними нет связи. Из-за этого возникают экзотические эпизоды. Был случай, который в советские времена поставил клинику на уши. Пациент выписался, а через неделю пришел с спортивной сумкой, в которой лежало упакованное в целлофан по кускам тело. Начали выяснять — тело его матери. Паника, расследования. Он все рассказывает честно, но ему никто не верит, потому что звучит это чудовищно. Оказалось, у матери случился инфаркт, она умерла. Он не знал, что с этим делать, и нашел, с его точки зрения, хороший выход: расчленил, расфасовал по кусочкам, упаковал и принес лечащему врачу, чтобы тот объяснил, что теперь с этим делают люди. Он не понимает, почему вокруг все «ходят на ушах»: для него все логично. История кошмарная, но одновременно в ней есть комическое, которое самому больному недоступно.

Разница в степени выраженности здесь, в частности, проявляется в отношении к юмору. Шизотипические понимают юмор парциально: что-то понимают, что-то нет. У больных шизофренией с этим бывает парадоксально. А шизоиды — это юмористы: многие юмористы в основном шизоиды. Они обнаруживают связь между вещами, которые вроде не связаны, а на этом построены шутки. В этом смысле, если вы понимаете юмор, вы понимаете его именно шизоидной частью. У механизма, который обладает большой различительной способностью и малой способностью к интеграции, проблема в том, что он не успевает все синтегрировать. Более того, воспитание часто подталкивает человека к тому, чтобы жить неинтегрированно: «ничего, что у тебя не получается вот это, зато ты великолепно пишешь стихи» и так далее. То есть поддерживается сдвиг в сторону абстрактной, формальной деятельности, формальной активности, а соединение частей не происходит.

Если я как терапевт работаю с человеком с такими особенностями, одна из моих обязанностей — помогать ему интегрировать. Помогать объяснять, почему таким способом делать стоит, а таким не стоит, и объяснять это нормально, прямо, без намеков. Пример затертый, потому что я его много раз приводил в лекциях, но после того как я стал работать в частной практике, ко мне по старой памяти все равно направляют людей с довольно сильно выраженной шизоидностью, в том числе больных шизофренией. Раньше у меня был один критерий, после которого я мог взять человека в работу: чтобы он знал свой диагноз, понимал, что с ним происходит, и не пугался этого. Тогда это уже какая-то основа критичности, и с этим можно работать.

Пришел пациент, довольно известный, которого использовали как раз… И там была важная деталь: он произносил некоторые вещи как пустые заявления, как автоматизм, будто подкрепленный привычкой, а не реальностью. Потому что на самом деле его мама покончила с собой. Она покончила с собой примерно через полгода после того, как он начал ходить к первому психотерапевту, к psychoаналитику. Он постепенно выяснял все больше и больше про ошибки мамы и, естественно, ей про это говорил. Он же честный человек, он так это все и объяснял. Но по этому поводу он почти не переживал: ну бывает, покончила с собой мама, с кем не бывает. Потом папа покончил с собой — тоже, в общем, с кем не бывает.

Дальше была большая проблема: психотерапевт, психоаналитик захотела от него избавиться и подняла цену за сессию. А он, ясное дело, нигде не работал, но ему нужно было оплачивать. Он говорил, что у него был какой-то небольшой доход, что он, в общем, только кашу ел, какими-то немыслимыми способами, но все равно оплачивал и не отцеплялся. Психоаналитик еще подняла цену, чтобы он наконец ушел. Он продал дачу, оставшуюся от папы с мамой, чтобы продолжать оплачивать психоаналитика. То есть у него вот эта поглощающая, пожирающая часть была совершенно колоссальной.

Из-за этого он постоянно нарушал границы, в том числе и в мой адрес, часто просто потому, что он этих границ не знал. Например, он шел по дороге, ему встретились хорошие бананы, он их купил и говорит: давайте мы с вами бананов поедим, я хочу вас угостить. Я говорю: бананы классные, давай поедим банан, но вообще так делать не надо. То есть я мог это выдержать и одновременно обозначить рамку.

Потом был другой эпизод. Он поехал на один из наших первых интенсивов в Болгарии и поселился с одним коллегой, который сейчас один из ведущих тренеров. Он привез с собой чемодан — я не знаю чего, каких-то вещей — ростом почти с него, совершенно колоссальный. Когда позже в домик приехал тренер, он обнаружил, что весь домик заполнен вещами. Тренер тогда уже работал в клинике и сказал ему: так не надо. Давай так: половина домика твоя, половина домика моя, и в моей половине твоих вещей быть не должно. Он ушел на какое-то время, возвращается — в «моей» половине чисто, все аккуратно, а в «его» половине адское переплетение кучи всяких вещей. Это выглядело очень забавно и при этом было очень показательно: человек искренне выполнил инструкцию, но сделал это в своей логике, доведя ее до предела.

На интенсиве было интересно наблюдать, как люди его не понимали и отвергали именно за социальную неадаптивность. Например, было дикое возмущение: лето, Болгария, тепло, а он расселся, ноги раскорячил, «яйца вываливаются». Он говорит: позвольте, это не так, снимает шорты и показывает: это не яйца, это у меня плавки. То есть он искренне пытался соответствовать требованиям, но делал это буквально, прямолинейно, без учета того, как это выглядит и что в такой ситуации вообще принято делать.

Или другое возмущение: «что он делает?» Он, как казалось со стороны, вытаскивает сопли, размешивает в воде и потом это пьет. Люди в ужасе. Он говорит: вы про что? Здесь жара, сухо, у меня сохнет нос, поэтому я мочу водой палец и нос мочу водой, чтобы не сохло внутри. Просто люди обычно так не делают, и со стороны это выглядит дико отвратительно. Работая с этой группой, периодически оказываешься в очень смешных обстоятельствах, потому что местами эти люди совершенно наивные.

Когда их пытаются адаптировать формальным способом, это тоже дает интересные эффекты. Например, трудотерапия — всем известная ориентировка, в Советском Союзе это было широко. Не знаю, сохранилась ли сейчас трудотерапия, но в целом логика реабилитации похожая. Был договор у больницы Кащенко, теперь Алексеевской, и решили группу больных, раз у них хорошие формальные способности, адаптировать так: направлять их на курсы бухгалтеров. Договор подписали, формальные способности есть, все выглядит логично. Но, к сожалению, никто на работе не удерживался дольше определенного времени, потому что нет навыка ловчить, хитрить, «заворачиваться». Прямолинейный бухгалтер, который не умеет хитрить и обходить углы, оказывается никому не нужен. Эти особенности все время приходится учитывать.

При этом они очень интересные и очень правдивые. Никогда не знаешь, в какой момент включится у человека неожиданное прозрение или неожиданное проявление. Пример тоже затертый, но для меня важный. Это было в начале, когда я пришел в клинику. Психологов тогда иногда «для прикола» пугали: посылали к ним больных в остром состоянии, чтобы посмотреть, испугается ли. После студенчества, мол, испугается. А я тоже был безбашенный.

Сидит больной: в углу кабинета кого-то видит, с кем-то переговаривается. Я спрашиваю: какое сейчас время года? Он отмахивается. Спрашиваю: вы давно здесь? Он говорит: не знаю сколько, не имеет значения. Он занят более важными делами. И я уже в догонку, скорее в шутку: как вы думаете, долго ли вы здесь пробудете? Он посмотрел на меня и говорит: меньше, чем вы, доктор. И поэтому, если такие больные говорят: «а вы не болеете случайно? проверьте, возможно, у вас грипп начинается», — это может быть правдой. У них бывают очень ясные, очень точные восприятия и очень точные обратные связи. Это как раз у больных этой группы, потому что есть эффект парциальности.

Вообще то, что касается шизоидности, там бывает много интересного. Я уже упоминал Юрия Федоровича Полякова, своего руководителя. Его работа была о связи между творчеством и шизофренией — тема известная. В одном из направлений этой работы исследовали спецшколы Москвы, математические и физические, и отслеживали выпускников в течение 20 или 25 лет. Статистически было показано, что на порядок больше больных шизофренией, значительно больше обращений практически у всех и так далее. То есть особенности, связанные с креативностью, с творчеством, одновременно связаны и с этой частью. Это про тонкий переход и про то, что было обозначено как актуализация латентных признаков.

Я приводил пример из искусства: из психоаналитических работ того времени был вынесен мотив связи между деньгами, золотом, богатством и экскрементами. И в этом смысле художник вполне целенаправленно помещал на работах какое-то говно — где-то в одном месте, где-то в другом. Это был его талисман, приманка денежная. В результате он действительно был одним из самых богатых при жизни художников, тогда как многие другие известные умерли в небогатом состоянии.

Творчество — и изобразительное, и литературное, и музыкальное — показывает этот переход: когда степень шизоидного спектра расстройств достигает уровня уже шизофрении, серьезной патологии, но при этом сохраняется способность производить, генерировать что-то необычное. То, что Поляков описывал как актуализацию латентных свойств: то, на что не обращает внимания обычный человек, больные шизофренией распознают и актуализируют, то есть обнаруживают. И, например, творческие задачи в среднем больные шизофренией, если нет интеллектуального дефекта, решают лучше, чем средние здоровые. Для них творческие задачи оказываются более подходящим материалом, пространством для деятельности.

Была еще интересная работа про спонтанную адаптацию больных шизофренией. Потом, к сожалению, коллега забросил клиническую и научную работу и ушел в шоу, а жаль, потому что работа была хорошая. Под маркой того, что «собираемся снять психиатрический учет», по архивам выискивали пациентов, которые долгое время не появлялись в диспансере. Среди них, понятно, многие умерли, уехали и так далее. Но обнаруживались и люди, которые были диагностированы точно как больные шизофренией, достаточно серьезные, и диагнозы были поставлены уважаемыми психиатрами — Кербикова, Ганнушкина и так далее. А находили их адаптированными: они много лет не нуждались ни в наблюдении, ни в каких действиях.

Дальше исследовали, каким образом эти люди адаптировались. Особенности были такие: во-первых, это всегда была творческая деятельность. Во-вторых, чаще всего ненормированная. Работой «от сих до сих», по графику, как правило, они не могли толком заниматься. Чаще это была деятельность со сменой дня и ночи. Еще один важный пункт: в течение длительного времени у них был человек, который совмещал обязанности и социального работника, и помощника в душевных вещах. То есть, несмотря на то что скучно, сложно и так далее, он оставался в отношениях, поддерживал отношения с этим человеком.

Причем это не мог быть родитель. Никто из родителей. Иногда братья, но чаще двоюродные: чем дальше родственник, тем лучше. От мамы с папой тут помощи нет, и даже не надо их. Зато были очень интересные супруги, и было несколько случаев, когда именно супруг или супруга оказывались важными. Это связано с безопасностью. Тогда еще один пункт генетики радостно подхватили и обозначили как ассертивность: идея, что «одинаковые гены к одинаковым же генам» выбирают друг друга по похожести. То есть поддерживали такие же, но просто в лучшей ситуации.

Это важный пункт и для перспективы работы. Потому что если у вас не было никаких психологических сложностей в жизни, если вы никогда не сталкивались с внутренне тяжелыми ситуациями и проблемами, и они у вас сейчас есть, то вам в психотерапии делать нечего. Здоровым людям в психотерапии делать нечего.

Есть еще особенность, которая относится к отношениям больных шизофренией и вообще шизоидного круга. Они игнорируют динамическую часть. Поэтому система отношений шизоидного человека устроена так, что он не переживает от того, что рядом нет кого-то. Важно, что у меня хорошие отношения с этим человеком. Нормальная ситуация для шизоида: подружили, вместе провели время, и я записал этого человека в друзья. И вот у меня он есть. А мы не общаемся пять лет, десять, пятнадцать, двадцать — не важно. Мы можем никогда не встретиться, но он есть, все хорошо. Это похоже на «воображаемого друга», хотя там история сложнее: это связано и с дразнилкой, и с сублимацией.

Например, если вы были в музее в Фигерасе, то там экспозиция начинается с рыбацкой лодки, которая вся обвешана презервативами. Свобода нравов в те времена была достаточно сильной, и Дали очень эксплуатировал сублимацию, сексуальное напряжение. В этом смысле Гала имела отношения с другими мужчинами, но не с ним. Он свою энергию направлял в работу. Там это было рассчитано и механически устроено. Механика этих отношений и этих вещей вообще очень интересная.

Если говорить о группе таких людей, то моя позиция как психотерапевта здесь особая. Я в каком-то смысле «не вполне человек» для этого клиента. Я могу находиться с ним в диалоге, но он не способен воспринять меня как целостного. По определению: если у нас есть уровень нарушений личности, то человек вообще не может создать целостный объект. Поэтому мне не нужно стараться «проявляться». Если я во встрече начинаю приносить собственный опыт, оценки, что мне нравится или не нравится, это не помогает, а разрушает контакт. Я нужен как его внутренняя часть. Моя задача не в том, чтобы налаживать с ним продуктивный диалог в привычном смысле: от этого всё только нарушится.

В этом смысле он, в соответствии со своим способом строить отношения, меня «съел». Я — работающий с ним психолог, и это нормально. Мне от этого не плохо, потому что я не боюсь, что меня «сожрали»: я автономно существую, действую и так далее. Эта позиция очень важна. Точно так же важно быть в некоторой степени противоположностью шизогенной мамы. Если шизогенная мама подгоняет, то моя задача — скорее притормаживать. По привычке он будет стараться как можно раньше что-то придумать, как можно раньше что-то сделать, а мне нужно обеспечить столько времени, сколько необходимо, и не торопить.

Иногда при работе с такими клиентами приходится очень сильно контролировать свою пограничную часть. То, что этот клиент не приближается и скорее отгораживается, не означает, что он меня отвергает. Но психотерапевтам с достаточно сильным пограничным устройством работать с такими клиентами тяжело: всё время возникает ощущение отверженности. Поэтому некоторые предпочитают ограничивать число шизоидов в практике: с пограничными им проще. Здесь же это ощущение отверженности — результат аутизма.

Если говорить об аутистических навыках, то, во-первых, они в обществе развиваются всё больше и больше. Людей вокруг становится больше, они разные, многие рвутся к контактам, и поэтому такие навыки оказываются востребованы. Я, например, очень благодарен практике, которая этому учит. Когда у нас были отделения — острая половина и спокойная половина — мой кабинет был в острой части. Идёшь по коридору, и важно ни с кем не зацепиться. Это ежедневная тренировка. В результате приобретаешь отличную способность в разных местах ходить так, чтобы ни с кем ни за что не зацепляться. Это и есть такое аутистическое поведение: можно пройти через рискованное место, где толпа знакомых, но тебя не очень заметили, и ты нормально проскользнул. Это хорошая особенность.

Ещё одна хорошая особенность в том, что после всех экспериментов по коммуникативной перегрузке, и после дальнейших исследований на эту тему, начинаешь больше уделять этому внимания в своей жизни. Понимаешь, что хватит разговоров, что нужна пауза, потому что режим уже не тот. Многому можно научиться. Это хорошая группа, хорошие люди.

Я начал с DSM-IV, но сейчас зачитаю первую часть таблички, потому что она имела для меня большое значение. Она свела воедино все три типа и позволила увидеть разницу между ними у каждого человека. Если у нас шизоидный тип личности, то метапотребность, которая оказывается затруднённой, нарушенной (это я уже потом добавил в табличку), — это метапотребность безопасности и принадлежности. Очень трудно принадлежать к чему-то, к какой-то группе. Можно принадлежать формально, но само ощущение принадлежности слишком опасно. Поэтому безопасность становится основной.

Качество личности здесь — фрагментарность, аутичность, разделённость, парциальность: какие-то качества сильные, какие-то слабые. Дальше, если брать теорию объектных отношений, то характеристики внутреннего объекта такие. Напоминаю: внутренний объект — это сформированная репрезентация первичного другого, к которой потом примеряется всё остальное. Первичный другой — материнская фигура, её особенности я уже описывал. Тогда внутренний объект получается пожирающий или сожранный, одновременно привлекающий и одновременно отвергающий. Амбивалентность заложена в основных характеристиках этого внутреннего объекта, который дальше становится основой отношений вообще со всем любым другим объектом в мире. И мать — пугающая и одновременно привлекающая, одновременно пожирающая и отвергающая.

Незавершённая задача развития здесь — привязанность. Когда есть страх, что в контакте я могу быть разрушен или поглощён, это приводит к тому, что я либо тоже пытаюсь разрушить и поглотить, и отношения превращаются в постоянное испытание. Вообще идея незавершённых задач развития — это психодинамическая составляющая, теория развития, в том числе и в гештальтерапии: всё, что у нас есть сейчас, — результат всего развития человека. На определённых этапах он жил в определённой среде, осваивал определённые формы адаптации и затем пытается применять эти клише, эти штампы. То, что мы имеем, — результат развития. И если в процессе развития одна из задач, например задача умения устанавливать отношения, не была решена, то она остаётся на всю жизнь как нерешённая.

Идеалисты считали, что её можно как-то изменить, и тогда что-то меняется. Но это не так. Есть привычный способ действия, который всё равно остаётся привычным. Как колея: по ней всё наезжено, и риск снова в неё съехать очень велик, что бы мы ни делали и какие бы другие дороги ни прокладывали. Смысл работы в том, чтобы сделать и другие колеи тоже, поддержать другие части. То есть смысл — помочь развиться той части, которая не шизоидная. Не нужно «делать что-то» с шизоидной частью. Если она у человека сильно развита, значит, она помогла ему выжить в какой-то момент. Например, шизоидная или шизофреническая структура личности, которая развивается у ребёнка при шизоидной матери, — это способ выжить в условиях жуткого пожирающего объекта, который одновременно любимый и необходимый для жизни. В соответствии с этим формируется вся система, и разрушать её не надо. Задача — поддержать, сформировать, усилить другую часть, связанную с привязанностью.

Дальше в табличке — избегаемый опыт. Чтобы развиться, нужно выдержать фрустрацию. Чтобы выдержать фрустрацию, нужен сформированный опыт. А избегаемый опыт здесь — уничтожение, поглощение. Человек боится быть уничтоженным, поэтому удерживает дистанцию, уходит от контакта, избегает слияния, избегает эмоционального контакта. Это естественные защитные характеристики.

Например, одна клиентка — интересное сочетание, где очень задавлена пограничность. Эмоциональная часть у неё была настолько задавлена, что в ситуациях экстремальных переживаний она дублировалась психосоматическими проявлениями. Пережить чувство как чувство было слишком опасно. А пережить чувство как болезнь — нормально: тут понятно, что делать.

Пугающая эмоция — ужас уничтожения, несуществования, ужас смерти. Поэтому если обратиться к альбомам творчества душевно больных, творчества больных шизофренией, то там во всех разделах отмечают, что ведущий мотив — изображение смерти в разных вариантах: символическое, реальное, разрушение, смерть и так далее. Это попытка прожить этот ужас.

Основные формы сопротивления — дефлексия и проекция, то есть уклонение. Чтобы обеспечить себе аутистический кокон, нужно сильно развивать способность уклоняться от контактов и взаимодействий, и это может стать автоматизмом. Я ещё не сказал: когда начинали работать, периодически попадались люди, которые считали, что нужно бороться с симптомами. Раз есть симптом болезни — аутизм, значит нужно учить больных быть общительными. Это примитивная идея. Ни в коем случае, потому что аутизация — защита. Другое дело, что защита иногда бывает чрезмерной, но это защита слабой интеграции.

Эти процессы не подразумевают другого. Клиент может расстраиваться, может смеяться, но не для того, чтобы я с ним разделил эти чувства. Он просто сейчас испытывает чувство. Он может быть в ярости, но это не означает, что мне нужно в ответ пугаться или вместе с ним против кого-то объединяться. Ничего подобного. Это аутистические переживания, это его переживания. И если я пытаюсь их разделить, я становлюсь навязчивым.

Любовь у шизоидов в какой форме принимает? Как нежность. Для шизоидов важна именно нежность. А сопереживание, сочувствие, жаление — не надо. Не нужно осторожничать в смысле «ах, ты такой, я буду с тобой осторожно обращаться». Это как раз наоборот. Я это использовал, когда у меня было слишком много клиентов, и некоторые шизоидные клиенты навязчиво пытались прийти. Я соглашался на консультацию, а потом преувеличенно эмоционально сопереживал и, провожая, обнимал. Это было гарантией, что второй раз он не пойдёт.

Таблицу я думаю, что завтра просто сделаем, тогда проще будет видеть. Если речь идёт о шизофрении, о таком устойчивом расстройстве, то шансов мало. Хотя пациент, про которого я рассказывал, сделал немыслимый пируэт: он как будто сан(т)егрировался. В какой-то момент он перестал выкрикивать «как я хочу маму убить» и прочее. И даже в сессии мы в какой-то момент что-то говорили: он рассказывал про старые времена, что-то ему пришло в голову, и он с сочувствием говорит: «вообще и маму жалко». Я просто возмутился: «Ты что такое говоришь? Мы же договаривались, ты шизофреник. Маму жалко ему!» Но действительно произошло некоторое изменение, и в его жизни тоже: он устроился на стабильную работу, сформировал какие-то отношения. Как будто что-то изменилось.

Но я не верю в излечение. Думаю, тут какой-то подвох. Или он тогда был недостаточно шизофреничен, и ошиблись, или это получается имитация. В любом случае нормально, но у меня осталось недоверие к результату, потому что в мою картинку мира это не вписывается. Если степень серьёзная, то ничего не сделаешь. А если степень небольшая, то другие части всё-таки есть, они сформированы, но не функционируют, потому что всю энергию забирает шизоидная часть. Из-за этого остальные части не поддерживаются, не развиваются, как будто не существуют. Поэтому полезно их усиливать.

Не нужно специально выталкивать человека, потому что это противоречит идее аутизации как защитного механизма. Но когда он сам начинает двигаться в сторону привязанности, можно следовать за ним. Например, помогать обнаруживать привязанность и не уходить сразу в страх поглощения от этой привязанности, а какое-то время переживать: да, привязанность есть. Это не плюсы и не минусы, точнее и плюсы и минусы, но это просто то, что есть, и ничего страшного. Это важно поддержать. Такой переход возможен, но, конечно, всё зависит от степени.

Недостойность здесь правда связана с чувством жизни. Если обращаться к немецкой традиции, к дисторциальной, то это Лебенфюля, чувство жизни. Его нет. Поэтому говорили, что настоящие, законченные суициды почти на 100% или на 90% подтверждают диагноз шизофрении. Потому что если речь об обычном человеке, то желание жить всё равно как-то выкрутится. Есть небольшой процент — я забыл точную цифру, порядка 8% — законченных суицидов у тех, кто чаще всего суицидами угрожает, у пограничников, но это по случайности: просто не рассчитали. А здесь как будто нет никаких проблем: если нет защиты, нет чувства жизни, то смерть становится особенно страшной, потому что и жизни-то нет. Поэтому тематика смерти — диагностический критерий. Так же как и агрессия к маме: это тоже косвенный показатель, что тут что-то такое.

Пожалуй, более или менее по шизоидности, по шизоидной составляющей я изложил.