48. Линенко Максим. Теория поля Курта Левина. 2013.

Я не рассказываю случайных правил. Для меня принципиальны некоторые положения. Мне кажется, что теория гештальт-подхода с теми конструкциями, которые у нас есть и которыми мы пользуемся, может опираться на теорию поля, но не брать ее целиком. Скорее опираться в каких-то ключевых местах. Поэтому мое отношение к теории поля Курта Левина — это заимствование идей, которые могут обеспечить встроенность гештальт-теории: чтобы наши конструкции были хорошо уложены между собой, связаны и интегрированы.

Первая идея, которая для меня важна, — это идея Курта Левина о переходе с аристотелевского способа мышления к галилеевскому. Для меня это еще и как-то связано с восточной философией. Мне интересно рассматривать явление только в том контексте, в котором оно появляется, и говорить о том, что предмет, с одной стороны, делает контекст, а с другой стороны — контекст делает предмет. Это всегда встреча, которую нельзя разорвать: она существует только так.

Например, чайник с чаем в китайской чайной присутствует только в китайской чайной. Если вынести его на улицу, он станет просто предметом, который притягивает внимание, или тяжелой штукой, которой можно, например, двинуть себе место в автобусе, потому что в нем кипяток. Вынесенный из ситуации, он перестает обладать теми свойствами, которыми обладает в контексте, где появляется. И точно так же китайская чайная без чайника тоже не имеет смысла: это просто помещение, но без предмета, который делает ее чайной, ее как будто не существует. Такой способ мышления о взаимосвязи предметов — не причинно-следственный, а системный. И тогда получается, что клиент существует только в контексте терапии, и терапия существует только в контексте терапии.

При этом, когда мы говорим о принципе «здесь и теперь», мы имеем в виду мгновенный срез, в котором присутствуют и прошлое — в виде структуры ситуации, и будущее — в виде динамики в этой ситуации. Мы не отменяем причинно-следственные связи и не отменяем вопрос «почему», потому что «почему» дает ответ о том, какова структура сейчас. И мы не отменяем вопрос «зачем», потому что «зачем» дает понимание, как развивается ситуация и какова динамика ее развития. Без принципа «здесь и теперь», который тоже сформулирован в теории поля, мы не можем видеть ситуацию в ее полноте.

Следующий принцип, который сформулирован Куртом Левиным и который, как мне кажется, важно усваивать участникам гештальт-программы, — это принцип сингулярности. То есть неповторимость и невоспроизводимость момента в силу его уникальности и течения времени. Мы никогда не вернемся на 10 секунд назад, на 5 секунд назад — никогда. Вчерашние фигуры сегодня не работают. У нас снова есть только «здесь и теперь», и оно описывается в целостности и совокупности именно исходя из принципа сингулярности.

Еще один принцип. Курт Левин, на мой взгляд, не зря раскритикован за физикализм, и в этой части я присоединяюсь к официальной критике. У него была хорошая идея, которую он потом сам же испортил. Речь о побудительности: каждый предмет или явление в среде обладает набором характеристик, которые для меня оказываются в той или иной степени побудительными к какому-то действию. Потом он заменяет это термином «валентность» и пытается представить в цифровом выражении — и тут начинается физикализм, который для терапевтического процесса не очень полезен, потому что мы уходим от качественного описания к количественному.

Если оставаться на уровне качественного описания, побудительность можно использовать как объяснительный принцип. Например, у стула есть «сидельность». Я захожу, и он такой сидельный: он для этого сделан. А у меня может быть потребность посидеть после того, как я устал. И сидельность стула и моя потребность посидеть встречаются. Тогда стул, находясь в среде, где я оказываюсь, начинает обладать определенной степенью побудительности.

В этот момент диван с его «лежальностью» или стол с его «писальностью», авторучка с ее «писальностью» не обладают для меня такой побудительностью. Я могу их замечать, но в динамическом отношении, в напряженной системе отношений, я буду в большей степени со стулом — из-за его сидельности и моей потребности — чем с диваном из-за его лежальности и отсутствия у меня потребности полежать.

И еще: оказываясь в поле, мы всегда оказываемся в системе связей разной степени напряженности между элементами этого поля. Это соотношение напряженных связей тоже динамическое и складывается из наличия в среде каких-то ресурсов и наличия во мне каких-то потребностей. Потребности могут быть такими, что в среде нет нужного ресурса, и тогда я могу переназначить среду и сказать, что там есть этот ресурс — по типу проекции. Или я буду выделять ресурс в поле в силу особенностей восприятия. Так в моей голове складывается стройная картина.

В итоге поле сингулярно: каждый момент «здесь и теперь» — это уникальное сочетание факторов и феноменов в уникальной конфигурации побудительностей, в которой я оказываюсь, и моих потребностей. И в зависимости от уникальной конфигурации моих потребностей на данный момент я могу относиться и обращаться с полем так, как диктует мне набор моих желаний.

Мне кажется, когда эти принципы усвоены именно как принципы, они становятся основополагающими для того, чтобы потом строить работу с группой или с клиентами. Они тесно пересекаются с фундаментальными принципами гештальтерапии — холизмом, реализмом и гравитацией. Нужно ли здесь простраивать эти связи — в целом понятно, можно двигаться дальше. Так теория поля присоединяется к гештальтерапии не на уровне компиляции или простого называния, а на уровне взаимосвязи теоретических конструкций гештальта и тех конструкций, которые предлагал Курт Левин и которые мы можем у него позаимствовать.

Всю теорию Левина мы взять не можем. Мы можем выбрать то, на что действительно можем опираться в терапевтическом процессе. У Курта Левина есть недостаток и парадокс, который для меня пока остается вопросом, и я не очень понимаю, как он разрешается.

Недостаток связан с формулировкой «поле организм-среда». Когда мы говорим «среда», это название не обладает достаточной дифференциальностью и описательностью, чтобы применять его к группе или к индивидуальной работе. Если сослаться на Бахтина как на философскую основу, есть первый предел и второй предел. Первый предел — это предмет, который может быть познан односторонним актом со стороны человека. Если вместо предмета оказывается человек, как второй предел, то он никогда не может быть познан односторонним актом со стороны другого человека, потому что он обладает непоглощаемым ядром. Познание происходит только при определенной степени самораскрытия и самоприсутствия, при встречной интенции со стороны другого человека.

Если мы говорим, что организм взаимодействует со средой, то мы сводим все, что находится за пределами меня, к одному названию, которое не отражает сложности ситуации, где есть первый предел и второй предел. Поскольку я не могу выйти за пределы себя и обнаружить себя во взаимодействии со средой, я всегда нахожусь в себе и всегда с ней взаимодействую. Поэтому поле организму недоступно, организму доступна только среда. А формулировка звучит как «поле: организм-среда». Получается, организм внутри поля не может видеть поле.

Когда появляется терапевт, он становится еще одним организмом — и он тоже никогда не видит поле. Когда я сижу в группе, я становлюсь еще одним организмом — и я тоже никогда не вижу поле. Поле может видеть только кто-то «там», условно Нуборг или Курт Левин, который смотрит на это со стороны. Но мы не знаем, что он на нас смотрит. Как только он появляется здесь, и мы понимаем, что он смотрит, он становится таким же организмом. Поэтому формула «поле-организм-среда» содержит этот парадокс. Для меня он пока неразрешим.

Если обратиться к Левинасу, там есть диалог о присутствии Бога: мы знаем о его присутствии. То есть мы можем занять некоторую метапозицию и находиться как бы со стороны: я вроде организм, но как терапевт, как ведущий группы, псевдо оказываюсь «за пределами». Но на самом деле, поскольку я все равно организм, взаимодействующий со средой, эта метапозиция — некоторый самообман. Я целиком здесь не нахожусь и целиком там не нахожусь. Это эготизм. И находясь там, якобы наблюдателем, я всегда ангажирован какой-то своей идеей. Тогда ценность моей субъективности и моя честная способность отказаться от идеи, что я объективен, а также честность моего полного присутствия дают возможность развертываться процессу. Но к этому трудно применять формулировку «поле организм-среда».

Я мыслю так, что главной единицей анализа гештальтерапии является контакт. Если не поэтизировать, контакт — это операция обмена со средой. И тогда появляется необходимость различать среду, содержащую первый предел, и среду, содержащую второй предел. Здесь хорошо ложится структурно-динамическая идея, но только если не делать ее главной: она описывает условия, в которых операция обмена со средой состоится. Главной остается операция обмена.

Я зачем-то сюда пришел — чтобы что-то рассказать. Я смотрю: вроде слушают. И этот обмен происходит. Но он происходит только если удовлетворены метапотребности: нам безопасно, есть некоторый уровень близости, достаточный, чтобы делать то, что мы делаем, и есть некоторая свобода обращения. Я могу спокойно говорить и относительно свободно себя чувствовать. Вы готовите вопросы и тоже свободно себя чувствуете.

Операция обмена со средой, с одной стороны, продиктована моими потребностями и возможностями: я могу оперировать только определенным способом. Добыть воду в лесу и добыть воду в городе — разные способы. В городе не обязательно пить воду из лужи: можно подойти и купить. А в лесу, как ни суй монетки в будку, ничего не будет. Средовые условия задают мой способ обращения. Но я могу быть ограничен в своих способах обращения со средой: нет денег — придется, условно, сплясать кому-нибудь, чтобы дали воды. Я выбираю то, на что способен, чтобы обходиться с этой средой. Пример с водой — это про операцию с первым пределом.

Когда речь заходит о людях, о трансферентных характеристиках, о переносах и контрпереносах, все становится гораздо сложнее. На этом я остановлюсь. Графически я пока не понимаю, как это изображать. Возможно, потом, через вопросы, получится что-то нарисовать. Дальше у нас время вопросов.

Меня спрашивают: есть ли у меня какие-то настоящие способы преподавания этих принципов, и что значит «преподавать эти принципы как принципы», а не просто так. В первую очередь я стараюсь этими принципами жить. Это, мне кажется, самое главное. Какое-то время участникам удается пожить со мной, конечно, не все время. Я про это говорю. Я не люблю упражнения, поэтому для меня это скорее уровень взаимодействия: с одной стороны, теоретическая часть и понимание, с другой — разговоры. И самое главное — встреча. Моя встреча с другими людьми.

Дальше вопрос про историю о том, что кто-то сверху может видеть поле, и как это связано с супервизией. Получается так: включенная супервизия, очная супервизия исключает эту ситуацию. Заочная супервизия тоже исключает. Приходит к тебе терапевт — вы становитесь друг для друга двумя организмами. Теперь условно каждый для вас является средой для другого. Но в то же время вы формируете новую среду. Есть история про его терапию, и он эту историю сюда принес. Здесь нет клиента, здесь есть рассказчик про клиента. Здесь не происходит терапия, здесь есть рассказчик про эту историю. И если бы на вас мог посмотреть кто-то со стороны, он бы сказал, что это новое поле, которое здесь организовано. А ты не можешь видеть это поле, и ты не видишь, как они работают. В этом смысле и возникает тема наблюдателя «сверху».

Когда мы в прошлый раз говорили про интерактивный цикл контакта, мы привычно описываем цикл контакта клиента и цикл контакта терапевта. На мой взгляд, это недостаточное описание, потому что циклы контакта терапевта и клиента — это кирпичики, из которых строится общий цикл контакта. Цикл контакта может быть только общим, потому что контакт — это операция обмена. Я не могу сам с тобой обменяться.

То, что внутри меня медики называют обменным процессом, в строгом смысле не обмен, а присвоение. Я что-нибудь съел, ферменты начинают работать, происходит дифференциация, ферментация, превращение — митохондрии, АДФ, АТФ. Это процесс присвоения, а не обмен, хотя они называют это обменным процессом. А процесс обмена — только между. Значит, и цикл контакта тоже может быть только между: когда я что-то вкладываю в процесс, и другой что-то вкладывает.

Если пытаться графически изображать, это выглядело бы как две кривые цикла контакта: одна, например, проходит под волной возбуждения, другая — над волной возбуждения, и между ними как-то ходят «палочки». Но это неудобно: весь процесс в комиксах не изобразишь.

Меня уточняют: интерактивный цикл контакта недостаточен для описания природы? Нет, он как раз достаточен. Недостаточно описания двух индивидуалистических циклов контакта. Если мы говорим: у терапевта такие механизмы прерывания, у клиента такие механизмы прерывания — этого мало. Нужно смотреть, как это встречается между собой. И мне не нравится термин «интерактивный». Я бы сказал «интерсубъектный», потому что интерактивность — это про нажимание кнопочек и ответ.

Возникает вопрос про наблюдение и поле: если камера встроена так, что все члены группы её не видят, и кто-то сидит у монитора и наблюдает, то можно ли то, что он видит, называть полем. Правомерно называть это полем, но важно различать «видение поля» и «объективные отношения». Наблюдатель видит поле в силу собственных «степеней», то есть субъективно. Тогда появляется уточнение: почему этот субъект не считается включённым так же, как участники? Потому что он не влияет на происходящее, а участники влияют. При этом наблюдатель всё равно может «подключаться» к происходящему через своё внутреннее переживание того, что он наблюдает, и внутри себя становиться частью общего процесса, но это включение не меняет ситуацию для остальных: влияние остаётся односторонним — он включён для себя, но не как фактор поля для группы.

Дальше задают вопрос о сути гештальт-терапии: это проработка цикла контакта клиента или исследование общего цикла контакта. Ответ: это исследование общего цикла контакта, который неизбежно включает цикл контакта клиента и цикл контакта терапевта. По сути, это исследование процедуры обмена. Если говорить про отношения, то отношения — это серия контактов. На разных этапах они по-разному организованы. В долгосрочной терапии каждая встреча — это операция обмена, контакт, и терапевт с клиентом создают эту операцию обмена каждый раз заново. А отношения — это именно серия таких операций.

Отдельно подчёркивается, что вопрос наблюдения поля принципиален, и приводится аналогия с физикой. Там тоже принципиально, можно ли «видеть поле» и что именно мы видим в итоге. Вспоминается пример про исследования света: как он ведёт себя — как частица или как волна — и что в зависимости от того, чего хотел исследователь, свет «так себя и вёл». При этом делается оговорка: в физике пусть специалисты разбираются сами, но сама методологическая проблема наблюдателя и наблюдаемого здесь важна.

Затем появляется вопрос про непереводимое слово awareness и его соотношение с consciousness, в контексте соотношения статистического инструментария, понятийного аппарата и полевого, левиновского подхода. Предварительный ответ формулируется так: awareness и consciousness включены в один и тот же парадокс. Будучи организмом, взаимодействующим со средой, я нахожусь в процессе и могу to be aware. Но когда я начинаю называть происходящее, вербализовать, это становится consciousness.

Если говорить о ценности холизма, то хорошо, чтобы в человеческом опыте было и то и другое: чтобы я воспринимал что-то действием, а также называл, распознавал, корректировал; чтобы я распознавал, что именно я делаю и как это происходит в среде, и чтобы хорошо работали аппараты обратной связи. Это описывается как желательная целостность: не только переживать, но и уметь осознавать и регулировать.

Со стороны группы звучит попытка рабочей формулировки: всё, что невербализуемо, — это awareness, а всё, что вербализовано, — это consciousness, потому что вербализованное можно передавать кому-то ещё. Дальше участницу просят озвучить свою позицию, «в чём твоя сущность», но она отвечает, что не готова сходу: ей непонятно, где именно «сущностная точка» и с чем сопоставлять услышанное, в том числе упоминается «теория Кули» и «свой доклад», но сформулировать сразу не получается.

После этого звучит позиция другого участника: поле мы видеть не можем. Как только мы что-то увидели, поле «кончается» и появляется феномен. Поле описывается как исполнение неопределённости, как ситуация, которая определяет возникновение определённых феноменов в отдельном человеке, в жизни или в терапевтической сессии группы, в определённый момент, когда возникает неопределённость. Парадоксально, что поле организации всегда ускользает: как в физике, где кто-то «видит уже частицу», а в самом поле видят только момент проявления поля, видят конвергенции.

В ответ предлагается различение: полностью видеть поле «как Господь Бог» мы, конечно, не можем. Но мы можем описывать его в разной степени неточности, субъективности и даже бестолковости — то есть приближённо, но всё же описывать. Упоминается формулировка Левина: теория поля — это математический метод описания психических феноменов. Далее намечаются «три уровня»: поле как поле восприятия, которое исследуют гештальт-психологи; поле «организм–среда» как восприятие моего взаимодействия; и уровень, где терапевту важно, что человек не может воспринимать себя «как Господь Бог», но всё-таки может воспринимать себя как-то, и это «как-то» уже имеет значение для работы. Завершается тем, что пробовали, но «не получилось», оставляя тему открытой.